Немного иной мир

По улицам бродили люди: дамы в пышных грациозных нарядах, затрудняющих движение и джентельмены в строгих поношенных костюмах, которым явно не один год. На главной улице Лондона, уложенной каменной плиткой, не место для низших сословий и не воспитанных ребят, ведущих своевольный образ жизни. Они соизволили избегать мостовую, обходя её стороной, либо те, разодетые в изодранные одежды, которые иначе, как лохмотья и не определишь, способны сливаться с местностью и привыкли прятаться от летящих в них камней, выходя только в ночь, после комендантского часа, на поиски пропитания, когда все уважающие себя личности ужинают, готовя малых детят ко сну. Но узнать подобное будет дано, когда снизойдет глубокая ночь. Они, обделëнные кровом и лёгкой судьбой, способные без угрызений плутать по кровавым тропам, стремясь к выживанию, никогда ни в одном возможном месте не страшились встреч с кем-то, чем-то, приносящим смерть и животный ужас, приходящим к полуночи. Они уже пережили это, в них давно нет чего-то человеческого, но нет, оно есть—скрытое под корою безысходного горя и пустоты души. Другие, не обладая таким бесстрастием, обыкновенно прятались в ложно-безопасных укрытиях—не существовало в мире места, которое подходило под определение безопасности, когда дело доходило до тех существ, но и последние никогда не стремились к полному уничтожению и жестокой мести. Просто их не стоило раздражать и не требовалось нарушать установленные границы. Люди, казалось, осознавали правила, но и не понимали их сути. Лишь страх заставлял подчиняться. У тех, кто избегал собственного рода, не было такого чувства, так же как и почившая нация, позабыли давно о инстинкте самосохранения. Сейчас день вероятно. Пусть это и затруднительно разглядеть за отсутствием достаточно ясного неба. Оно оставалось завалено пепельной дымкой. Темно-серое небо не вернёт свой прежде когда-то светлый, синий оттенок. Его давно заволокло чёрным угольным дымом, так словно где-то беспрерывно жгут костры или работает древняя техника с сотнями ржавых шестерëнок. Солнечные лучи не проникают к земле и людская кожа приобрела аристократический бледный цвет. В переулке за углом прячется, вылизывая раненную лапку, ободранная кошка. Она шипит на пролетевшую неподалёку птицу. Искалеченное животное, жаждущие ласки, но опасающееся её получить. На обочине, притормозив, остановилась повозка, и кучер, протянув руку, стоя по праву сторону от выхода, предлагает даме выйти с лёгкой вежливой улыбкой на устах. Дама только поправляет платье, но выходит, смотря не впечетлëнно, явно заплатив за поездку пару серебрянных. Мужчина на ходу болтает с юной леди, что по возрасту годится ему в дочери. Она заливисто смеётся, малость прикрывая изящной рукой рот. И если прислушаться, то могут донестись обрывки фраз и её нежный мелодичный голос. Непорочное дитя. Старые железные дома, стоящие на этом самом месте с незапамятных времён, возвышаются над кварталами и глядят с упрëком. Не застеклëнные окна, из которых не виднеется ни одна живая душа. Здания разнообразных форм и размеров уродуют улицу, одаривая её чем-то индивидуальным: они то выше, то ниже, то их заострённые верхушки разрывают небо над собой, то крыша плоская, то закруглëнная, то окна встречаются часто-часто, то отсутствуют вовсе. Все чайные комнаты, кондитерские, сливочные, встречающиеся по пути, осаждаются дамами всех классов и сословий. По дамскому кодексу, всё, что вы едите на виду у всех должно быть утончённо, грациозно, в изящной обстановке. Выпить стакан молока и съесть вазочку мороженного—это красиво. Поэтому в городе—лёгкая закуска. Сюда не ходят есть, ходят показать себя и отдохнуть от долгих прогулок по магазинам и художественным галереям, ходят посплетничать о недавних событиях. На плитке что-то блестит, краснея, и это явно пятно крови. Торговец плотного сложения, стоя у прилавка со сладостями, ругает ободранного мальчишку, кричит на него и отводит в сторону. Мальчик выглядит робким, но видно—он дуется и даже не пристыжен. Пока другой ребёнок схватывает горстку конфет и убегает, оставаясь незамеченным. Этот мир угрюм и самую малость одинок, но он заполнен жизнью и кажется настоящим. Может совсем немного, но этого вполне достаточно. Взгляд падает на возвышающуюся часовню, когда она отбивает полдень. Прошло не так много времени, но оно утекает сквозь пальцы. Следует поторопиться, если есть желание успеть.

Хочешь иследовать этот грёбаный мир прежде, чем предступить к следующему?