Плохая примета

Возвращаться — плохая примета —

в место, где умерла любовь.

AnGеL_T, 366 дней («День семьдесят седьмой. Плохая примета»)

      Кагеяма смотрел на трущего глаза Хинату и молчал. Они сидели так на улице, в траве, почти плечом к плечу, уже около часа. Он молчал, а их маленькое рыжее солнце тщетно пыталось скрыть свои слезы.       Два дня назад Хинату бросили. Из команды никто не знал ни имени, ни даже наличия подобного человека в жизни всегда яркого и неунывающего Шое. Шое, к которому на тренировках будто прилипала улыбка. Шое, к которому сейчас прилипла только печаль, вытекавшая из давно покрасневших глаз.       — Хочешь, еще потренируемся? — предложил Кагеяма, поднимая голову вверх. Небо начинало темнеть, напоминая, что пора бы покинуть школу, но оставить друга в таком состоянии он не мог.       Вот только Шое ему не друг. Никогда им не был. Сначала — соперник, потом — сокомандник, а теперь…       — Давай, — Хината протер глаза еще раз и повернулся к нему. Тобио встал, ногой касаясь мяча. Зажмурившись, он спасовал, каждой клеткой чувствуя, что за спиной его пас поймают.       Они закончили ближе к ночи, когда от усталости Хината начал мазать и допускать ошибки.       — Никому… не говори, что я ревел, как девчонка. Пожалуйста, — попросил он со слабой улыбкой, лежа спиной на земле.       — Хорошо, — Тобио, лежавший рядом, кивнул. Он и не думал рассказывать, да и по натуре не особо болтлив.       — Пойдем домой, — Шое поднялся, и Тобио тоже сел. Небо стемнело окончательно.       По домам они шли также молча. На привычном повороте Кагеяма замер и, махнув на прощание, еще долго глядел вслед катившему в горизонт велику.

•••

      — Ты не знаешь, с кем встречался Хината?       От услышанного вопроса Сугавара выронил мяч. Утренняя тренировка только началась, и заспанный мозг не особо желал участвовать в столь серьезных дискуссиях.       — Хината не говорил нам, — честно признался он, потирая затылок. — Но, может, Козуме из Некомы в курсе? А зачем тебе, Кагеяма?       Сугавара озадаченно провел взором затылок уходящего кохая.       — Думаю, ему нравится Хината, — хмыкнул Танака, ехидно скалясь и складывая руки на груди.       — И нравится явно не как друг, — в тон ему произнес Нишиноя, завязывая шнурки. Коуши тихо вздохнул, изучая хлопнувшие двери.

°°°

      — Почему я должен тебе отвечать? — спросил Кенма, недовольство которого передавалось даже через мобильник.       — Я больше не могу его таким видеть, — сознался Тобио. Прислонившись к стене, он стоял в пустом коридоре и выслушивал шипение одной вредной кошки. Впрочем, его кошек на душе не могли перекрыть даже бурчания сердитого Кенмы.       — Тебе-то что? — искренне не врубился Козуме. — Просто забей.       — Не могу, — выдохнул Тобио в трубку.       — Почему?       — Потому что.       Несколько долгих минут они молчали.       — Ушиджима Вакатоши, — наконец отозвался Козуме. Кагеяме этого было вполне достаточно.

•••

      Хината припарковал велик у школы ранним утром и побрел к залу, сонно моргая и еле передвигая ноги. Впервые в жизни он на тренировку именно брел, утомленный мыслями о так и не сложившейся любви.       Вакатоши и он… Возможно ли это было с самого начала? Такие разные что внутри, что снаружи, такие далекие, но и близкие одновременно… Ставшие родными в одно мгновение, они стали чужими так же стремительно. И обиднее всего было то, что в обоих случаях инициатором являлся Вакатоши. Своей мягкой улыбкой и трепетной добротой он буквально влюбил Хинату в себя. А потом стал холодным, как лед, и сказал про расставание. Хината не знал причину наверняка, но догадывался. За полгода вдвоем они просто поняли, что друг другу никто. То, что с ними случилось, не оказалось возвышенным и прекрасным. То, что между ними произошло, оказалось мимолетной влюбленностью. Мимолетной лишь с одной стороны, по крайней мере, пока что. Потому что Хинате кошмарно, ужасно, смертельно больно. Будто из груди вырвали сердце, проломив к нему дорогу через ребра. Будто все органы скрутили в морской узел, на деле оказавшийся обыкновенной фразой, пустой и холодной, равнодушной.       «Мы расстаемся».       В момент, когда из глаз Хинаты вновь потекли слезы, он стоял перед дверью в спортзал.       — Слышали новость?! — донеслось изнутри, стоило Шое ее приоткрыть. — Кагеяма и Ушикава подрались! — ладонь, лежащая на ручке, застыла.       — Да ну, — обалдел от услышанного Нишиноя. — Рю, откуда ты это взял вообще?       — Своими глазами вчера видел, когда проезжал мимо!       — Афигеть!       Шое выпустил ручку двери и молча развернулся. Совершенно не удивляясь стоявшему за спиной Тобио. Своими пустыми синими, словно ультрамарин, глазами он смотрел прямо на Шое, даже не пробуя скрыть пластырь и ссадины на лице и руках. Снова молчит, как и всегда, когда не зол на очередной промах Шое во время тренировки или, что хуже, матча. Такой же раздражающий и молчаливый, но… привычный. За время, проведенное с Карасуно, общество Кагеямы стало действительно сродни привычке. Но прямо сейчас его общество неимоверно бесило. И особенно — этот чертовый пластырь и ссадины на лице и руках.       — То, о чем только что говорил Танака-семпай, — побелевшими губами вымолвил Шое.       — Я не буду извиняться, — Тобио отвел глаза в сторону. Шое вспылил.       — Бакагеяма! — пальцы вцепились в чужую футболку. — Ты зачем к нему полез?!       — Потому что ты плакал.       — Ты!..       — Сойдите с дороги, — в перепалку парней равнодушно встрял Тсукишима, коему не давали пройти в спортзал. — Разводите свои шуры-муры в другом месте, будьте так любезны.       Мельком бросив на него взгляд, Хината забил на тренировку и сбежал. Кагеяма, напротив, шагнул в спортзал и зло хлопнул дверью.       — Тсукки, ты снова наговорил лишнего? — упрекнул друга Ямагучи, мимо которого только что пролетел рыжий вихрь.       — Я всего-то хотел войти в зал, — фыркнул Кей. И, поправив очки, толкнул двери.

°°°

      Хината бежал с территории школы со всех ног. Наверно, он должен был радоваться такому исходу событий. Ведь его защитили. Но он не мог. Он просто не мог себя заставить чувствовать радость от чего-то такого.       Вакатоши и Кагеяма подрались. Вакатоши, которого он так любил, что потерял самого себя. И Кагеяма… к которому так привязался, что каждый раз обретал себя снова. Эти двое совсем не похожи и относятся к Хинате по-разному. По-разному безразлично. По-разному хорошо. По-разному плохо. Кагеяме безразлично его упрямство. Ушиджиме безразличны его слезы. Кагеяма мог поддержать молча и сделать пас. Ушиджима мог сделать счастливым каждый день. Кагеяма порой кричал за промахи на игре. Ушиджима… сделал промахом его самого.       «Вакатоши… Почему? За что?»       Шое мало знал о любви, но в ее быстротечность не верил. С бо́льшей трудностью он бы поверил в саму любовь. Ведь если твой любимый человек смог бросить тебя так скоро и так просто, значит, и не любил он вовсе… Ведь так?       «Вакатоши… Почему ты ушел? Почему? Я ведь тебя все еще…»       Шое ускорился, и это стало главной ошибкой. Приблизившись к школьной калитке, он заметил впереди человека, но не смог затормозить.       Хуже всего было то, что стоявшего там человека он прекрасно знал.       Хуже всего было то, что именно его видеть сейчас совсем нежелательно.       Хуже всего было то, что именно его увидеть снова хотелось больше всего.       Ушиджима поймал падающего Хинату в свои объятия. Нос Хинаты нестерпимо защекотало знакомым одеколоном вперемешку со спортивным спреем. И самую малость — пластырем.       — Вака…       — Я скучал.       Всего два слова — и из-за слез Шое больше ничего не видит. Ни таких же царапин и ссадин, как у Кагеямы. Ни застывших противоречий в темно-оливковых глазах. Всего два слова — и он готов забыть о всей причиненной боли. Всего два слова — и он готов просить, настаивать, умолять все вернуть. Но он не станет. Потому что бесполезно. Ведь если твой любимый человек смог бросить тебя так скоро и так просто, значит…       — Шое… давай… все вернем?       Слезы проглотили обзор полностью. Шое молчал, выжимая из себя только всхлипы.       Так не бывает. Не говорят сперва «Мы расстаемся», а потом просят вернуть. Разве не Шое… должен быть тем, кто об этом попросит?       — Не… пони…маю, — выдавил он сквозь хрипы зарождавшейся истерики. — Не понимаю! — Шое толкнул Вакатоши, чтобы высвободиться. Тот держал крепко. — Ты то хочешь расставаться, то не хочешь! Не понимаю!       — Я… ошибся, — Вакатоши сжал его крепче. Запах одеколона и спрея усилился.       — Ошибся?! Ошибся ты, когда мне признавался! Ты же первый признался мне, а теперь… — рыдания прорвались. Хотелось злиться и кричать, хотелось бить этого предателя так, как бил Кагеяма. Даже сильнее. Но Вакатоши продолжал давить на спину, прижимая к себе. И от тепла его тела, такого родного, но такого жестокого, становилось… ужасно.       — Мое признание не было ошибкой, — Ушиджима наклонился, чтобы поцеловать его. Впервые Хината не хотел этого поцелуя.       — Да? — Хината сдвинулся, ускользая от ненужного прикосновения. — Когда ты свободен и в хорошем настроении, то сам ко мне лезешь. Вот как сейчас, — ногтями вцепляясь в чужую ветровку, заметил он. — А когда занят, то готов нахуй послать. И ведь посылаешь. Даже расстаться не умеешь по-человечески.       — Шое, я…       — С меня хватит. Я тебе не игрушка, — обычно тепло-карие глаза юноши стали вмиг почти черными.       — Я не считал тебя игрушкой, — прошептал Ушиджима на ухо. Ухо как будто загорелось. — Никогда.       — Теперь это уже не важно. Отпусти.       Вакатоши не шелохнулся.       — Отпусти меня!       Ничего не изменилось.       — …Кагеяма мало тебе вмазал.       — Возможно.       — Вакатоши.       — Нет.       — Опусти… Ушиджима-сан.       Ушиджима разжал пальцы. Хината снова сбежал.

•••

      — И что ты решил? — спросил Кенма, когда Шое спрятался от всех в своей комнате. Голос друга звучал встревоженно даже через мобильник. — Вернешься?       — Не знаю, — Шое, и так сидевший, уткнувшись лицом в колени, склонил голову ниже, буквально вжимаясь в свои ноги. — Я уже ничего не знаю… Ничего.       — Ты ведь так этого хотел.       Хината вгрызся в свои губы.       — Но этого ли?       Всхлипы все равно сочились наружу, рискуя сдать его с поличным.       — Говорят, возвращаться — плохая примета, — наконец сказал Кенма. Шое все-таки всхлипнул.       — …Может быть, ты и прав.       Отложив телефон в сторону, Хината прислонился затылком к стене, у которой сидел, и поднял глаза на потолок. В итоге Козуме посоветовал ему все обдумать, упомянув зачем-то и Кагеяму, но в голове было слишком пусто. Так же, как на душе и в сердце. Чистая пустота. Полый вакуум. Полный пробел. Телефонный звонок. Телефонный…       Шое вернул взор на мобильник, вибрировавший у босых ног. Дисплей высвечивал черным по белому «Бакагеяма».       — Алло?       — …Как ты?       — Пойдет. Жить буду. Сам-то как?       — Тоже.       Хината не знал, о чем с ним говорить, но Кагеяме, казалось, и не нужны слова. Словно услышать его голос для Кагеямы уже было достаточно. Этот парень… подрался с Вакатоши. Из-за него. И Хината по-прежнему не ощущал радости. Он ощущал волнение. Волнение за этого идиота, полезшего с кулаками на того, кто явно больше и сильнее его.       — Как твои… раны? — само сорвалось с губ. На время Тобио замолчал, точно не ожидая вопроса. Но после все же ответил:       — Пустяк.       — …Эй, Кагеяма…       — Да?       — Спасибо.       — …Пожалуйста.       В сердце впервые за последние дни зашевелилось что-то, кроме осколков.       — Кагеяма… давай сейчас потренируемся?       — Давай.       Вернувшись на территорию школы, они прокидали мяч до полуночи. Утомленный и выжатый, наконец получивший встряску, в ту ночь Хината, еле доползший до дома, впервые после расставания смог быстро уснуть. Дикое нежелание мириться с реальностью и столь же дикое желание скорее вернуть все, как было, не позволяли спать, а если все же получалось, то не давали спать долго. Все эти ночи он вырубался лишь к трем утра и в пять подрывался. Стабильно, словно по расписанию. По расписанию боли, спешившей наружу и разъедавшей изнутри. В то утро, на свежую и наконец выспавшуюся голову, он смог обдумать все, на что намекал ему Кенма. И как обычно молчаливого Кагеяму — в том числе.

°°°

      — Так… что ты решил?       Вакатоши смотрел на стоявшего перед его школой Шое и нервно перебирал пальцами.       — Решил, что нам лучше больше не общаться, Ушиджима-сан.       Пальцы Вакатоши замерли, оставляя замок ветровки в покое.       — Значит, вот твой ответ…       — Угу, — несмотря на ситуацию, Шое вдруг улыбнулся. И эта улыбка заставила руки Ушиджимы вновь впиться в замок.       — …Есть какая-то причина?       Шое улыбнулся шире.       — Плохая примета.       И под растерянный взгляд Вакатоши пружинистым шагом направился к выходу. Там, за калиткой, его ждал Кагеяма, который, узнав о планах Хинаты, лично вызвался сходить с ним. И если сперва Шое сомневался, то сейчас был даже рад, что пришел сюда не один.       — Как прошло? — уже привычные синие глаза в этот раз не такие пустые.       — Лучше не бывает!       Под облегченный вздох Тобио Шое подался вперед, прочь от Старшей Шираторизавы, и Кагеяма, словно ведомый, пошел следом. Они брели в вечереющий горизонт нога в ногу, рука к руке. И что-то в этих случайных касаниях было интригующим и… волшебным.       Еще слишком далекие для влюбленных, но уже слишком близкие для друзей. В тот давний день на матче средних школ этих двоих судьба столкнула неспроста.       Хината думал, что общество Кагеямы — сродни привычке. Но на деле привычкой оказалась его так называемая «любовь». Возможно, никто в этой несостоявшейся любви не был виноват. Возможно, Вакатоши и Шое всего лишь запутались. Возможно, истинная любовь Шое гораздо ближе. И таится в синих, словно ультрамарин, глазах.