До рассвета

Оранжевое рассветное солнце медленно выплывало из-за горизонта, освещая вмиг порыжевшие от него панельки. Серёга почесал голые пятки, коротко зевая. У Игоря подъём через два часа, построение, жизнь по чёткому расписанию, а он сидит на подоконнике в старой общаге, курит с ним одну на двоих и не чешется, опять заснёт на занятиях, мало не покажется. Игорь же, абсолютно расслабленный, освещенный тёплыми лучами рассвета, излучал истинно буддистское спокойствие, выдыхая на улицу сизый дым из чуть приоткрытых тонких губ. Словно всё за пределами этой комнаты — шутка, муляж, имитация жизни, дешёвая декорация к хреновому фильму, в перерывах к которому будут рекламировать безалкогольное пиво. Его учёба в академии, родители, возможно доброжелательные одногруппники. Но это ведь совсем не так, размышлял Сергей, скорее уж эта маленькая комната общаги — лишь искусственное измерение, им придуманное, чтобы скрыться от тревог и проблем Реальности, в которое он лицемерно завлек Игоря Грома, такого искреннего к нему, который тоже теперь не сможет выбраться из этой коробки на двенадцать квадратных метров, где так тихо и спокойно, где пахнет красками, вайт спиритом, бумагой и мятной зубной пастой. Но Гром сильный, гораздо сильнее Серёжи, он вылезет в окно, как только встанет солнце, махнет рукой на прощанье и побежит обратно в казарму притворяться спящим. И все повторится, снова и снова, как сон, который ты жаждешь увидеть каждую ночь, ложась спать, и который благосклонно приходит к тебе, сверкая голубыми глазами с добрым прищуром и, оберегая от кошмаров, заботится о твоём спокойствии. Щеки Игоря, тронутые тонкой юношеской щетиной, сегодня как-то особенно розовели, и Сергей, придумавший себе игру, где представляет, как смешивает оттенок этого нежного румянца каждую из их встреч, сегодня проигрывал сам себе. Воображаемые краски плыли, плохо смешивались, не разбавлялись льняным маслом и не хотели набираться на повидавшую горести этой жизни кисть. Разумовскому оставалось только скорбно потереть свой светлый пушок на подбородке и списать все на стресс, у него в последнее время каждая нервная клетка на счету. Чуть дрожащими пальцами он взял из чужих тёплых рук сигарету, тут же затягиваясь. Гром прижался к его плечу, и Сергей едва удержался, чтобы не кинуться к нему в объятия, согреться теплом такого родного тела и расплакаться, как побитый за школой пятиклассник, о том, как ему плохо, больно, и что он ужасно сильно его любит. Но гордость была дороже. Дороже художественных материалов, бурбона из алкомаркета по скидке, дороже даже девственности, вверенной с трепетом и страхом, и именно поэтому он смолчал, только лишь положив голову на чужое плечо. — Серег, — тихо позвал Игорь до щемящей нежности в груди. — М? — Не засыпай, мне идти нужно. — Я и не собирался, — соврал Разумовский, с трудом разлепляя глаза, — Я поговорить с тобой хотел кое о чем. — Ну говори, раз уж хотел, — это было сказано с такой лёгкостью, что должно было придать Серому сил, но тревога лишь сильнее сжала все внутренние органы, будто эспандер в кулаке. — Я перевожусь на другой факультет. — Угу, — Игорь сделал последнюю затяжку прямо с рук Сергея, который уже и забым про дотлевающую сигарету, отобрал бычок и затушил о каблук ботинок, которыми Гром — Разумовский знал это наверняка — в кровь сбивает ноги, — И на какой же? — Прикладная информатика. Тот потянулся за помятой пачкой, достал из неё зажигалку и сигарету, решив видимо покурить напоследок перед возвращением в казарму. — В другой университет, — через силу заставил себя продолжить Разумовский. — Да уж понятно, — Гром насмешливо фыркнул, — в академии искусств за компом работать не учат. Сергей промолчал. — Да и какая мне разница в какую часть города бегать. Чуть дальше, чуть ближе — мне до пизды, может хоть нормативы улучшу. Сергей сглотнул вязкий противный комок со вкусом дешёвого табака. — Может оно и к лучшему. Сейчас вроде все связанное с программами всякими на подъёме, а ты к этому предрасположенность имеешь, и с твоей упертостью так вообще имеешь большие шансы неплохо устроиться. Разумовский, как завороженный, смотрел на свои трясущиеся руки с пятнами не оттирающейся масляной краски и чувствовал, как вместе с ними бесконтрольно дрожат губы. — Игорь, — еле слышно просипел Сергей. — И дружку я твоему, Волкову, перестану на глаза попадаться, а то ведь не зря он мне яйца оторвать грозился. Только вот мне не понятно за что такая неприязнь, я ведь его даже не знаю особо. — Игорь... — уже с надрывом позвал Серёжа, не поднимая поникшей головы. — Чего? — Я в МГУ поступил. Я уезжаю в Москву, — он поднял голову, вглядываясь в его лицо глазами-лазуритами. Как Игорь отреагирует? Вдруг он прямо сейчас влепит ему по морде, скажет что он предатель, последняя сволочь, спрыгнет с подоконника на первом этаже на улицу и уйдёт, а после никогда не вернётся, даже проводить его на автобус в столицу, просто напишет сухое смс "не звони мне больше" и их история закончится на прозаичной ноте "бля". Но Игорь в ответ какое-то время тоже смотрел словно ему в душу, видимо переваривая информацию, и молчал, и это напряжённое молчание запускало в Сергее новый виток страха. Как когда думаешь, что все плохое закончилось, но оказывается, что пиздец только начинается. В итоге Гром лишь пожал плечами, вновь поворачиваясь лицом к рассвету и намного более тихим голосом, чем обычно, произнёс: — МГУ — это круто, туда тяжело попасть. Ты молодец. И это поразило Сергея больше, чем если бы прямо сейчас на Землю упал гигантский метеорит. Он наверное поверить не мог, что вспыльчивый с окружающими Игорь Гром, который в щепки разнесет все, что будет мешать ему на пути, которого обходят стороной из-за излишней агрессии, вот так просто смирится. — Не смотри на меня так, будто я из мёртвых воскрес, — уже чуть строже сказал Игорь, и Разумовский подобрал с пола свою челюсть. — Ты не злишься? — с недоверием прошептал Сергей, все так же глядя на него, и Гром обнял его за плечи, прижимая к себе. — Нет. А должен? — Ну я бы разозлился, — буркнул Сергей, но в душе потеплело, как от лесного костра. — Какой же ты дурила, Серый, какой же ты дурила, — Гром осторожно сжал цепкие тёплые пальцы Серёжи, нервно продолжаюшие теребить манжет свитера, и поцеловал, — Вот в МГУ на бюджет поступил, а по жизни дурак дураком. Ты сам подумай, чего ж мне злиться? У тебя жизнь налаживается, я по-твоему этому не рад? А мне обидно вообще-то, что ты обо мне такого мнения. Сергей уже не слышал его, он уткнулся Игорю в грудь, в растянутый ворот застираной до темно-серого некогда чёрной футболки, обвил подтянутое тело руками и рассмеялся. Хрипловато, но так заливисто, что даже Игорь начал смеяться вместе с ним. — Прости, что-то я в последнее время сам себя не узнаю. — Да чего там, я все понимаю. Поздравления принимаются? — Я люблю тебя, — выдохнул Разумовский куда-то в его шею. — Знаю, я тоже тебя люблю. У тебя все получится, — Гром погладил его по волосам, чувствуя, как у самого сейчас сердце в груди бьётся заполошно, как загнанное. *** Сергей волновался. Он всегда немного нервничал, но именно сейчас тревога захлестнула его не желающим отступать цунами. Сегодня была его последняя ночь в этой комнате. Здесь никогда не было особого уюта, обычная общага, обычный сирота-студент с рыжими волосами жил здесь несколько лет, совершенно обыкновенного никогда не просыхающего соседа как обычно не было, да и тот, по слухам, был сейчас одним из первых в списке на отчисление, так что и его отсюда скоро выселят. На подоконнике лежали кверху лапками обыкновенные до безобразия дохлые мухи. Но эти четыре стены, пол, выкрашеный масляной краской, побеленый потолок со странными разводами и следами подошвы ботинок, оставшимися от предыдущих жителей, узкая скрипучая кровать, холсты, бумага, банки с водой, тубы с краской и тряпки, испачканые ярким пятнистый узором, на всех горизонтальных поверхностях — стали маленьким пристанищем его молодой, чувственной любви,тепло которой он, кажется, будет хранить в себе всю свою жизнь. Той любви, которая вдохновляла его на новую картину, позволяя забыть правила академизма, на которые молились его преподаватели, отпустить себя, выплескивая в нежно-розовом смущение и скромность, в жёлтом — безудержное счастье настоящего, в тревожном темно-синем по краю холста — жестокую реальность, которая не коснётся нежного кокона чувств, согревающего, как раньше казалось, зачерствевшую за годы жизни в детдоме, душу. За окном едва слышно свистнули, и Сергей вынырнул из пучины своих размышлений. Распахнул ставни, упёрся ладонями в подоконник и посмотрел на почти светящегося в полутьме от улыбки Игоря, который сейчас, стоя на земле и топча ботинками в маленьком садике те бархатцы, которые ещё не успел вытоптать за столь долгое время, был ниже Разумовского, который тоже улыбался ему. — Привет, — прошептал Гром, который каждый раз опасался, что их кто-то увидит, и посмотрел по сторонам, удостоверившись в отсутствии полуночных прохожих. — Привет, — Серёжа поправил собранные в хвост волосы, и наклонился к нему, свешиваясь на улицу. Игрь поднялся на носочки, схватившись за низ оконной рамы, приблизился к его лицу. Сергей сам поцеловал его, не дожидаясь приглашения, обхватил ладонями лицо. Нацеловаться следовало всласть, плевать что Сергей будет даже так очень сильно скучать. Но это не значит, что нельзя чуть сильнее, чем обычно, выразить свои чувства, правда ведь? — Пустишь? — едва слышно спросил Гром, преданно глядя в его глаза. — Нет, ночуй на улице, — хмыкнул Сергей и оперся подбородком о свою ладонь. Гром взглянул на него недовольно, даже немного обиженно, хотя давно пора было привыкнуть. — Да шучу я, цепляйся, — Разумовский протянул ему руку и помог забраться в окно. Стоило Грому слезть с подоконника, и его тут же заключили в крепкие объятия. Игорь покачнулся, едва не упав, но его поддержали, уткнулись лицом в шею, и ему ничего не оставалось делать, только обнять в ответ. — Серёж? — Всё в порядке, давай постоим так ещё немного, ладно? — Разумовский осторожно погладил Игоря по спине сверху вниз, положил ладони на его талию. Гром уткнулся носом в его плечо, согласно угукнув. — Так, — Игорь все же решился разорвать тёплые объятья прямо перед распахнутым настежь окном, от которого веяло холодным ветром, — Я не с пустыми руками вообще-то. Только сейчас Серёжа заметил, что через его плечо свешивалась старая, потертая сумка какого-то оливково-зеленого цвета. Прерывисто вжикнула заедающая молния, Серёжа нетерпеливо, с замиранием сердца, пытался разглядеть, что же притащил ему Гром. Игорь начал рыться в нутре сумки, недовольно шуршащем бумажками, пока наконец не достал книгу в твёрдом переплёте. — Я никогда не пойму твоей тяги ко всяким ужасам, — Гром скромно протянул её Сергею, — но мне показалось, что тебе это понравится. Сергей взял книгу в руки и, замерев, разглядывал обложку. "Мешок с костями" — это была готичная история Стивена Кинга, которую ему хотелось прочитать, и на которую от украдкой смотрел на витрине книжного магазина, с неприязнью понимая, что вместе с приближающимся просмотром количество времени на сон в него резко сокращается, не говоря уже о чтении книг, да и денег у него на подобную роскошь не было, но он упорно гнал эти мысли, считая дни до мизерной стипендии и крохотной зарплаты с подработок. Разумовский просиял, но не мог и слова сказать, был слишком по-глупому рад, и был готов, возможно, танцевать пьяную чечетку на столе — Серёжа, к слову, не умел танцевать чечетку, да и не пил особо — схватив пытающегося за ним повторять Игоря, и эту радость ему было мало с чем сравнивать из своей жизни, точнее сказать абсолютно не с чем. Игорь все так же стоял рядом с ним, мучимый вопросом "понравилось ли?", пока не увидел, как Сергей провел пальцами по корешку, а затем поднял на него полные счастья глаза. Как же, однако, просто осчастливить ребенка, выросшего без любви. — Спасибо. — Да не за что, — Гром почесал затылок, повернув голову, и Сергей увидел, как у него покраснели кончики ушей. Совсем не сдерживая своих чувств, он порывисто и неловко прижался к его щеке поцелуем. Игорь облегчённо вздохнул — угадал. — Слушай, мне нужна твоя помощь, — вдруг буднично произнёс Сергей, отступив, чтобы положить книгу на стол, и Игорь не заметил сверкнувшую в синих глазах хитрецу, — половину своих работ я отдал в академию, половину просто раздал или продал, но хочется закончить кое-какие недоработанные картины просто для себя, понимаешь? — Понимаю, — кивнул Гром, снимая с плеча сумку, — А я-то тебе зачем? — Мне нужна натура! Рисовать без неё — совсем не то, нужны чувства, живость и прочее, прочее, прочее, мне лень объяснять, — Серый легонько подтолкнул Игоря к стоящему посреди комнаты стулу, — Садись. Да, вот так, голову чуть выше, ногу на ногу закинь. Во! Теперь — идеально. Гром, усмехаясь, делая все, что просили. — И... Как долго мне нужно так сидеть на этот раз? Думаю я имею право знать. Сергей уже сидел перед мольбертом с небольшим холстом на нем и с палитрой в руках. Акрил слишком быстро сохнет на воздухе, превращаясь в кусок резины, ему придётся заново мешать цвет... — М-м-м, совсем немного, последние штрихи, но, знаешь, дьявол кроется в деталях. А ещё где-то здесь валялся карминный красный. Сергей немного растерянно посмотрел на пол вокруг себя в поисках заветной тубы с краской. Гром хмыкнул, расслабляясь. Ему не впервой сидеть без движения в разной степени раздетости перед пишущим картины Разумовским. Тебя полюбил художник? Будь добр служить ему референсом верой и правдой, да прибудут с вами силы Господни перед просмотром. Игорь начал замечать, что не чувствует себя неуютно или смущённо в такие моменты, может это потому что привык, целый год встречаются как-никак, а может так на него действует Сергей, отвлекающий разговорами, улыбками, смехом из-за холста или делающий ставший традицией перерыв на чай со вкусом ничего из магазина с оптовыми ценами. — О чем эта картина? — поинтересовался Игорь, поведя плечами от скользнувшего по телу холодку. Знал, что Серёга не покажет работу до ее полного завершения, но рассказывать о ней он может часами, будь это лесной пейзаж или портрет. Даже для белых кубиков и конусов у него найдется пара слов. Матерных, зачастую, но это не так важно. — Ну, знаешь, — Серёжа запнулся, сведя к переносице брови, и наблюдал за движением кисти в своих руках, — о многом, на самом деле, но в основном о любви. — Хочешь сказать эта поза говорит о любви? — засмеялся Игорек, и Разумовский улыбнулся ему в ответ как дураку, удобнее устраиваясь перед холостом. — Дело не в позе, — непривычно кратко для себя объяснил он. — А в чем тогда? — Через пять минут закончу и поймёшь. — Как знаешь. В действительности Сергей закончил немного позже чем через пять минут, небрежно кинул кисть в банку в водой, ещё не облезшая этикетка на которой гласила: "малосольные огурцы", оценивающе прищурился, глядя на картину. Потом пристально посмотрел на Грома, вглядываясь в его озадаченое лицо, усмехнулся, подхватил холст, небольшой, но почему-то кажущийся больше чем на самом деле на контрасте с его худобой, направился прямиком к Игорю. Встал с картиной в руках прямо перед ним, резко выдохнул, как когда обычно брал себя в руки, ещё раз нервозно песмотрел на обращенный лицевой стороной к нему холст. — Игорь Константин-н-нович Гром, — Разумовский запнулся. — Я, товарищ генерал, — он так и сидел закину ногу на ногу и не прекращал тепло улыбаться, будто подбадривая: "давай, родной, показывай, что в творческих муках родил". — Игорь, — немного укоризненно шикнул Серый с усмешкой, — дай мне собраться с духом. — Всё-всё, я не буду тебя отвлекать, только погоди, что это у тебя там? — Где? — ошарашенно спросил в ответ Разумовский. — Да вот же, ну вот! Это краска что ли? Гром ткнул куда-то ему в лицо, Сергей, как последний лопух, поспешно начал тереть пальцами указанное место. — Тц, горе моё луковое, давай я. Игорь обхватил ладонью его оствую скулу, наклонил к себе и прижался к губам, не давая шанса на раздумья. Сергей, который в очередной раз повёлся на старый, как этот мир, и избитый трюк, чуть не выронил холст, но не отстранился, приоткрывая губы в поцелуе. Гром наклонил голову, ладонью скользнул к его затылку, позволив себе распустить слабо стянутый резинкой хвост и зарыться пальцами в волосы, никогда, к сожалению, не видевшие ничего лучше шампуня за 150 рублей. Сергей, блаженно заламывающий брови, кажется, даже не заметил этого, был слишком увлечён. Игорь отстранился, чтобы начать чмокать его в щеки, нос, подбородок, по ощущениям оставляя на коже приятно припекаюшие маленькие ожоги. — Рано ты начал меня целовать, — Сергей все же смог отцепить от себя планировавшего намертво "приклеиться" Игоря, пытаясь перевести сбитое дыхание. — А по-моему самое время, — Разумовский с какой-то странной гордостью заметил, что не один он покрывается красными пятнами от простых поцелуев, Игорь покраснел щеками и шеей, сверкал любящие глазами, но больше не лез, решив про себя, видимо, подурачились — и хватит. — Так вот, — Сергей с трудом вспомнил, что хотел сказать и сделать до того, как его любимый, но такой дурашливый парень как и обычно развел его на поцелуи, которые и так отписывались ему безлимитно и, честно признаться, не без удовольствия, — Ты снова сбил меня! Игорь рассмеялся, до ужаса довольный собой, видно не испытывая ни капли вины. — Всё, молчу. Серёжа прочистил горло и закрыл глаза, чтобы больше не отвлекаться ни на что и наконец сказать, то, что так долго собирался, пока ещё крупицы решительность держат его на подкашивающихся от волнения ногах. — Всё, что я пока что умею — писать картины и взламывать сайты с плохой защитой, — Игоря колет в сердце от такой самокритики, но он молчит, обещал же не перебивать, — и у меня нет ничего ценного, да ты и сам знаешь, но мне тоже хочется оставить тебе что-то на память, если мы вдруг, ну... Он смотрит на Игоря и читает в серых глазах: "не говори, этого, не говори, я и так плакал в подушку всю прошлую ночь, я понял, что ты имеешь в виду" и не заканчивает предложение. Да, не нужно делать и ему и себе больнее, нужно просто наслаждаться временем, которое они проводят вместе. — Я подумал, что... Ай, черт с тобой, Игорь, я не могу думать, когда ты на меня так смотришь, просто держи уже. Игорь впадает в ступор, держа перед собой готовую картину. С холста на него смотрит он же сам, только не растерянный, пораженно приоткрывший рот, а счастливый, с розовыми щеками, щурится хитро, как умеет только он, сверкает щербинкой между зубами, а темные короткие волосы топорщатся в разные стороны, словно его потрепали по голове. Вместо потерявшего дар речи Грома, Сергей разрывает молчание первым, негнущимися то ли от холода из окна, то ли от переживаний пальцами вцепляясь в волосы на затылке. — Я по памяти писал, оставалось только немного доработать. Рыжие пряди падают на лицо, пытаясь скрыть жгучее смущение своего хозяина. Игорь встречается с ним изумленным взглядом, снова смотрит на свой портрет в полном шоке. Конечно, Сергей рисовал его раньше, чёркал в скетчбуке этюды с ним, успел даже как-то нацарапать углём, пока он спал в его кровати, и смотрел потом на этот чёрно-белый набросок с нескрываемой нежностью, но картины... Кажется Игорь вырос в этих отношениях настолько, что с него начали писать картины. — Серёжка... У Разумовского все внутри вздрагивает, сворачиваясь в клубок в груди и накрывает непониманием того, что он чувствует. И страшно, но и ежу ясно, что Игорь рад, в чем же тогда дело? — Странный подарок, я знаю. Ты, в принципе, сам решай, что с ним делать, я не против, если ты... — Серег, — Игорь вновь обращает на себя внимания, вытаскивая из пучины смятения, и он перестает тараторить, смотрит выжидающе, словно подсудимый, ожидающий приговора, — Это лучший подарок, который я получал. Спасибо, слов больше найти не могу. Я даже не ожидал такого, правда. Сергей выдыхает со свистом. – Мне казалось, это дурацкая идея, если честно, — напряжение исчезло, оставив после себя лишь неловкость, и Сергей смог снова улыбнуться. Игорь встал со стула, осторожно, словно фарфоровую статуэтку, поставил холст на стул и положил ладони на талию Разумовского. Тот прижался своим лбом к его, прикрыв глаза, сцепил руки на его шее. Из распахнутого окна все еще веяло холодом, ветер трепал занавески. — Дурацкая идея — это дарить книгу наугад, я таким дебилом себя почувствовал в какой-то момент, ты не представляешь — поделился Гром с некой осторожностью. Сергей хихикнул, защекотал своим дыханием его ухо. – Между прочим, ты попал в точку. Как? — Дедуктивный метод, научить? Засмеялись вдвоем, переступая с ноги на ногу. Они не поняли, как дошли до кровати, устроились на ней кое-как вместе и укрылись одеялом. Окно так никто и не закрыл, а Игорь заметил, что таким образом можно закалиться, и его достаточно ощутимо, но не больно ущипнули за ребра. Голова наливалась свинцом после чрезмерно эмоционального дня, усталость склеивала веки. Сережа закинул ноги на ворчащего Грома, устраиваясь поудобнее, тот перекинул через него руку, прижался совсем близко и потерся носом о шерсть колючего Сережиного свитера. Всё, чего они так боятся, произойдет утром, а сейчас есть только они, тихая ночь и стрёкот сверчка за старым шкафом. — Ты же останешься со мной? — До рассвета, как и обещал.