fertility

Ирука нежился на простынях в полудреме. Было позднее утро, и в просторной спальне было светло и тихо, лишь из-за окна иногда доносился шелест листвы. День был спокойный и ясный, и казалось даже, что время застыло. Ирука лежал на левом боку, чуть подтянув колени к груди, с рассыпавшимися по подушке шелковыми, темно-каштановыми волосами. На нем была лишь домашняя короткая юката, нисколько не скрывавшая его бедра, она была чуть распахнута, обнажая часть груди и плеча. На ногах частично лежало тонкое одеяльце, которое сползло за ночь, пока тот спал. Когда Какаши коснулся его, омега даже не шевельнулся, лишь его красивое, спящее лицо чуть дрогнуло, такое безмятежное и спокойное во сне. Какаши наклонился и невесомо поцеловал Ируку в шею, там, где была его метка, прежде чем скользнуть руками по его телу. Ирука наконец зашевелился и чуть приоткрыл сонные глаза, почувствовав на себе руки мужа. Тот гладил и щупал его, особо уделяя внимание его груди и животику, слегка уже округлившегося, ведь Ирука находился на четвертом месяце беременности. Какаши нравилось видеть его таким, домашним, уютным, отяжелевшим от того, что он носил их ребенка. В самом начале их брака, когда Какаши впервые пометил его, Ирука был тонким, почти худым — сказывалось сиротское детство. Какаши запросто обхватывал его запястье большим и указательным пальцем, настолько оно было узким. Сейчас его запястья оставались такой же ширины, с той лишь разницей, что Ирука немного прибавил в весе. Теперь он выглядел здоровее и был мягче на ощупь, откормленным и округлившимся, как и положено быть беременному омеге, ведь чтобы выносить здорового ребенка, необходимы были силы. У них уже был ребенок, еще правда маленький, ему едва исполнилось семь месяцев пару дней назад. Он был таким крохотным, трогательным комочком, умещавшимся в виде маленького свертка у Какаши на руках. У него были короткие, такие же светлые, пепельного оттенка волосы, совсем как у его отца, но глаза, большие, темно-карие, казавшиеся бездонными, были как у его омы. Какаши хотел еще детей, и не двух или трех, а больше. Он шептал иногда Ируке об этом, когда имел его, и, наверное, его слова возымели действие, потому что однажды очередная течка закончилась тем, что Ирука наконец понес от него. Какаши скользнул ладонями под его юкату и задрал ее. Ирука слабо шевельнулся, чуть приподнимая бедро к груди, и услышал одобрительную усмешку. — Уже проснулся? Ирука утвердительно промычал в ответ, смотря на него полуприкрытым, сонным взглядом, а потом издал скулящий звук, когда почувствовал, возбуждение Какаши, упершееся ему в бедро. Тот, не долго раздумывая, притерся, а потом плавно вошел в него. Его большой, твердый член так хорошо распирал его, и Ирука так привык к этим ощущениям, что без них иногда чувствовал себя неполноценным. Наверное, утверждение о том, что беременные омеги очень чувствительные, и если их регулярно трахать, то они становятся очень похотливыми, было верным. Ирука сжал в руке край подушки, зажмурившись и приоткрыв рот, и тихо постанывал, пока Какаши трахал его, глубокими, быстрыми толчками, сжимая его бедра. Ему было так хорошо, когда Какаши трахал его, это казалось правильным, таким, каким должно быть. Наверное, в такие моменты ими овладевали древние, как сам мир, инстинкты, нужные лишь для того, чтобы альфа наполнил омегу своим семенем, и тот понес от него, чтобы тем самым продолжить род. Ирука часто тек от одного лишь прикосновения Какаши, и отчего смазка обильно стекала по его бедрам. А когда у Ирука была течка, которая происходит обычно каждые два месяца, то Какаши и вовсе не выпускал его из постели. Ирука в этот период изнывал от неудовлетворения и отчаянной жажды внимания и ласки, желающий лишь одного — чтобы его трахнули, повязали, присвоили себе. Какаши никогда не отказывал ему в этом. Поначалу Ируке это не нравилось, чувствовать себя слабым, беспомощным, не способным контролировать себя, ведь разум говорил одно, а тело делало другое. Течка особенно ярко обнажала его истинную сущность, которую он так долго подавлял в себе. Но Какаши показал ему, что нет ничего плохого в том, чтобы быть собой, хотя бы рядом друг с другом. Постепенно недовольство Ируки пропало, уступив место принятию свой природы, а вместе с этим он наконец почувствовал гармонию прежде всего с самим собой. С Какаши ему было хорошо, так, как не было никогда ни с кем раньше. Руки альфы снова перешли на его живот, теплый, выпуклый, тугой. Какаши считал, что он потрясающий. — Представляю, как через пару месяцев он вырастет еще больше, — сказал Какаши, держа ладонь на его животе. — Теперь ведь будет двойня, и он должен быть еще больше, чем в прошлый раз. Ирука проскулил, представив то, о чем говорил Какаши, а тот задвигался быстрее, жестче. Ируке действительно нравилось его положение, несмотря на то, что беременность — это всегда тяжело. Он не мог, например, лежать на животе, у него тянуло спину и поясницу, а иногда болела и голова. Помимо этого на первых месяцах его тошнило, не говоря уже о том, что роды очень болезненный и опасный процесс, но он готов был терпеть это ради Какаши, ради них обоих. Его альфа был таким потрясающим, большим, сильным, и рядом с ним Ирука чувствовал себя в безопасности. Рядом с ним было его место, его дом, который он когда-то давно потерял. Какаши заботился о нем, беспокоился, волновался, желал только лучшего, Какаши любил его, таким, какой он есть. Какаши исполнял любые его желания и прихоти — Ирука ел всегда только самое лучшее, одевался в шелка, нежился в широкой, мягкой постели и иногда мог позволить себе буквально ничего не делать, ведь у него был Какаши. Ирука питал к нему особую, глубокую привязанность, которая бывает лишь между альфой и омегой, и он не знал, отчего и почему, но он действительно любил его. Ирука покорно родил бы ему столько, сколько тот захотел бы. Это ли не высшее признание в любви, готовность пожертвовать собой ради другого, ради их общего будущего? Какаши скользнул рукой выше, сжимая его грудь, отяжелевшую от молока, теплую, упругую, умещающуюся в его ладони. Ирука тихо простонал, закусив губу — грудь была почти болезненно тугой с утра. Какаши считал, что Ирука должен будет кормить ребенка молоком до тех пор, пока ему не исполнится хотя бы два года. Ирука не особо возражал по этому поводу. Какаши ускорился, вызывая у него еще больше мяукающих стонов, прежде чем спустя пару минут кончить в него. Ирука прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением горячего семени внутри себя, прежде чем Какаши вышел из него, и оставляя капли на его бедрах. Какаши удовлетворенно похлопал по ним, поцеловав Ируку в плечо. Они полежали в постели еще немного, прежде чем Какаши помог Ируке сходить в ванную, а потом принес в постель поздний завтрак. После этого Ирука, совершенно сытый и довольный прижался к его боку. Они оба быстро научились ценить эти тихие и безмятежные моменты, когда, казалось, существовали только они вдвоем. Но ничто не длится вечно. Какаши принес захныкавшего сына из люльки в постель и положил его рядом с Ирукой, у груди. Ирука, полулежа на боку, прижал сына ближе к себе, и тот тут же нашел ртом сосок и зачмокал, довольно урча, другой ручкой неумело сжимая вторую грудь. Ирука с нежностью погладил его, а чувствуя теплое, щемящее чувство, которое появлялось каждый раз, когда он прижимал этот теплый комочек к себе. Какаши улегся со спины рядом со своим омегой, кормящего их ребенка — ему нравилось наблюдать за ними двумя. Ирука казался ему самым прекрасным, и он никогда не думал, что сможет влюбиться в него еще сильнее, чем сейчас. Ирука мало подходил под стандарты омег. Его кожа не была бледного оттенка, а сам он был немного нескладным, угловатым. Лицо его пересекал большой, вытянутый специфичный шрам — таких, как Ирука, некоторые называют дефектными, но для Какаши он был красивее всех. Ему нравилась его неправильность, не вписывающая в рамки норм и стандартов. Ирука был для него потрясающим, от макушки до кончиков пальцев, его глаза, его голос, его запах, Какаши любил его всего. И Ирука сделал лучшее, что никто никогда не делал для Какаши — родил ему ребенка. В период беременности Ирука как будто заново раскрылся, зацвел, как цветет по весне вишня, белыми и нежно-розовыми лепестками. Его запах тоже слегка изменился — если раньше Ирука пах лишь пригретыми солнцем полевыми травами и древесиной, то теперь к нему добавился запах медоносных, налившихся соком соцветий и тонкий, нежный запах молока. Какаши необъяснимо тянуло к нему еще больше, словно магнитом. Какаши коснулся подбородка Ируки и повернул его голову к себе, целуя его. Ирука приоткрыл свои влажные, мягкие губы, которые все раскрывались с каждым движением рта Какаши, который после спустился ниже, оставляя поцелуи на его шее и ключицах, прежде чем прикусить соединительную железу на стыке его плеча и шее. Ирука издал слегка болезненный звук, закусив губу, когда Какаши обновил свою метку, после чего стал успокаивающе зализывать ее горячим, мокрым языком. Ирука приглушенно простонал, когда Какаши накрыл его всем телом, вжимая его в кровать, фиксируя, делая еще более беспомощным. Пальцы снова коснулись его болезненно-чувствительного соска, а затем и промежности, истекающей смазкой и остатками его утреннего семени. — Какаши… — жалобно выдохнул Ирука, продолжая осторожно придерживать ребенка, прижимающегося к нему с другой стороны, который все также сосал его грудь. Альфа снова хотел его — Ирука давно привык, что одного раза ему всегда было мало. Какаши мог иметь его по два, по три, по четыре раза на дню, если выдавалась такая возможность. Ирука не мог отказать ему, потому что его тело само требовало ласки и внимания его альфы, даже если Ирука был уставшим или у него не было желания. К тому же, он старался ловить каждый момент наедине с Какаши, ведь тот мог снова уйти на несколько дней или больше, оставляя его одного. Ирука знал и верил, что Какаши обязательно вернется, но каждый раз его сердце сжимало до боли, когда ему приходилось терпеть разлуку с его альфой. Поэтому он с благодарностью принимал все то, что Какаши давал ему — Ирука принадлежал лишь ему одному и не собирался оспаривать его права. Какаши привстал на локте, прижимаясь к Ируке сзади, к спине, прежде чем войти в него. Внутри было жарко и мокро, и его член идеально умещался в нем, словно Ирука был создан для этого. Он издал тихий стон, не меняя положение тела, зафиксированный между ребенком и альфой, позволяя Какаши брать его так, как ему хочется. Тот имел его в этот раз медленно, тягуче, и Ирука, зажмурившись, коротко вздрагивал в такт толчкам, не в силах коснуться самого себя. Какаши сделал это за него, и Ируку прошила мелкая дрожь — он сжался, жалобно постанывая, плавясь в жарком удовольствии. Ребенок, плод их связи и любви, спокойно продолжал сосать его молоко, сопя и урча, и ему действительно было все равно, чем занимаются его родители. Какаши неспешно толкался в Ируку, одной рукой продолжая ласкать его между ног, оставляя влажные поцелуи на его плече. Подступающее удовольствие было почти невыносимым, а его самого переполняло чувство радости и восторга, которое он испытывал лишь со своим омегой. — Ирука, — тихо выдохнул он, — Ирука, я так люблю тебя… Ирука был почти в отчаянии от того, что у него не было достаточной свободы действий, чтобы он мог прижаться к Какаши ближе, чтобы выразить все то, что невозможно сказать одними словами. — Я тоже люблю тебя, — пробормотал Ирука, полностью отдаваясь ему. Он кончил быстро, крепко зажмурившись и постанывая, прикрыв свой рот рукой и сжимаясь на его члене. Какаши, толкнувшись еще пару раз, замер в нем, а потом Ирука почувствовал, как внутри него набухает узел, еще больше распирая его изнутри и сцепляя их вдвоем. Какаши, тяжело дыша, так и остался лежать, прижимаясь сзади к нему, накрыв его своей рукой. Он погладил сына и поцеловал Ируку в плечо, перемещая ладонь на его живот. Через пару месяцев он разродится, наступит течка, и Какаши обязательно сделает его своим снова.