В стадии на стадии

1/впервые Впервые – через полгода после смерти Фарлана и Изабель. Тогда полного принятия не произошло, но глухая, затертая тоска уже подступала. Леви не винил себя. Не ненавидел Эрвина, но и не доверял. Он сделал выбор, но для доверия выбора было мало: еще время, поступки, смирение. Оказалось, что смириться тоже было нужно. Леви не смирился. Он злился на разведкорпус, на командиров, на солдат, на косые взгляды. Ему хотелось вернуться, но возвращаться было некуда. Леви слушался только Эрвина. А Эрвин считал, что в армии так нельзя. Он держал Леви поближе, как опасное оружие, которое надо наточить, а не положить на антресоль. Эрвин считал, что Леви поддается воспитанию, потому что тот мог по просьбе принести с кухни кипятка или чернил со склада. Зима после экспедиции, в которой погибли Фарлан и Изабель, была холодной. Чернила замерзали. Леви грел воду в кастрюле и макал в нее ледяные банки, чтобы быстрее разморозить. Он торчал на кухне, одетый по полной форме, и пальцами цеплял скользкие горлышки. Леви привыкал: к компании Эрвина, к разделению ответственности, к тому, что полную картину видит не он, а кто-то сверху. Леви подчинялся не из-под палки, а из-под усталости – усталости в них обоих скопилось много. Эрвин иногда так делал: откидывался на спинку стула и запрокидывал голову, глядел в потолок, массировал глаза крепко сложенными белыми пальцами, а потом возвращался. Они часто ругались. Леви тогда был вспыльчив, а Эрвин легко велся на его гнев. Леви нужно было вникнуть, понять, разобраться, убедиться, что так лучше, как будто после определенного количества доказанных раз, он наконец-то поверит на слово. Эрвин был не обязан, но сидел, водил пальцем по листам. Звучал его спокойный голос. Впервые случилось в кабинете. Это было не только впервые между ними, но и впервые вообще. Для Леви. Эрвин об этом не знал, поэтому толкнул его к стене и развернул. Движения были скупыми и точными. Они вернулись с короткой экспедиции, кровь горела, Леви был как будто опять виноват перед Эрвином в том, что сделал что-то сам, не зная всей картины. Он мог погибнуть – это злило Эрвина: что Леви не понимает, как важен в его плане. Леви злило, что у Эрвина был план, а у него не было ничего. Каждый раз, когда они выходили за стены, он пытался выбить хоть что-то. Оказалось, это больно, вообще нихера не приятно. У Леви горело лицо, поясница была холодной, поэтому рука Эрвина казалась горячей и тяжелой. Он не сопротивлялся и не подыгрывал, пытался понять, компенсирует ли гадкую боль то, что это вообще происходит, что Эрвин низко горбится, дышит почти в затылок и пытается хоть немного вставить. Никто не кончил, защипало нестерпимо, и Леви толкнулся и вывернулся. Смит отпустил его сразу, отшатнулся, растерянно смотрел, как Леви, не оборачиваясь, натягивает штаны. Они оба были удивлены. Леви сказал: – Я хочу вымыться. Ты тоже. Ты испачкал мне лицо, – на губах горчило, Леви обернулся, потер подбородок и показал оставшуюся на пальцах грязь. Эрвин растерянно посмотрел на свою ладонь. 2/не торопясь Они не поговорили, тут не о чем было говорить – так казалось. Леви выдвинул правило: не торопиться. Поэтому начинали всегда размеренно, с расстановкой. Леви распутывал ремни, чтобы не повредить крепления, расстегивал штаны, чтобы не сорвать пуговицы, просил снять ремень, чтобы пряжка не стучала о бедра, когда их раскачивало от фрикций. Леви считал. На шестой раз стало приятно, хотя Эрвин не успел ему по-хорошему подрочить. Приятно физически, а не только в голове: боль совсем кончилась, угол был хорош, в позе не скрипели кости. Смит почувствовал, что он расслабился, попробовал жестче. Это Леви тоже понравилось. Но они по-прежнему не торопились, сговаривались перед началом. Леви мог сказать. – Может, потрахаемся? Эрвин тер ребром пальца переносицу, большим давил на висок и говорил: – Лучше сначала поедим. – До вечернего собрания два часа. – Да, как раз, – Эрвин серьезно кивал. И Леви кивал так же. Как будто они согласовали служебные обязанности. 3/кровать – Как удобно, – Леви сказал это на восемьдесят девятый день, сказал, будто сделал открытие. – Ну да, – Эрвин уловил это в его голосе и приподнялся на руках. Так получилось случайно. Кабинет Эрвина находился на солнечной стороне, стояла неожиданная для мая жара, комната нагрелась так, что Леви отказался сидеть там весь день. Они переместились в спальню Эрвина, там было пыльно, но прохладно, и там стояла кровать. – Тоже забыл уже, когда последний раз на кровати. Леви вдруг сознался. – Вообще-то никогда. – Вообще? – Эрвин улыбнулся, потому что предположил, что это какая-то языковая игра. – Вообще. Мы все это время были в кабинете, на диване. – Я же не про нас, – Эрвин погладил Леви по бокам, сдавил. У Леви сделалось такое лицо, что слов больше не потребовалось. Эрвин выдохнул, прерывисто и долго, у него стояло, но он сделался таким расстроенным, что Леви хмыкнул от контраста. Эрвин пожевал губы, его ладони расслабились, он погладил Леви очень нежно, и тот тут же вскинулся. – Нет. Хватит. Эрвин, мы ровесники, я прекрасно знал, что ты делаешь. Не смей заниматься этой херней. Смит двинулся, все еще неестественно осторожно. Леви захотелось взвыть, он толкнул Эрвина в грудь. – Дай перевернусь. – Что? – Рожа твоя виноватая настрой сбивает. Дальше все было нормально. Как всегда. Но теперь чаще в кровати. 4/другие Они не трогали друг друга, когда не занимались сексом. А во время секса прикосновения были скупыми – необходимыми одному из них, каждому отдельно. Эрвину хотелось прижаться губами к мягкой коже на шее – и он прижимался. Это было приятно, но Леви не думал, что это ласка. 
Леви хотелось вцепиться в руку Эрвина в абстрактом желании сжать до боли, посильнее, но Эрвин не думал, что тот хватается, чтобы близость стала ощутимой, полной. Они оба были удобно чужды романтическим заблуждениям. Их секс был обоюдно эгоистичен. Это сотрудничество. – Вот так? – Эрвин мазнул губами по коже, Леви снова вздрогнул, как и в первый раз, когда Смит так сделал. – Тебе нравится. Сорок третий раз, сто шестьдесят четвертый день, это пять с половиной месяцев. Леви кивнул, хотя вопросительной интонации не было. Эрвин поцеловал его рядом с ухом, в скулу, в щеку – и обратно. Размеренно задвигался. Леви хотел попробовать эти другие поцелуи тоже, но он не стал тянуться, вместо этого прижал ладонь к груди Эрвина, поцарапал, погладил сквозь форму. Тот шумно вдохнул: вот так. Другие прикосновения тоже подходят. 5/одежда Шестидесятый. Полгода. Леви не видел Эрвина полностью голым. И наоборот. Никто из них не стеснялся, но им всегда могли помешать. Если не это: Леви считал, что раздеваться необязательно – показывать друг другу шрамы, тратить время. Сначала Эрвин начал расстегивать рубашку – себе и Леви. Шестьдесят первый раз. Снимать – шестьдесят третий. Леви обнял ногами голые бедра Эрвина, он чувствовал спиной прохладу простыни, а икр коснулся жар кожи, и это был шестьдесят пятый раз. Сто восемьдесят первый день. У Леви с арифметикой было лучше, чем с грамматикой. 6/просто поцелуй Ночь была черной и душной. Леви посмотрел в настежь открытое окно. Он обошел стол Эрвина и встал у него за спиной. Пахло глубоким летом, было тихо, только кузнечики и отдаленный лай собаки. Ничего не видно, кроме неба в листве. Год – это мало, чтобы привыкнуть к небу, поэтому Леви смотрел. Он пропустил время, когда следовало закончить и лечь, и теперь знал, что будет мучиться от бессонницы. – Леви, – Эрвин позвал его негромко, Леви слышал, как он поднялся и подошел сзади. – Куда смотришь? – На поленницы. – Неправда. Эрвин мягко потянул его за плечо, они поцеловались. Леви начал расстегивать рубашку, но Смит покачал головой. Это был просто поцелуй. 7/остаться На двести тридцать первый день Леви решил остаться. Они вытерлись, жар иссяк, дыхание улеглось, но Леви не вставал и не начинал одеваться. Он закрыл глаза. Эрвин поделился с ним одеялом, подтянул к себе. У Леви саднило губы, так много они теперь целовались. Он чувствовал легкую эйфорию и печаль. Леви мог задавать любые вопросы, но молчал. Дыхание Эрвина на его плече стало ровным. Огонь, вода, край света – Леви доверял. Эрвин был его другом. 8/катышки – Твоя форма похожа на говно, – Леви свесил с кровати ноги, он мотнул плечом, сбросив прикосновение Эрвина с лопаток. Вытянул руку, зацепил висящий на стуле пиджак Смита и уронил его к себе на колени. – Нам завтра ехать. Нет нового? – Нет, – Эрвин откликнулся беззаботно. Леви вздохнул, он взял со стола бритву и снова залез с ногами на кровать. Принялся водить лезвием по скатавшейся ткани, комки с плечиков посыпались ему на бедра. Эрвин прижался щекой к боку Леви, пытаясь сунуться под локоть. Триста семьдесят первый день. – Не лезь, у меня в руках бритва. – Зачем ты это делаешь? – Катышки. – Ты думаешь, из-за катышек нам урежут финансирование? Леви вздохнул. Нет, он так не думал. – Просто не мешай мне. Эрвин поцеловал его в плечо, улыбнулся, лег обратно, вытянув ноги. В столице им одобрили строку, над которой Леви стенал после каждого отказа: чай был теперь в листах снабжения. 9/ночные слова Леви был уверен, что Эрвин спит. Это было глупо. Леви был взрослым мужчиной, отвечающим за чужие жизни, но шепнул он все равно на грани слышимости, одними губами: – Я тебя- Эрвин открыл глаза и пошевелился, пустой рукав рубашки качнулся, съехав с плеча. – Я тебя тоже, – голос у Эрвина был хриплым. Они оба не могли уснуть. Леви знал, что этот раз – последний. Неважно, какой – он давно бросил считать. Потом стучали камни, кричали солдаты, гибли люди, гибли лошади. Эрвин тогда сказал: спасибо. Эрвин много всего сказал, но ночные слова были для Леви самыми ценными. Леви думал, что экстремум доверия, после которого откроется новый горький горизонт, пройден со смертью Эрвина. Песок был желтым. Море – синим и прекрасным до рези в глазах. Ханджи обернулась, ее лицо темнело против солнца. Леви знал, что сделал все правильно. Однажды это будет позади, но сегодня: нет. Нет-нет-нет. 1/отрицание Сегодня был только первый день.