Когда поднимется буря

Барбатос первый раз видит такую скверную картину. От которой по спине бежит холод и мягкое оперение крыльев встаёт дыбом. Кто посмел? ― Умоляю, не трогайте меня, ― девушка, такая нежная и хрупкая, почти как маленькое пёрышко или едва распустившийся цветок, роняет крупные слёзы прямо на каменный постамент статуи, где те мешаются с каплями пролитой из её руки крови. ― Прошу вас, лорд Барбатос, я хочу жить. ― Дитя, почему ты так напугана? ― он присаживается перед ней, протягивая руку, чтобы стереть со щёк влажные дорожки, но девушка отодвигается назад, насколько ей это позволяют кандалы на щиколотках. Прикована прямо у статуи бога свободы. Барбатос считает это осквернением. ― Я почувствовал, что кровь пролилась здесь, и пришёл посмотреть. ― Вы не убьёте меня? — она всё так же дрожит, обнимая тонкими руками острые колени и прижимаясь спиной к статуе, источающей мягкий свет. — Я же жертва для вас. — Жертва? — Барбатос приподнимает брови, кончиками пальцем касаясь оков, что в один миг рассыпаются прахом, тут же улетучиваясь вместе с тёплым ветром. Он треплет разметавшиеся волосы девушки, оглаживая её влажные щёки, и уносится куда-то ввысь, шумя мелкими листочками. — Какая ещё жертва? — Я… я не знаю, — девушка удивлённо разглядывает бога, что аккуратно приподнимает её ногу, пробегаясь кончиками пальцев по царапинам от оков, что тут же затягиваются, пуская по коже приятную прохладу. — Я путешествовала, а потом эти люди, они живут в развалинах на севере от Мондштадта, схватили меня и сказали, что я удостоена чести быть принесённый вам в жертву в обмен на благословения для них. — Они хотели, чтобы я убил тебя? — почему-то девушка жмётся, отодвигаясь чуть дальше, когда Барбатос хмурится, а крылья за его спиной вдруг начинают подрагивать. — Они забрали твою свободу, дитя? И пролили кровь пленницы на мою статую? Ради благословения? — Да, — всё так же испуганно жмётся к прохладной статуе, когда Архонт выпрямляется, протягивая ей ладонь, чтобы помочь подняться. — Скажи, дитя, ты зла на них? — девушка удивлённо разглядывает божество перед собой. Юноша. Он едва ли выглядит взрослым или сильным, но что-то заставляет немного дрожать, когда взгляд наталкивается на два светящихся лазурью глаза. Есть в них что-то пугающее, что-то необузданное и хаотичное. — Хотела бы увидеть, какое благословения их ждёт за преступление против свободы? Она может вообще отказать? Нет, определённо нет. Перед ней бог, ураган, нашедший плоть и кровь. Нет, не хочется упасть на колени и молить, только повиноваться его велениям, словно она крохотный листочек, подхваченный бурей. Пусть несёт туда, куда хочет. Никто не имеет право отказать ветру. Он ставит её на край скалы, почему-то прося не уходить отсюда и смотреть внимательнее. И взмывает над землёй, поднимая ветра взмахами своих крыльев. Так много внизу людей. Девушка вздрагивает, разглядывая знакомые лица, что сейчас обращены на спускающегося к ним с небес архонта. Они… ликуют? Да, верно, ведь думают, что принесли жертву и теперь получат благословение, это ведь народ, что не захотел отказаться от старого города и принять дарованную свободу. Чтут Барбатоса, но не уважают его идеи. — Вы спустились к нам! — вскрикивает высокий мужчина, бросаясь навстречу своему богу. — Я знал, что наш лорд оценит чужестранную девку! — Вы просите моего благословения, я ведь прав? — он опускается на землю, и мелкие ветра колышут его одежды, вьются вокруг и уносятся ввысь. — Пролили кровь на мою статую, и хотите мой дар? — Верно, — и мужчина падает на колени, вызывая новый всплеск гнева в бешено пульсирующем сердце архонта. Жалкие. Ничтожные существа, не имеющие души и разума, чтобы понять и принять свою свободу, посмели покуситься на чужую. — Пусть те, кто был против жертвоприношения отойдут в сторону, — он мягким движением указывает на поднявшийся ветряной поток. — Вы обождёте наверху, ведь не сделали ничего для моего благословения. Долгая тишина, и лишь одна девушка, сопротивляясь уговорам своей матушки, выходит из толпы, гордо смотря на всех. Жестокие и бездушные. Пусть их жестокий и бездушный бог награждает их всеми дарами, пусть хоть убьёт её, она не примет от него кровавых даров. Ветер подхватывает её, подкидывает немного и опускает прямо на траву, не позволив упасть или удариться. Тут куда теплее, чем внизу, куда приятнее, и девушка оглядывается, приподнимаясь с колен. Чтобы вновь упасть, когда взгляд натыкается на ту самую жертву, смотрящую вниз. Ни царапины. — Ты… жива? — тихо окликает девушку, что медленно поворачивает голову в её сторону. Неужто призрак? Но нет, у неё розоватая кожа и блестящие глаза. — Но как? — Смотри, — лишь указывает рукой вниз, приглашая подойти к себе поближе. — Смотри, какое благословение их ждёт. Барбатос никогда не был жестоким богом. По крайней мере он так считал. Он не убивал без причины, не разрушал города, не омывал руки кровью. Видимо, сегодня особенный день. Он тянет руку к лицу мужчину, и тот движется ему навстречу, ускоряя момент прикосновения к своему богу. Но тот вдруг останавливается, задумчиво поднимая глаза. — Я юный архонт, а вы знаете традиции, — он отступает на шаг назад, тем самым вырывая страдальческий вздох из груди мужчины. — Что я должен был сделать с жертвой? — Я объясню, не сочтите за грубость, лорд Барбатос, — мужчина приклоняет голову, но ликует, что ему выпала честь обучить и наставить божество. — Вся жизненная сила скрыта в сердце человека, а потому Вы должны вырвать его из груди жертвы и вкусить плоть, это подарит вам силы. — Сердце? — он улыбается со всей нежностью покровителя, когда шагает ближе к мужчине, кончиками пальцев отодвигая полы его простой рубахи, чтобы оголить широкую грудь. — Оно ведь здесь? Лишь едва заметное давление. Но грудина хрустит, разлетаясь костной пылью. Тишина повисает в воздухе всего на пару секунд, лишь чтобы взорваться воплем боли, настолько громким, что птицы взлетают со своих веток, уносясь прочь. А Барбатос всё давит. Кожа лопается под пальцами, расходуясь словно дешёвая ткань и фаланги исчезают внутри окровавленной раны. Кто-то верещит в толпе, слышен женский плач и мольбы. — Стоять! — и вихрь проносится по долине, прижимаясь каждого подскочившего на ноги к земле. Вновь. Вновь стена из шторма возведена в этих местах. — Раз поклоняетесь мне, принося жертвы, так стойте на коленях, пока получаете своё благословение. Рука проходит глубже, он чувствует пальцами мелкие альвеолы лёгких, осколки костей и сотни сосудов. Барбатос умелый музыкант, но сегодня он нарочно рвёт струны вен и артерий, наслаждаясь неналаженной музыкой чужих криков. Ещё немного глубже. Вот какое человеческое сердце. Барбатос даже замирает на секунду, ощущая как бешено сокращается мышца под пальцами. Такое… крошечное. И в нём весь смысл людей? Какие хрупкие эти создания. И какие глупые. Неужели, забирая чужую жизнь, надеются, что их останется нетронутой. Жертвоприношение? Нет, они просто сами решили поиграть в богов. Он сжимает пальцами сердце, сдавливает немного и одним тягуче долгим движением тянет его вниз. Больно, должно быть. Барбатос не даёт мужчине умереть, а потому тот чувствует, как рвутся артерии, заливая лёгкие кровью, что он откашливает между воплями, уже даже не в силах умолять прекратить. Ещё минута. И тело падает к ногам архонта, пока в его окровавленных пальцах зажато посмертно сокращающееся сердце. — Я всё правильно сделал? — он поднимает руку над головой и кровь падает на его белоснежные одеяния, прокатываясь по загорелой коже. — И почему вы молчите? Вы отказались уходить из мест правления Декарабиана — я принял ваше решение, но сегодня вы посмели задеть чужую свободу, вы посмели осквернить мою статую жертвенной кровью. Гнев камня обрушивается на нарушителей контракта. Что же, вас ждёт буря. Бессильны. Они лишь заливаются слезами, умоляя своего покровителя смилостивиться. Глупые, глупые люди. Играют в богов, а потом боятся нести ответственность. Неужели правда думали, что будут одарены благами за свою жестокость? Сердце ужасно жёсткое и отдающее на языке металлическим привкусом крови. Омерзительно. Но Барбатос впивается в него зубами, чувствуя, как по губам катятся алые капли, и всё же отрывает кусок, глотая не жуя. Отвратительно. Нет в этом никакой силы человеческой жизни. Потому что люди бессильны. Думают о себе слишком многое. Бросает кровавый ошмёток на землю, кончиком языка проходясь по губам. Странное чувство. Власть. Пара сотен людей перед ним — его собственность. Не больше. Просто маленькие ничтожные букашки, которых он поймал в банку. Мотыльки, что обжигаются, когда летят на свет. Может, он бы проникся их страхом. Может, пощадил бы их. Но оковы и кровь на собственной статуе не выходят из головы. Он зол. И сдерживать злость явно не в понятии свободы. — Я ведь правильно провёл ритуал? — взмахи крыльев разрывают повисшее безветрие, и плавно он взмывает на пару метров, оглядывая всё так же стоящих на коленях людей. В их глазах светится страх и мольба. Барбатосу всё равно. Кто-то подобный не достоин прощения, не достоин жизни и лёгкой смерти. Людям давно пора понять, что такое буря. — Попробуйте обогнать ветер. Он даёт им пару секунд свободы. Той самой чистой свободы, что была недоступна их гнилым сердцам. Не иллюзия и не обман — он отпустит их, если они успеют. Улыбка расползается по окровавленным губам, когда потоки разом сносят все построенные здесь хижины и домики. Жаль только, что они не успели. Шторм. По одной его поднятой руке на землю сыпятся стрелы, наконечники которых искрятся чистой анемо энергией. По земле реками течёт кровь. Вязкая, алая, её ручейки расползаются от лежащих тел, постепенно сливаясь в одно целое. Этого мало. Он хочет увидеть больше, хочет орошить здесь всё, хочет чтобы даже сама вода окрасилась красным. Глупые, глупые люди. Живут так мало, помнят ещё меньше. Так пусть здесь веками будет одна лишь кровь, чтобы не забыли, чего стоит покушение на свободу. Он поднимает все тела в воздух, выжимая как сок на винокурне. Ещё больше. Сам опускается на землю — по щиколотку в крови. Чувствует кожей ошмётки органов и разодранных в мясо тел. Так густо, что даже двигать ногами тяжело. — Вниз, — это приказ. Его ветрам, трупам и самой природе. Даже шум листвы где-то наверху замирает, когда изуродованные тела сыпятся в кровавое болото, поднимая брызги. Они оседают на ткани одежд, стекают по коже и пачкают крылья. Пусть. Пусть его окрасит алым, это то, что должно было случиться. — Надеюсь, вы смотрели. Взмывает над местом побоища, медленно опускаясь к двум сидящим на краю скалы девушкам. Что в их взгляде? Страх? Злость? Восторг? Барбатос принимает всё это с благодарностью и отеческой нежностью. — А теперь мои ветра донесут вас до Мондштадта. Прошу вас рассказать моим людям, что здесь случилось, можете даже привести их сюда, — он бросает взгляд вниз, слишком мечтательно разглядывая кровавое болото с сотней плавающих трупов. — Пусть только не забывают, что ждёт любого, кто посмеет в моих землях идти против свободы. Даже лёгкие зефиры иногда становятся штормом. Люди слишком долго не могли уяснить это.