о хрупкости, ошибках и тишине

Стоит оглянуться назад, перебрать затёртые кадры концовки их общего невозвратно-светлого "тогда" - вина вонзается в снова и снова становившуюся целой плоть волчьим кулоном. Клык-голова, не иначе, как заговоренный, нежно-ломким шёпотом упрошенный сохранить, теперь выжигает на груди клеймо позора, в самые кости вплавляясь вечно болящим напоминанием о чудовищной глупости. Олегу хочется выть. С третьей секунды сбоящего эфира в поселении на песках и до сих пор. Вой комкается в горле, вгрызается в лёгкие, душит. Мысли жгутся горстями засыпанных в черепушку углей и потёками плавленого металла. По сравнению с ними даже самые мерзкие воспоминания - мелкая царапина, почти не приносящая дискомфорт. Запах в центре такой же, как в том, из которого в недалёком однажды вышел сам Волков, но одновременно с тем как будто гуще и горше. От этих несуществующих отличий тошнит сильнее, чем от фантомно рвущих мясо и дробящих кости извлечённых пуль. Мимо снуют беспокойные тени, секундно мелькающие чертами мутно-тоскливой усталости. У двери в отделение сквозь плёнку токсично-синего полиэтилена пробиваются ломкие побеги мёртвых букетов. Сладковатый запах гниющих цветов цепляется за накинутый на плечи халат и терпким шлейфом тянется до сестринского поста, осыпаясь в бахилы хрустом высохших листьев. Выцветшие глаза смотрят на Волкова с тупым сочувствием, пока ломкие, просушенные антисептическими средствами, запахом резины и тальком руки ровно выводят одно и тоже в очередной раз. Его уже не провожают - Олег знает корпус, наверное, даже лучше некоторых белых халатов - только кивают и возвращаются к привычному алгоритму. На середине коридора доживает последние часы кварцево-пластиковая трубка лампочки. Свет тускнеет промежутками, через две двери начинает прыгать по скрипящей мимо каталке. Колёса ровно стучат о дорожки между плит, сменные кроссовки одного с халатом цвета беззвучно ступают по холодной синеве. Звякают пряжки стяжных ремней. В палате густой кисель воздуха горчит на языке застоялой водой и гнилью. Мёртвые хризантемы - это Сонечка, лучик света, единственные крохи тепла для всех, стремительно иссекающий день ото дня. Здесь её не вылечат. Его тоже. Волков старается хлопнуть дверью не слишком громко (не страшно), но так, чтобы точно сдвинуть плотные слои мутного воздуха. Тени в пятнах солнечных лучей секундно дрожат от колебания и застывают на месте снова. Свежая простыня хрустит под прикосновениями стойким запахом дешёвого хозяйственного мыла. На уперевшейся в покрывало ладони оттесняется мелкая вязь грубых ниток, образуется тонкая зудящая сетка. Костяшка мизинца неловко задевает стоптанный хлопок тонкого носка. От резинки вверх - задравшаяся, сбитая под коленом штанина, между взглянуть больно, и сознание услужливо по памяти закрывает провал от ткани до ткани. Олег не хочет запоминать это тело по-новому, не хочет, чтобы более свежие карты заменили собой потерявшие актуальность разметки тогда ещё не проигранной живой нежности. Но не смотреть нельзя - он не имеет на это права. И никогда не имел. Новые данные раскладываются в таблицу "до-после", едва ли не проставляя плюсы и минусы. Ноги - самое простое. Ноги - два небольших шрама от свёрнутых пластин; огрубевшие линии свода стоп, криво обведённые стеклом бутылочных осколков; нетвёрдый, прощупывающий и усталый шаг. До них почти легко докоснуться, почти не больно ощущать их привычный тонкий холод. Поднять взгляд сложнее. Выше - насечками остатки следов на животе; тяжело поднимающаяся и опадающая хрипами грудь. Рядом - за мгновения заполняющий всё существо немой ужас. Волков видел многое и хуже, но это очень чётко даёт понять, насколько он врёт сам себе. Под рукавами тусклой футболки-мешка-савана уничтоженный шедевр. Умные, добрые руки. Руки художника, больше неспособного творить. Правая короче левой на одну симметричность, моток бинта и пару агоний. Надоедливый недосимулякр, паразитом засевший в памяти тела. Под повязкой почти невидно бугрящейся сухостью кожи. Если тронуть левую - задрожат плечи. Там, где чувствительность навсегда нарушена, станет мокро от зудящих в памяти лопнувших волдырей. Олег знает свой главный страх и помнит, как тот возник. Он всегда был смущённо-неуклюжим и немного "отдельно" от собственного тела. Волков любил целовать мелкие акварельные пятнышки, нарисовавшиеся от столкновений с различными предметами. До третьей школьной зимы причина их появления казалась очаровательным "ничего страшного". А потом он неловко соскользнул с промёрзших ступенек и не смог встать. Птичьи кости его и сейчас стали причиной бед на ровне с первобытной жестокостью "Зевсова отродья" в погонах. Будто не хватило злой насмешки в виде "узконаправленности " перчатки и нарочной уязвимости хлопнувшей как подушечки для стирки, выпускающие "надёжно" упакованную ядовитую химозу, капсулы с горючим. Геометрия восприятия нарушена там, где искусственное пламя слизало с острых скул разметки веснушек, а полусфера костей черепа пересеклась с прямым углом металлического каркаса. Луч времени теперь обрубается возникше-оставшейся точкой и превращается в отрезок "до". "После" отложено в производстве для станка по набору шрифтом Брайля. На потёках под глазами Волков всегда останавливается, до последнего оттягивая встречу с мутным стеклом плавающего взгляда и безжизньем - лучшей иллюстрацией для его фатального просчёта. Боль грызёт и толкает на мысли о том, что даже оплавленный, но продолжающий сверкать эпидемической яростью янтарь увидеть было бы лучше, чем узнаваемо-родное ничего. Воздух тяжёлый и говорить в него бесполезно - он поглощает звуки как вата, темнеет и становится горько-солёным. Время растекается градиентом на полу, отстукивает с тяжёлыми туфлями белых халатов. Зверь внутри скребётся и тянется к запаху гари, свернувшейся в позу эмбриона бархатистым пеплом по правую руку. Боль становится общей и проливается в замершую пустоту. Ощущение могильной статики и привкус разложения покидают Олега только в тенях издохнувшей коридорной лампы. Снова начинают путешествовать по опустевшей черепной коробке звуки, мельтешить на краю видимости доблестные противники милосердия. Где-то в невыносимо далёком близко не похороненная вовремя ложь хоронит его Серёжу заживо.