Это ведь дружба, да?

Чимин не сразу замечает, что проебался и случилась точка невозврата. В его оправдание — он делает все как обычно: обнимает Хосока, приветствует Чонгука, идет на кухню, достает из холодильника что-нибудь пожрать, жалуется на работу, выслушивает новости друга, бросает взгляды на его младшего брата. Рутина. Она дала трещину. Чонгук сидит, подтянув под себя ноги, его плечи почти не напряжены. Почти. Можно было бы и подметить. Но, наверное, это просто после тренировки, да, Чимин? Хосок отскакивает от сковородки, которая опасно шкворчит, Чимин охает и ругается. Он счастлив. Чонгук поднимает голову, теребит зубами пирсинг в губе и возвращается обратно в телефон. Ему домашку не задали, что ли? Чимин хочет подойти и потрепать Чонгуку волосы. Что не улыбаешься, красавчик? Чимин проебался. Может, не сегодня. Может, намного раньше. — — — Чонгука бесит новый лучший закадычный идеальный-такой-растакой друг брата. Взял, перевелся в их школу — какие-то там конфликты в прошлой, тоже мне, дурака кусок — и все. За пару дней Чимин и брат срослись, как рисовая бумага, на которую пролили соджу. Пиздец. Не то чтобы Чонгук его хейтил там, прессовал как — все-таки хён, все-таки дружок брата. Но что это за стиль такой одежды? Парень совсем не боится в рожу получить и стать посмешищем класса? Чонгук вваливается домой раньше времени — тренировку отменили, — видит, как Чимин выходит из ванной с ссадинами, идет к Хосоку в комнату. В мусорке в ванной лежат ватки в крови. Что за черт. Чонгук замечает, прислушивается, стыдится, почему-то злится. Ну чего Чимин нарывается? Мало того, что с этими губами выглядит… вот ТАК. Обязательно это подчеркивать, что ли? Ну серьезно? Дебил. На выпускной брата Чонгук пробирается тайком, выходит покурить, видит драку, бьет морды, звереет. Уроды уходят, ругаясь и говоря такое дерьмо, что хочется их догнать и приложить о шкафчики. Рука Чимина на плече крепкая. Взгляд почему-то счастливый. Хотя уже часть синяков проступает и глаз немного отек. Красава. Чонгук это озвучивает. А потом зачем-то добавляет: — И эти губы твои… Чимин замирает, поднимает голову — до этого стоял, опираясь руками о колени, дышал тяжело, теперь смотрит вопросительно. Надо срочно исправлять ситуацию, откатывать как-то назад. Чонгук давит пальцем на собственную ранку на плече, морщится и поясняет: — Ну, знаешь там, выразительные? Чимин улыбается, ойкает от боли, подходит, касается пореза на губах Чонгука и говорит доверительно: — У тебя, в принципе, тоже. У Чимина обезоруживающая улыбка. Чонгук думает, что если бы он, Чонгук, был преступником в розыске, который за секунду до этого обещал зарезать всех, а потом еще себя впридачу, то он бы молча передал нож Чимину. Вот сразу. Подарил бы ему. Чимин весь такой горячий, запыхавшийся. Домашний. Почему домашний, с хера ли, если рядом подсобка физрука, сбоку, если пройтись, вообще мусорка. Ну забор там еще, стена. Какой дом. Чонгук мягко отбивает руку Чимина от своего лица и бурчит: — Скажешь тоже. Звучит как «мир, хён». «Ты классный, хён». «Хочу с тобой дружить, это ведь дружба? Вот это паскудное внутри?». Чимин оглядывается, находит сброшенный пиджак, достает телефон и набирает Хосока. Они вместе поедут домой. Дом. Ну да, логично. Чонгук касается ноющей десны и совсем не того места, где недавно были пальцы Чимина. Идите на хуй. Все под контролем. — — — Следующие пару раз Чимин при встрече касается разбитой губы Чонгука — проверяет, одобряет. Чонгук фырчит, отбивает руку. Боится спугнуть. В целом, он готов драться за Чимина на регулярной основе, если его потом будут так аккуратно и добродушно проверять. Это потому что Чимин классный. Кто не согласен — направо и до конца. На хуй, кароч. Чонгук не думает, что у него все на лице написано, но Чимин при встрече теперь аккуратно касается уголка его губ, как бы спрашивая — «ты в порядке, малой?», как бы задумчиво говоря — «я знаю, что ты заботливый». Чонгук отбивает руку, но как в танце. Часть движения. И раз, и два. Морская фигура замри. Сердце, не шали. Чимин лукаво улыбается, касается губы Чонгука при приветствии — вместо приветствия: — Почти прошло. Чонгук хочет сказать — «давно прошло», но молчит. Отводит руку и ждет. Ждет следующего раза. Как последнего. Он не наступает. Никто не говорит другому остановиться. Никто не подает виду, что что-то не так. Хосок не комментирует, закатывает глаза и не портит жизнь брату или другу. Они такие придурки, оба. Но хоть так подружились. Еще бы научились разговаривать друг с другом. Но это из разряда фантастики, а Хосок хотя и оптимист, но на основе реализма. — — — Ритуал остается. Чувства притупляются. Чонгук убедительно убеждает себя про силу убеждения в убежденной голове. Черт. Почти получается. Почти привычка. Почти нормально ждать визита Чимина ради первых секунд. Ничего особенного. Вон, у Чонгука даже девушка есть. Не совсем это связано всё, но в разговорах с собой вполне логично. Если не задумываться. Чонгук мо-ло-дец. Чимин его бро. С охуенными губами. Но это уже установили раньше. Это все знают. Даже Хосок, подаривший Чимину в честь принятия на работу последнего лимитированную коллекцию тинтов и бальзамов для губ. Ну, знает. Про губы. Да? Так что это не один тут Чонгук такой. Зацикленный. У него просто есть глаза. Пфф. — — — Касание, отбивание, дышать дальше. День Чимина продолжается. Касание холодными пальцами до: влажных губ. Сухих губ. Обветренных губ. Сжатых губ. Приоткрытых губ. Отбивание всегда по одной линии — тыльная сторона ладони по хрупкой стороне запястья. Считать настроение по тому, как быстро поднимается рука, как резко касается, как ударяется, как скользит вниз. Вот и поговорили. Чонгук идет в комнату готовиться к экзаменам. Хосок говорит, как ненавидит свою работу (лжец — обожает, но все сложно). Чимин задумчиво улыбается, вспоминая о своей. — — — Ритуал выдерживает проверку временем, проверку недоуменным взглядом подруги Чонгука, напряженным взглядом бойфренда Чимина. В жесте нет подтекста, кроме «привет, малой», «пфф, хён». Чонгук и не вспоминает ту драку (ложь. Он помнит порванную рубашку Чимина, вздымающуюся грудь, которой не хватает кислорода. Обнять бы, но станет только хуже. И непонятно кому — ему или Чимину. Скорее всего обоим. Блядь). Чонгуку скоро поступать. У Чимина самые долгие отношения (уже идет 7-й месяц, не то чтобы чей-то младший брат считал недели и злился, не понимал, осуждал молча, искал подвох). У Хосока его ученики едут на олимпиаду. Это ужас и счастье одновременно. Чимина приглашают ставить хореографию в небольшой японский городок — фестиваль танцев, обмен талантами. Чонгук поступает. Чонгук изнывает. Чонгук перед сном касается уголка губ, уже не замечает. Наверное, он ненавидит себя. Возможно, он ненавидит Чимина. Это ведь зовется ненавистью, да? — — — Чимин почти доходит до кухни, когда на фоне новостей Хосока тело ему гремит — тревога, тревога, тревога. Чимин даже останавливается, ничего, вроде, не произошло. Коридор, обувь, улыбающийся Хосок, уставший Чонгук, губы, дальше опять шумный Хосок. Чимин не позволяет себе задуматься, остановиться, когда «здоровается» с Чонгуком. Если это сделать, вся махина развалится, потонет, погребет если не их обоих, то Чимина точно. Акула, если не будет плыть, умрет. Чимин, если даст себе ощутить текстуру губ, теплоту щеки, дыхание в пальцы — он умрет. Честно. Он не позволяет себе это. Почувствовать. Умереть. Одно и то же. Но все же. Касание и… ничего. Не было руки, не было отбития. Пальцы на губах, пальцы замерли, Чонгук замер, а Хосок вышел, и Чимин сам убрал руку. В этом подвох? В этом разница? Чимин трет переносицу, фырчит на себя. Нашел, чем заморачиваться. Несколько лет все было нормально, и тут. Чимину показалось. Чимин все выдумал. Чонгук бросает на него короткий взгляд с кушетки и опять залипает в телефоне. Выдумал же? Нет отбивающей руки на следующий день. И на следующий. Есть взгляд вверх. А еще есть «привет, хён» и влажное дыхание вдоль рукава. И это слишком. Чимин хочет прекратить. Но это капитуляция. Перед чем, он не знает. Он не ребенок. (Чонгук тоже не ребенок, шепчет что-то темное и довольное внутри). Он продолжает. Самому руку убирать все сложнее. Хосок зовет с кухни, Чонгук поворачивает голову и кричит в ответ. Его слова вибрируют в ладони Чимина. Звук приглушается, Чимин отнимает руку, и Чонгук орет брату снова, а Чимин не слышит. У Чимина гул в ушах, в сердце, в центре ладони. Наверное, потому что там линия судьбы перестраивается, как рельсы поездов. Кто-то подошел, дернул за рычаг, и многотонный состав идет в новом направлении. Возможно, без тормозов. Видимо, без тормозов. Очевидно, без тормозов. Чонгук идет на кухню, Чимин идет за ним, за широкой спиной, за домашней футболкой, за темными шортами, за волосами на загривке, за лопатками под футболкой, за волосатыми ногами, за шлепками, за крепкими руками, за татуировками на руках, за сережкой в ухе, за рядом сережек в ухе. Чимин сейчас задохнется в моменте. Наверное, надо выпить воды. Точно. Это решит все проблемы. Чимин тихонечко стонет, Чонгук немножечко спотыкается. Его спина крепкая, горячая. Чимин проиграл, проебался, просрал все красные сигналы светофоров. Его товарняк никому не остановить. Это теперь вечный двигатель. Чимину ведь показалось? — — — — Нам надо расстаться, — а Чимин только кивает в ответ. Потом поднимает голову на теперь уже бывшего бойфренда, видит оскорбленную паузу. Черт, нельзя так. Прежний Чимин бы никогда так себя не повел. Тут же надо бережно с чувствами. Никто не мудак, просто реально. Расстаться определенно надо. Но ласково. А не апатично, с мыслями о младшем брате друга. Чимин мягко улыбается, Чимин включает обаяние — но ровно настолько, чтобы смягчить удар, но не дать надежду. Тонкая грань. Утомительная. Дома он думает, что будет убитым. Что заснет сразу или напьется. Вместо этого он касается стоящего колом члена через мягкую ткань домашних штанов — как будто это наваждение. Как будто он школьник, который дрочит в первый раз, а дружбаны сказали, что писька отвалится, если подрочит, и вообще, все сразу поймут и узнают. Вот этот самый уровень дебилизма и отрыва от реальности. Как будто член отдельно, Чимин с чувством вины — отдельно. Вина окутывает, опоясывает, подстегивает. Как будто Чимин не представляет перед собой задумчивый взгляд Чонгука — темный, тяжелый, недобрый. Как будто не чувствует фантомные губы на ладони. За губами язык. На шипящих звуках он движется вперед, касается зубов. Чимин хочет увидеть. Хочет проверить своим языком, правильно ли все представил. Хочет вжаться в горячее тело и понять: это так свет на кухне падал или в правом соске будет штанга, умоляющая себя оттянуть зубами и нежно поцеловать, как бы извиняясь за боль, хотя и нет, хотя за этим последует укус, щипок и гортанный стон. Чимин сжимает член — чтобы унять возбуждение? Чтобы усилить? Представляя, как крепко, как убедительно его будет держать Чонгук, глядя в глаза, не отводя взгляда, не давая себя поцеловать и просто смотря. Трахая больше морально — как в той игре, где отвел взгляд и проиграл. И Чимин проиграл, он сдается, пожалуйста, сделай что-нибудь Чонгук-ки. И рука будет наглой, рука будет нежной, и Чимин будет дышать, стонать в закрытый рот с поблескивающим проколом. А потом Чимин найдет силы поднять руку, коснуться губ пальцами, Чонгук приоткроет рот, впустит пальцы внутрь, там будет опасно, горячо, влажно, и Чимин кончит. Чимин кончает. Чимин думает, что он конченый. Брат друга. Плевать, что клише. Не плевать, что стоит за этим. Сотни воспоминаний, тысячи минут, они же как семья. Чимин стонет, жалостливо, обиженно, разочарованно. Холодное пятно на штанах не дает уйти в самобичевание. Надо переодеться. Надо пересобраться. Надо передумать. Это же возможно? Отговорить себя? — — — Чимин думал, что сильный. Сейчас, стоя в спальне Чонгука, между его раздвинутых ног, он вообще не думает. Он задыхается, обмирает, ждет, решается. Чонгук откидывается на локтях назад, смотрит задумчиво, как будто он не здесь. Нет тяжелого взгляда, нет угрюмости или опасности. Чимин, наверное, ошибся. Наверное, выход есть. Все ему показалось. Можно развернуть ситуацию вспять. Пройти по кромочке обратно. Идти туда не хочется, но главное, что пока еще не поздно. И кто вообще выдумал такое — точку невозврата. Вполне себе возврата. Точка. Чимин вздыхает — получается судорожно, рвано. Чонгук шевелится, касается пятками лодыжек Чимина. Это было бы очень глупо и несексуально, если бы Чимин не хотел нырнуть к нему чаечкой, дельфином, гребаным поездом без тормозов, которому категорически нельзя нырять на младшего брата лучшего друга, однако. Однако. Чимин, как в одной из танцевальных постановок, плавно опускается, плавно переливается, плавно замирает на Чонгуке, который резко выдыхает, резко дергает на себя Чимина и смотрит остро. Больно. Нельзя так смотреть. Люди ломаются от таких взглядов. Чимин целует его в уголок губ. Чимин мысленно улыбается, ему невыносимо тяжело и горячо. Чимин наполнен нежностью до краев. Вот, что было в его локомотиве — нежность. Концентрированная, сцеженная годами неверия и недоверия. Дистиллированная. С перчинкой из слез, которые никогда при людях. С удушливой верой, что можно только с кем-то одним и навсегда. Чонгук не целует в ответ, а только гладит, гладит по спине, вжимает в себя. Чимин нащупывает через футболку штангу в соске. Смеется в губы Чонгуку. Тот вздыхает, прижимает Чимина как в последний раз, крепко-крепко, как будто для поезда нашлись вдруг цепи, которые натянули по обе стороны от пропасти, и вагон остановился. Вагон нашел место назначения. Счастливый чертяка, этот вагон. Чонгук шепчет «ну что ты, ну». Чимин не плачет, идите вы. Он просто полон. Он, наверное, счастлив? Чонгук запускает пятерню в его волосы. Мурашки шебуршат по спине, по телу. Чонгук убаюкивает их. Это антитеза сексуального акта. Это лучше, потому что это не вместо. Это сейчас. Чимин утыкается в линию шеи, чтобы можно было дышать и не задыхаться. Чонгук оставляет одну руку на попе Чимина — мы тут не в игры играем все-таки, надо обозначить свою позицию. Вторую держит на спине. Якорит. Точно. Вагон же нырял. Вагонам тоже нужны якоря. Чимин хихикает в шею. Чонгук ежится — щекотно. Поворачивает их плавно, нависает безопасно. И целует. Максимально просто. Возможно, кто-то из них дрожит. Наверное, это остатки нервного напряжения. Может, в комнате холодно. Чонгук целует, целует, целует. Чимин отвечает. Чимин верит.