Часть первая, она же последняя.
4 декабря 2021 г., 23:59
Примечания:
О вреде наркотиков и о собственной тупости.
«Бывают же хорошие дни», — именно так думает Матс на протяжении всей пятницы. Его расписание забито до предела, в нем нет даже намека на свободное окно в пару минут. Тренировка, занятия, поесть, занятия, снова тренировка, домашка, сон — все как у всех, ничего особенного. Ребята, собранные здесь, в Алфее, со всех уголков земли, кажутся ему нереальными супергероями, на них хочется равняться, соответствовать, быть таким же крутым. И это желание раз за разом все больше приводит к тому, что сон постепенно начинает заменяется очередной ночной пробежкой, домашкой или чтением, ведь ему вдруг начинает казаться, что он недостаточно хорош, как хотелось бы, а значит надо опять попытаться прыгнуть выше головы, ведь все кажущееся нам невозможным на самом деле возможно, если, конечно, сильно в это поверить. Иногда в голове мимолетно проскальзывает мысль, что все это как-то неправильно, больше похоже на отчаяние, постепенно перетекающее в синдром отличника. Это просто давно придуманный образ, чтобы было проще понимать поставленные самим собой для себя же четкие рамки дозволенного.
Как-то Вишес услышал фразу: «Важнее казаться, а не быть. Потому что рано или поздно мы все становимся теми, кого играем. Потому что никому не важно, кто ты есть на самом деле.» Только вот почему-то никто не счел нужным предупредить его о самом важном: чем больше предпринимаешь попыток «казаться», тем сильнее стирается грань понимания самого себя. И понять где же ты среди всех этих ролей становится практически невозможно, как и перестать чувствовать разрастающуюся черную дыру глубоко в сердце, пожирающую твою личность, чувства, эмоции. Возможно, ему стоило уже давно обратиться за помощью, но мысли обо всем этом выходят из-под контроля только иногда. «А сегодня вполне хороший день, даже приятный», — именно так думает Матс, сидя на улице в 4:30 утра, отвечая на пришедшее сообщение.
[00:45] Мудло: йоу чувак че как, сто лет не виделись, давно тебя не слышно. Буду на выходных проездом в твоих краях, может увидимся?
[4:36] Вы: не знаю.
[4:47] Вы: Можно, наверное, но без лишней хуйни, я завязал, ок?
Наверное, ему стоило удалить этот номер давным-давно, как и все в этом телефоне из того запутанного и слишком сомнительного периода жизни, но почему-то все еще не получалось. Наверное, ему стоило ответить «нет» или лучше вообще ничего не отвечать, но именно в тот момент захотелось поверить в способность людей меняться и выползать из бесконечного водоворота жизненного дерьма, ведь он же когда-то смог. Ведь когда-то он считал этого человека одним из своих самых близких в том отвратительном окружении, в котором пребывал ежедневно, в котором никто не задумывался о своем настоящем и будущем, потому что тогда для каждого из всех них настоящее казалось слишком невыносимым, а будущее… Будущего для этих ребят вообще не существовало. И сейчас, в конкретную данную минуту, Матсу, сидящему здесь в 4:30 утра, хотелось отчаянно верить во что-то хорошее, светлое и достаточно нескончаемое, чтобы успеть насладиться этим. Поэтому ему так легко удается заглушить в себе тревожные мысли, что ничего хорошего из этого явно не получится, прошлое должно оставаться всегда в прошлом, особенно если отчаянно пытаешься забыть его.
В голове парня, уже давно нуждающейся в полноценном и здоровом сне, проносятся скомканные воспоминания, от которых хочется разобрать себя полностью, залезть в каждую клетку, еще способную хранить бесконечные образы рыдающей над ним в больнице матери, будто он уже давно мертв. Залезть, чтобы схватиться покрепче за все это и раз и навсегда выдрать из сердца, мозга, души, смять и сжечь синим пламенем с черным дымом, чтобы действительно навсегда. Согнувшись практически пополам и оперевшись локтями в колени, Матс трет уставшие глаза ладонями в попытке выбраться из уже порядком поднадоевшей за последнее время рефлексии, очистить голову до желаемой ясности. Он больше не хочет думать обо всем этом, просто не может.
Думать рационально вообще в последнее время становится все как-то сложнее.
Когда Вишес подходит к бару по указанному в сообщении адресу, то какое-то время просто не решается зайти внутрь. Охваченный нарастающими сомненьем и тревогой, пытающийся спрятать от самого себя в карманах толстовки сжатые в кулаках трясущиеся пальцы, он просто стоит и смотрит в подсвеченные теплым светом окна и надеется успокоить себя тем, что после этой встречи сможет закрыть самый большой гештальт, преследующий его на протяжении всех этих лет в страшных кошмарах. В тех самых, где снится кромешный мрак, разъеденные слезами глаза матери, разочарованный и злой взгляд отца и отрывки слов врачей что-то про смешение запрещенных веществ с алкоголем, отравление организма и возможную передозировку. Обычные кошмары, после которых реальность бьет настолько резко, что вскакиваешь с кровати в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем, и не знаешь, куда себя деть. В них у врачей еще ни разу не получалось вытащить его из этой темноты.
Перед тем, как покинуть Зенит окончательно и сделать первый настоящий осознанный шаг в сторону сотворения своего будущего, Матсу пришлось уничтожить в себе все живое. Что-то вроде огненного феникса, которому нужно сжечь себя, чтобы переродиться из пепла, исцелиться. Ему пришлось отказаться от всех своих убеждений и морали, перекроить себя полностью. Только перед этим никто не учел, что он не птица из глупых детских сказок, а давно запутавшийся и потерявшийся глубоко в себе подросток, у которого мир рушится перед глазами, который сам загнал себя в это болото из грязи, а когда понял, что наделал, оказалось уже слишком поздно, чтобы суметь вылезти из него без весомых последствий. А в болоте его уже основательно повязали чудовища своими клятвами, угрозами, обещаниями, легендами о: «Мы не такие как все, нас не хотят понимать, только менять под себя, чтобы удобными были, слышишь, мы не нужны им такими, никому не нужны», и тянут вглубь за собой туда, где темнота пожирает любой попадающий в нее свет полностью, без единого шанса на обратное возвращение. А в болоте, на самом дне, чудовища, которые знают, что умирают грязно и отвратительно, и от того насколько сильно им не хочется исчезать в этой грязи в одиночестве, забытыми и брошенными всеми, они крепко-накрепко хватаются за таких же потерявшихся детей как Матс, всасывают их как трясина и топят, чтобы подохли вместе с ними.
***
— Ну и зачем я здесь? — Вишес стоит в просторном кабинете дяди, брата своей матери. Матери, которая слишком устала тащить на себе все то дерьмо, которое ежедневно вываливалось на нее ненавистными ей сплетнями уже ото всюду. Учителя, соседи — все они, обычно безразличные и равнодушные к проблемам окружающих, к его проблемам, вдруг зачем-то обязали себя считать должным рассказывать при любой удобной возможности про ее сына, связавшегося с компанией состоявшихся наркоманов и уголовников. А она верила во все отговорки и оправдания до конца, или, скорее, хотела верить во что угодно, притворяться слепой и глухой, лишь бы не видеть и не слышать, как ломается данная ею же жизнь. — Тебя отчислили, как только узнали, почему ты попал в больницу. Но если сдашь своих дружков, то я договорюсь со всей администрацией, чтобы произошедшее не попало в твое личное дело. — Я че, так на крысу по-твоему похож? — В данный момент похож только на тупого. Не понимаешь, что та репутация, какой ты сейчас располагаешь, ни одному хорошему учебному заведению и уж точно ни одному работодателю не нужна? Они стоят и молчат. Какое-то время дядя смотрит на Матса с таким выражением лица, с которым обычно смотрят на законченных придурков, недоверчиво, с напряжением, перетекающим в мягкое понимание, потом он кивает сам себе и шагает навстречу парню. — Знаешь, раньше ты был обычным трудным подростком, который не может понять, что же ему нужно от этой жизни, отличить черное от белого. А сейчас превращаешься в настоящего ублюдка, недостойного своих родителей, которые дали тебе все: любовь, заботу. Они жизнь тебе дали, а ты все не знаешь, как просрать ее поинтересней. Так теперь ещё и торчком решил стать. Так держать, парень. Такими темпами от тебя не только все школы Зенита откажутся, от тебя мать родная откажется, если уже не отказалась. — Да пошёл ты, я не ублюдок! И я не торчок. — слова, которые эхом разлетаются по всему сознанию, отдают тупой болью, как и плечо, в которое вцепились крепкие пальцы и с силой развернули на 80 градусов к небольшому зеркалу, висящему на стене в кабинете. — Скажи это ему, парень, а не мне. — дядя тычет указательным пальцем второй руки в расплывчатый силуэт в зеркале, а потом разворачивается и идет к выходу. А парень в зеркале все больше становится похож на призрака, на самовлюбленного тупого мертвеца, потому что какой здоровый человек в своем уме будет заниматься медленным самоубийством, заставляя тонуть в мучениях не только себя, но тянуть за собой всех спасающих. Матс дает себе три секунды на то, чтобы взвесить все за и против, переосмыслить прожитую впустую жизнь. Три секунды, больше и не нужно, ведь с каждой новой дышать становится сложнее и мертвая хватка болотных чудовищ, тянущих за собой на дно, ощущается все сильнее. — Я же еще не все проебал? Я же все еще нужен им? — Ненужным не предлагают шанс на спасение. Если бы твои родители решили избавиться от тебя, то сдали бы сразу в рехаб, а не заставляли меня нянчиться с тобой, — дядя останавливается за порогом кабинета. Он выглядит слишком наигранно-серьезно, как будто хочет одновременно припугнуть и намекнуть, что понимает абсолютно все происходящее в разрушающемся сознании парня, как будто говорит: «Мы с тобой одной и той же породы, поэтому ты стоишь здесь, передо мной, а не перед каким-то психологом, который с удовольствием нассыт тебе в уши за папины деньги что угодно. Я смог когда-то вылезти из ямы, которую так долго копал под собой, и ты сможешь, но только если действительно сам этого захочешь». И в какой-то момент Матс начинает видеть в отражении его глаз себя слишком четко и ярко, как не видел, кажется, очень давно. — А тебе дали шанс не только на собственное спасение, тебе дали возможность помочь спасти таких же несчастных и глупых детей как ты. — Там есть один пацан… Короче, зовут Ливей, не надо его… И это, они мне не простят всего этого, ты же понимаешь? — Ты помогаешь мне, а потом я помогу тебе, договорились? — Ага. — произнося все это вслух, Вишес понимает, что жирно перечеркивает все исписанные страницы своей жизни с одной единственной надеждой — начать все заново со следующей, только уже чистой.***
В баре оказывается не слишком много людей, но Вишесу так даже комфортнее. Он жмет Ливею руку при встрече и отмечает себе, что тот выглядит вполне прилично, а это значит, что у них двоих вроде как все должно быть хорошо. Какое-то время они болтают ни о чем, как обычные знакомые, которые не виделись несколько лет и внезапно встретили друг друга на улице. Знакомые, которые говорят куда-то в пустоту, лишь бы окончательно не задохнуться в густеющей и давящей атмосфере, полной неловкости, нежелании делиться друг с другом ничем личным. Эта атмосфера — идеальное место для зарождающегося в Матсе чувства беспокойства. Закон Мерфи — шутливый философский принцип, который формулируется следующим образом: «Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так». Когда Вишес впервые прочитал об этом законе, который еще часто называют законом бутерброда, всегда падающего маслом вниз, то просто посмеялся, потому что это слишком очевидный и логичный бред от бородатых дядек, не знающих, быть им или не быть. Прочитал и забыл — очередное бесполезное знание из очередной бесполезной статьи. Или думал, что забыл. «Если существуют два способа сделать что-либо, причем один из них ведет к катастрофе, то кто-нибудь изберет именно этот способ». Вишес с каждым днем все больше становится уверенным в своем безупречном умении изобретать. — Может покурим? — Ливей нервно ерзает на стуле и крутит пачку каких-то дешевых отвратительных сигарет бледными погрызанными пальцами, а у Матса взгляд припечатывается к покрасневшим пятнам и расчесанным царапинам на обеих руках, имеющих неестественный серо-зеленый оттенок. — Не курю, бросил. — он действительно уже давно бросил большинство своих привычек прошлого, но предложение перекурить как-то само вылетает из старого приятеля в самый подходящий момент, в тот самый, когда ты не слишком пьян, но уже податлив и расслаблен и тело твое требует расслабиться еще больше. — Прям как в старые добрые времена, да? Ты помнишь, как все тогда было, друг? Слишком… беззаботно что ли… Они стоят на улице возле бара и, кажется, оба до сих пор не до конца понимают, что делают тут вдвоем. Или не понимает только один Матс, потому что если отодвинуть всю мишуру в виде пьяной расслабленности, стремительно заполняющей каждую клетку его мозга, где-то вдалеке будет маячить отчаянный страх, пытающийся докричаться до него самого: «Ну же, смотри внимательнее! Видишь, перед тобой кукла с черными дырами вместо глаз! Да он же фарфоровый, вон, уже на трещины раскалывается. Ты же видел таких, ну же, вспоминай». А у Матса вспомнить от чего-то не получается, он видит только размытые образы треснутых поломанных людей, пропадающих в мутной трясине. И образы эти все несутся и несутся в голове как карусель, да так быстро, что начинает уже порядком подташнивать. — Да, беззаботно — не то слово… друг, — Вишес хмурится, качает головой в тщетной попытке разогнать свои мысли по местам, запереть их хотя бы ненадолго в темной комнате, чтобы успокоить, прямо как неугомонных попугаев, и берет в руку протянутую ему сигарету. Дальше относительно четко он помнит только первые 20 минут, потому что расслабляет его окончательно и слишком сильно, а потом что-то происходит в его голове, будто вспышка, настолько яркая, что напрочь выжигает из воспоминаний следующие несколько часов. Первое, что видит Матс, когда его глаза с усилиями приоткрываются — слишком бесцветное небо. Первая ясная мысль, которая появляется в голове: «Это что, смерть?», и вторая: «Нет, не она. Жаль». Есть еще третья, где-то там, существующая сама по себе: «Скорей всего эта сука подсунула мне что-то в сигарете», но для него это уже не имеет никакого значения. Майор Эдвард Мерфи утверждал: «Если существует два способа сделать что-либо, причем один из них ведет к катастрофе, то кто-нибудь непременно изобретет этот способ». Эдвард Мерфи был инженером на базе ВВС и оптимистом. Матс же искренне считает себя законченным придурком и реалистом, а эти выходные — апогеем своей изобретательности. Давно он не ощущал себя таким пустым, поломанным и беспомощным, загнанным в угол от позорного страха. Его реальность, так тщательно выстроенная с нуля и оберегаемая от необратимого разрушения, от человеческого ада кромешного, снова дала трещину. Достаточную, чтобы сквозь нее чудовища со дна протянули мертвые исколотые руки и вымазали грязью недавно очищенную душу. Вишес сильно зажмуривается, пытается избавиться от гула в ушах и давящего ощущения в висках, хочет пошевелиться, но любые движения отдаются резкой болью по всему телу. Ему кажется все это очередным тупым сном, надо просто проснуться и прийти в себя. Только вот во снах обычно не бывает так больно. Какое-то время он предпринимает попытки понять, когда же все опять успело пойти по пизде. Перед глазами все те же, уже конкретно надоевшие пятна в виде картинок его жизни, но уже настоящей. Той самой, которая началась с того момента, как дядя впихнул его в Оппозитус, и когда Матс решил себе доказать, что прыгнуть выше головы — это не так сложно, даже легче легкого, проще простого. Почему-то, глядя на небо, он вспоминает обо всех ребятах, с которыми смог познакомиться, об ориентировании, приближающихся экзаменах и о Поль. Думает: «Влюбляться в кого-то — это тупо, ты в курсе?» И: «Видимо, ты тупой.» Вишес лежит так еще пару минут, ощущая усиливающуюся головную боль и накатывающую волнами тошноту, а потом в памяти проносятся флешбеки слишком рваными событиями, чтобы из них можно было составить полноценную картину произошедшего. Когда они с Ливеем заходят обратно в бар, Матс пытается собрать всю свою оставшуюся адекватность воедино, потому что с каждой секундой мир становится все более мутным и тусклым, хочется домой, лечь спать и никогда не просыпаться. Вот он вываливается на улицу, чтобы хоть немного прийти в себя и понять что за хуйня с ним происходит и когда отпустит, потому что сердце начинает колотиться слишком быстро, настолько, что дышать тяжело, а приятную расслабленность медленно вымещает нарастающая паника, непонятно откуда взявшаяся тревога и тот самый страх, который пытался предупредить его о чем-то очень важном. Там, облокотившись о стену в небольшом переулке рядом со входом, но подальше от людей, ему хочется только отмотать время назад и въебать себе, потому что сильнее чем сейчас, можно ненавидеть только того курящего у входа себя. В том переулке Матс впервые за долгое время так остро чувствует запах гниющего болота и видит реальные очертания чудовищ, которые не собираются пропадать как в его снах, если сильно потереть глаза. Он уверен, они пришли за ним, чтобы превратить в одну из своих очередных фарфоровых, сломанных, уже никому не нужных кукол, утащить с собой навсегда. — Прям как в старые добрые времена. Будто и не расставались никогда с тобой. — расплывающиеся силуэты окружают парня со всех сторон, не давая шанс на побег. А потом Вишес чувствует, как кто-то слишком неожиданно сжимает в кулаке толстовку на груди, тянет на себя и впечатывает в стену, настолько слишком, что весь воздух мигом выходит из легких. — Ну прям встреча бывших кидал. Как дела? Думал, уебок, что можешь сбежать от нас, а мы типа простим все тебе? — чья-то рука с правого бока подхватывает его за воротник и тянет силой наверх, толкает вперёд подальше от людей в сторону двух светящихся огней в темноте. Огнями оказываются две слабо горящие фары убитой в металлолом местами поржавевший машины, в которую его заталкивают. — Э, ау, слыш, ты вообще в курсе, что троих наших посадили? Из-за тебя, сука. Тебя разве не учили, что сливать своих — последнее дело? Так мы научим. Матс тяжело сглатывает, слышит эхом отовсюду тупой смех, чувствует на себе мертвую хватку и пытается думать: «что же это за нахуй-то такой» и «прости меня, мам, наверное я действительно ублюдок». — Готов извиняться за подставу своих, продажная шлюха? Думал, слить наших папочке и все забудут, какой ты мусор и простят тебя? — Тебя предупреждали, что если вступаешь в круг, то выход назад только один — на тот свет. У тебя ща будет последний шанс признать свои ошибки, уебок, не проебись. Придется, конечно, какое-то время поунижаться, но ты сам во всем виноват. Вишес не видит, кто говорит, он вообще уже мало что способен видеть и слышать, думает только: «Не собираюсь я возвращаться в это дерьмо. Я никогда не был вам своим». Ещё он думает, что по-хорошему надо бы сгладить ситуацию, вылезти из этого дерьма хотя бы живым, а уже потом решать, что делать. Но получается выдавить из последних сил только хриплое: — Вы че, реально нихрена не понимаете? Они же манипулируют вами, влезли в голову, поселились там уже основательно. Им только бабло от вас надо и товар сбыть побыстрее. И чтоб замену себе нашли, когда подохнете. Такой вот круговорот херни, вечный двигатель. А вы и рады верить, как конченые идиоты. — Вишесу становится смешно от невероятной абсурдности ситуации, в которую он сам себя загнал. Ведь понимает же, что этим уже ничего не поможет, эти уже наглотались болотной грязи, захлебнулись ею полностью. — Знаете что, пошли нахуй. Все. Я и на вас могу рецензию накатать, мне не сложно. У него не получается вспомнить точно, но, наверное, на этом моменте его выкидывают из грязного воняющего салона посреди автотрассы на дорогу, машин почему-то вообще не слышно. Первый удар прилетает ему прямо в голову, и правую сторону лица как будто напрочь отрезает. Он не видит кто, не видит чем и куда, он видит только кровь и сопли, размазывающиеся по асфальту, и слишком яркую вспышку камеры, слышит свой приглушённый крик где-то вдалеке, будто все это происходит не с ним. Что-то внутри Матса яростно кричит: «Вставай, ну же, вставай! Защищайся, ты же умеешь драться! Ну же, вставай, сдохнешь ведь!» Это «что-то» до ужаса боится смерти и хочет прожить еще лет 30 как минимум, только вот сам он, пожалуй, уже давно ничего не хочет. — Может еще че ещё скажешь, а? Не стесняйся, это видеообращение для твоих новых друзей. — Да нахуй это все, кинем его тут, все равно вряд ли осилит то дерьмо, что вы ему дали, — это последнее, что остается в памяти, потому что дальше наступает тот самый кромешный мрак из его кошмаров. Он тонет. Тонет, потому что сам когда-то позволил себе оступиться и провалиться с головой в эту яму, наполненную водой. Тонет, потому что засасывающая его сила прямо пропорциональна желанию жить, а сил плыть вверх уже почти не осталось. Закон Мерфи — это шутливый философский принцип который формулируется следующим образом: «Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так». Матс Вишес совсем не из тех, кто строит четкие планы на светлое и долгое будущее. Он из тех, у кого все всегда идет не так, и, кажется, давно уже смирился с этим, просто плывет по течению. Для него истина на самом деле проста: если болото засасывает медленно, есть все шансы спастись, главное знать как, а Вишес знает, спасался когда-то. И чем больше ты сопротивляешься, тем быстрее уходишь под воду. Надо просто помнить: никаких резких движений, нельзя размахивать руками и громко кричать, мол я тут, помогите, потому что там, внизу, только и ждут этого, чтобы приползти за тобой, как паук по вибрациям паутины за очередной беспомощной мухой. Надо просто взять и понять: на самом-то деле проблема каждой такой «мухи» заключается в том, что она кормит собой истинное зло в обмен на добровольное впрыскивание яда в свое маленькое тело. Какое-то время Матс лежит на асфальте и смотрит в бесцветное небо, пытается понять, где он, какой сейчас день и как успеть добраться обратно до территории Алфеи до понедельника, чтобы никто не заметил. Он чувствует себя не то утопленником, случайно выброшенным на берег, не то той самой беспомощной мухой, имеющей вместо тела хитиновую оболочку и ничего более. А потом вдруг резко приходит озарение: «Я живой, охуеть, просто ебануться можно…» Самое сложное в любой хорошей тренировке после долгого перерыва — размять напряженные мышцы, заставить их начать двигаться так, как это нужно тебе, задавить ощущение дискомфорта от каждого движения. Самое сложное после очередного внутреннего разрушения, поражения в игре с самим собой — отстроить заново весь внутренний мир, собрать его по частям обратно, и, если придется, притворяться, что ничего не произошло. Притворяться так, чтобы самому себе было не стыдно поверить. Самое сложно — только начать, а дальше хорошо отработанная схема, дальше привыкаешь и уже не так больно. Матс повторяет эти слова как мантру, пока с громким сопением пытается поднять свое каменное тело одним лишь усилием воли, гребанным желанием не отлежать себе что-то, чтобы пожить целым еще хотя бы пару лет. В конце концов в понедельник придется отрабатывать перед тренером пятничный внеплановый прогул, чтобы не отстранили от соревнований. Так что становится инвалидом по собственной тупости в планы явно не входило. «Проблем не существует, а вся происходящая со мной херня — это просто от слишком хорошей жизни», — думает Вишес, вытирая перепачканным пылью рукавом толстовки подсохшую кровь с лица. Другого объяснения бесконечно наваливающихся проблем одна на другую и быть не может. По трясущимся ногам и рукам расползается усиливающееся ощущение покалывания от наконец-то полноценно циркулирующей и приливающей к конечностям крови. С каждым новым движением покалывание перерастает в настоящее жжение. Все последующие события в памяти сливаются в одну сплошную боль, растекающуюся по всему телу, он не помнит, как добирается до территории школы, в его отбитой голове только две мысли: первая — нужно дойти до Майки, он может помочь, а вторая — кто бы там ни был на верху и не заставлял проходить очередной круг ада, отсосите, у меня есть руна удачи. Наверное только благодаря этой самой руне Матс, вваливаясь посреди ночи в общежитие специалистов в вывернутой наизнанку толстовке, чтобы спрятать засохшую кровь, сразу же натыкается в пустом коридоре на знакомое надменное лицо и тупо улыбается, сам не понимая чему. Майки оказывается рядом тогда, когда Вишес уже скатывается по каменной стене, он одним рывком поднимает почти валяющегося на плитке парня и охреневшим голосом шепчет: — Ебать, с тобой что? Не удивлюсь, если объебался и устроил с каким-то дворнягой спарринг, я прав? — Может и прав. Только давай без администрации, меня отчислят. Если кто спросит, скажи с кровати упал. — Не твой профиль, тебе разве не говорили, что если ты на легкой атлетике, то лучше убегать, а не биться? — А тебе говорили, что ты… — Что я? — Ниче, дай телефон, написать надо очень, — Матс не понимает, куда тащит его Майки, но понимает, что этому парню может доверять, хуже все равно не будет, хуже, чем сейчас, уже просто некуда. Он набирает короткое сообщение, которое сразу же стирает с истории чужого телефона и пихает его обратно владельцу. — День сегодня хороший. [03:19] Вы: привет, это я. Как у вас дела? У меня отлично, правда телефон потерял, не ругайся, с кем не бывает. Кажись, руна удачи и правда работает. И это, мам… я люблю вас.
