Слуга

Действие второе. Небольшая комната в гостинице. Постель, стол, чемодан, пустая бутылка, сапоги и прочее. Высокий мужчина лет сорока с чётко очерченными скулами, с короткими тёмными волосами, зачесанными назад, лежит на барской постели. На нём слишком недорогой, но весьма приличный серебряный фрак, потому что у хозяина слишком хороший вкус, и ему было бы неприятно видеть не красиво одетого крестьянина рядом с собой, по этой же причине барин позволил себе потратить деньги на хорошие чёрные брюки и кожаный ремень с серебряной подстать фраку пряжкой и неплохого качества белую рубашку для своего слуги. Осип был зол на своего господина. Этот упрямец, потратил все имеющиеся у него деньги. Молодой и красивый, считающий жизненно необходимым показать себя в каждом городе. Сучка. Осип постоянно думает о том, что Хлестаков как блядская красивая приглуповатая сучка. Такая миленькая девочка с наивными глазками, которую хочется жёстко трахнуть. Только она не в коротком платье, а в дорогом приталенном фраке. Его внешность кричит о том, что он ангел: светлые, точно созданные золотистыми прядями волосы, зачесанными на одну сторону, стройный, даже слишком худоватый юноша, лет 25, он помешан на моде и оттого почти все деньги, данные отцом, спускает на одежду, театры, мероприятия, и карты. А Осип каждый раз злиться на него, потому что потратив все деньги, как сейчас, у него не остается даже возможности поесть и доехать до Петербурга. Хлестаков глуп, он не умеет разумно тратить деньги. «Эй, Осип, ступай посмотри комнату, лучшую, обед спроси — тоже, лучший: дурного обеда я есть не стану, мне нужен лучший обед». С каждым всплывающим в голове произнесенным хозяином словом, слуга всё сильнее и сильнее ненавидит его. Хлестакова нужно прижать и принизить, опустить на землю, он чертов елистратишка. *елистратишка — и, м. (разг.). Искаженное унизительное название коллежского регистратора, одного из низших административных чинов. Вечно знакомится с проезжающим, кокетничает, играет в карты. Разговаривает на тонкой деликатности, эта вежливая сучка разве что только дворянству уступит. Ему вслед всегда кричат: «Почтенный!» Жаль, никто из этих господ не знает, что уже через неделю он просит продать новый фрак, а иногда — всё до последней рубашки, оставшись в одном приталенном пальто и шинели… Впрочем… он и без этого… Блядство. Слуга приподнялся с барской кровати, желая отогнать ненужные представления. Как бы не хотелось это отрицать, хозяин молод и чертовски привлекателен. Послышался стук в дверь. Слуга поднялся и встал около постели. — На, прими это, — отдает фуражку и тросточку, — А, опять валялся на кровати? — нарочно по-лисьи дразнит он. — Вовсе нет, не нуждаюсь в постели, господин. — Врёшь, валялся; видишь, ткань кое-где скомкана, — улыбаясь, смотрит зверю в глаза Хлестаков. Слуга часто напоминал ему [Хлестакову] дикого зверя, грубого и опасного, охраняющего свою территорию. Осип был гораздо старше, но его характер вовсе не походил на какого-то скучного, занудного старика, вечно пыхтящего над каким-то ремеслом, вовсе нет, наоборот, Иван Александрович часто представлял своего слугу в дорогом фраке, в нём он… похож на сильного статного мужчину, обладающего не одним имением: аристократические черты лица, подтянутое тело, широкие от работы плечи, красивые мужские руки, серьёзный и внушительный вид, ум. Это Осип должен быть на его месте. Но нынешнее положение дел Хлестакову нравилось даже больше, потому что он имел полное право дразнить хищного зверя, являющегося в разы умнее и хитрее него самого, это, казалось, настолько страшным и опасным, что возбуждало его до дрожи. В глубине души Хлестаков мечтал увидеть тот момент, когда слуга не выдержит его притеснений, взорвётся и накажет его за всё то, что из хлестаковских уст было небрежно брошено в его сторону, слова, порой оскорбительные и унизительные, о которых Хлестаков никогда не думает заранее. Ещё одна правда в том, сам Хлестаков периодически бесстыдно и жалко вечерами тихо стонет в кулак и кончает в ручку, представляя сильное тело слуги над собой. — Мне не нужна ваша кровать. Я могу постоять. Хлестаков проходится по комнате, собираясь с мыслями. — Посмотри, там в картузе нет табака? — С чего бы? Последнее вы выкурили четыре дня назад. Хлестаков ходит по комнате, о чём-то думает, сжимает свои губы, что не остается незамеченным, и наконец, говорит громким, решительным голосом. — Послушай, Осип. — Да, господин? Хлестаков, уже менее решительно, потому что «господин» в этом тембре — слишком хорошо. — Ступай туда. Вниз, в буфет… Скажи… чтобы дали пообедать. — Даже не стану, — ухмыльнувшись, осмеливается слуга спорить с хозяином. — Как ты смеешь, дурак! Осип уверенно смотрит в глаза барину и почти незаметно вбирает воздух в грудь: за такую резкость в свою сторону, он мог бы запросто прямо сейчас одной рукой схватить хозяина за шею, доминирующе посмотреть ему в глаза и поцеловать в губы, прижимая и толкая его к стене, чтобы Хлестаков, наконец, осознал, он здесь добыча. Возможно, у Хлестакова бы от этого даже встал, но он тщательно попытался бы это скрыть, кусал губы и, наверное, даже громко-громко кричал на слугу, приказывал отпустить, отойти, убрать руки, начал бить Осипа по спине и проклинать. А Осип только посмеялся бы ему в глаза, улыбнулся и схватил сильнее за талию, потянул господина за волосы и вновь заткнул рот поцелуем, уже менее нежно повалил на стол, так, чтобы хозяин смотрел в него лицом, а сам навис бы прямо над ним, придавливая, прижимая к поверхности, по-собственнически и тягуче медленно вёл бы сильной рукой по нежным хлестаковским бедрам, поднимаясь выше, к прекрасным ягодицам, нарочно задирая чертовски красивый и дорогой синий фрак, который Хлестаков ещё не успел продать или сменить на новый, ещё лучше прежнего. Но вот Хлестаков стоит перед ним, злой, упрямый и недоступный, ждёт ответа. — Не пойду, — уверенно заявляет Осип. — Это бессмысленно. Хозяин трактира сказал, что больше не даст вам обеда. — Как он смеет не дать? Вот еще вздор! — Он так же заявил, что пойдет к городничему, потому что третью неделю барин не платит ему денег. Он называет нас мошенниками, а вас — плутом. — А ты уж и рад, скотина, сейчас пересказывать мне это. Слуга приподнимает уголок губ в еле заметной ухмылке. Да, это, определенно, доставляет ему удовольствие. — Ещё он добавил: придёт всякий, обживется, задолжает, а потом выгнать нельзя. Говорит, шутить не буду, прямо с жалобой, чтоб на съезжую и в тюрьму. — Гад, заткнись! Уходи, уходи и скажи ему, что он грубое животное! Хлестаков сейчас напоминает ребёнка, надувшего губы, слуга даже счёл это милым. Дерзость ему не к лицу… — Давайте я позову хозяина трактира, скажите. — Ты пойди… сам ему скажи. — Право, сударь… — Черт с тобой! Зови сюда. Слуга делает низкий поклон и выходит из комнаты. Почему-то Хлестакову кажется, будто это не слуга сделал перед ним поклон, а он сам преклонился перед слугой: настолько сильная энергетика и власть исходила от него в этот момент, что хотелось сжаться. Хлестаков остался один. Да, он, действительно признает, что виноват, а его слуга прав в своих наставлениях придерживать деньги и тратить с умом, но прислушиваться он не желает: считает, что умнее и сам знает, как ему тратить деньги. — Хозяин приказал спросить, что вам угодно? — метнул аккуратно появившийся в дверях трактирный слуга, чувствуя робость перед чиновником. — Здравствуй, мой хороший! Ну, что ты, здоров? — Здоров. — Как у вас в гостинице? Хорошо ли все идет? — наигранно с интересом спрашивает Хлестаков, посмотрев на Осипа, стоящего позади. — Да, слава богу, все хорошо. — Много проезжающих? — Да, достаточно, — отвечает трактирный слуга. — Послушай, любезный, там мне до сих пор обеда не приносят, так, пожалуйста, поторопи, чтоб поскорее, видишь ли мне сейчас после обеда нужно кое-чем заняться. — Хозяин сказал, что не будет больше отпускать обеда. Он хочет сегодня пожаловаться городничему. — На что же жаловаться? Ты подумай сам, любезный, мне ведь нужно что-то есть. Я ведь могу совсем отощать. Мне очень хочется есть; я не шутя это говорю. — Хозяин трактира сказал: «Я ему обедать не дам, покамест он не заплатит мне за прежнее». — Так ты уговори его. — Что мне ему сказать? — Растолкуй ему серьезно, что мне нужно поесть. Деньги будут… Трактирный слуга поклоняется и уходит. Это скверно, однако ж, если он совсем ничего не даст поесть. Так хочется, как еще никогда не хотелось. Разве из платья что-нибудь пустить в оборот? Брюки, что ли, продать? Нет, уж лучше поголодать, но приехать домой в петербургском костюме. Жаль, Иохим не дал напрокат кареты, вот приехать бы домой в карете, подкатить к какому-нибудь соседу-помещику под крыльцо, с фонарями… а позади Осип в ливрее… Всё бы так переполошились: «Кто этот господин?» А лакей входит и громко говорит: «Иван Александрович Хлестаков из Петербурга, прикажете принять?» Они, идиоты, и не знают, что такое «прикажете принять». К ним если приедет какой-нибудь гусь помещик, так и валит, как медведь, прямо в гостиную. Наконец, Хлестаков замечает в дверях Осипа. — Ну что? — спрашивает он. — Сейчас принесут обед. Хлестаков, как счастливая наивная девочка, радуется и прихлопывает в ладоши, слегка подпрыгивая на стуле. — Ура! Ура! Ура! Трактирный слуга с тарелками и салфеткой входит в комнату, ставит блюда на стол и предупреждает, что хозяин в последний раз уж дает им ужин. — Хозяин… Плевать я хотел на твоего хозяина! Что там такое? — Суп и жаркое. — Только два блюда? Осип ухмыляется. Такой хрупкий и маленький, а аппетит, как у настоящего чиновника. — Только-с, — отвечает трактирный слуга. — Вот ещё! Я этого не принимаю. Этого мало. — Нет, хозяин говорит, что еще много. — А соуса почему нет? — Соуса нет. — Почему же нет? Я сам видел, проходя мимо кухни, там много готовилось. И в столовой сегодня поутру два каких-то коротеньких человека ели семгу и еще много чего. — Да это так, пожалуй, но сейчас нет. — Как же, нет? — Соуса нет. — А семга, рыба? — Это для тех господ, которые почище-с. — Ах ты, дурак! Осип уже хочет пожать руку трактирному слуге, хоть и признает, что немного ревнует, когда кто-то другой задирает хозяина. — Да-с. — Дурак ты скверный… Как же они едят, а я нет? Почему я не могу так же? Разве они не такие же проезжающие, как я? — Да уж известно, что не такие. — А какие же? — Да такие: они деньги платят. — Я с тобой, дурак, не хочу рассуждать, — Хлестаков наливает суп и ест. — Что это за суп? Ты просто воды налил в чашку: вкуса нет, только пахнет ужасно. Я не хочу этот суп, дай мне другой. — Мы заберем обратно. Хозяин сказал: коли не хотите, то и не нужно, — трактирщик тянется забрать чашу. Хлестаков, защищает рукой кушанье: — Ну, ну, ну… оставь, дурак! Привык так обращаться с другими: я не такого рода! Со мной не советую… Воздух наполняется тяжестью сказанного. Слуге определенно нравится, с какой властной интонацией хозяин произнёс эти слова, он перевёл взгляд с хозяина на трактирщика, дав понять, что с ним так обращаться правда — не стоит. — Какой ужасный суп! — продолжает есть. — Ни один человек в мире не ел такого плохого супа: какие-то перья плавают вместо масла, — режет курицу. — Ужасная курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми, — режет жаркое. — Что за жаркое? Это не жаркое. Осип покорно поднимает тарелку и переставляет на другой стол, подмечая, что в ней осталась половина. — А что же? — Черт его знает, что это такое, но не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. — все ещё ест. — Мошенники, чем они кормят! Челюсти заболят, съешь один такой кусок. Подлецы! Совершенно как деревянная кора, — вытирает губы салфеткой. — Больше ничего нет? — Нет. — И даже хотя бы какой-нибудь соус или пироженка? Бездельники! Дерут только с проезжающих.

Явление VII

Хлестаков касается большим пальцем уголка губ, убирая крошку. — Право, будто и не ел, только больше захотелось. Была бы мелочь, послать бы на рынок, купить хоть одну сайку. Осип входит в комнату. — Господин, приехал городничий, осведомляется и спрашивает о вас. — Что? — Хлестаков, испугавшись. — Вот чёрт! Бестия трактирщик! Что, если он в самом деле потащит меня в тюрьму? — господин с ужасом смотрит в глаза слуге. — Что ж если благородным образом, я… нет, нет, не хочу! Бежать некуда, там в городе таскаются офицеры и народ, а я, как нарочно, задал тону и обратил на себя внимание одной купеческой дочки… Нет, не хочу… Да как он смеет в самом деле? Что я купец какой или ремесленник? — бодрится и выпрямляется. — Я ему прямо скажу: «Как вы смеете, как вы…» Прокручивается дверная ручка, Хлестаков буквально чувствует, как учащается его дыхание. Городничий нарочно медленно входит в комнату и смотрит в глаза Хлестакову гораздо дольше чем нужно, затем, немного оправившись и протянув руки по швам, скрывая свой истинный страх, произносит: — Желаю здравствовать. Хлестаков кланяется. — Мое почтение… — Извините, — начинает городничий. — Ничего… — отвечает Хлестаков. — Моя обязанность как градоначальника заботиться о том, чтобы проезжающим и всем благородным людям здесь не было никаких притеснений… — Да что ж делать? Я не виноват… — неуверенно начинает Хлестаков. — Я, право, заплачу… Мне пришлют из деревни, — заканчивает он уверенно. — Он больше виноват, — указывает на трактирщика, появившегося за градоначальником. — Говядину мне подает такую твердую, как бревно; а суп — черт знает чего туда плеснул, я должен был выбросить его в окно. Он меня морит голодом целыми днями… Чай такой странный. Городничий внезапно робеет, лоб покрывается испариной, тут же произносит: — Извините, я, право, не виноват. На рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я уж не знаю, откуда он берет такую. А если что не так, то… Позвольте мне предложить вам переехать со мною на другую квартиру. — Нет, не хочу! Я знаю, что значит на другую квартиру: то есть в тюрьму. Да какое вы имеете право? Как вы смеете?.. Я служу в Петербурге. Я, я… Городничий еле держится, охваченный страхом, ведь ревизор, приехавший из Петербурга, был встречен ужасно. «О господи ты боже, какой сердитый! Все узнал, все рассказали проклятые купцы!» — думает он. — Я пойду прямо к министру! — Хлестаков ударяет кулаком по столу. — Что вы? Что вы? — вытянувшись и дрожа всем телом, просит Городничий. — Помилуйте, не губите! Жена, дети маленькие… не делайте человека несчастным. — Какое мне дело, что у вас жена и маленькие дети, если я из-за этого должен идти в тюрьму. Нет, благодарю покорно, не хочу. — По неопытности, ей-богу по неопытности, — оправдывается, дрожа Городничий. — Недостаточность состояния… Сами извольте судить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. А унтер-офицерская вдова, занимающаяся купечеством, которую я будто бы избил, это всё клевета, ей-богу клевета. Это выдумали мои враги; народ, готовый покуситься на мою жизнь. — Мне до них нет никакого дела. Я не знаю, зачем вы говорите о каких-то злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Но высечь меня вы не посмеете, до этого вам далеко… Я заплачу деньги, но сейчас у меня их нет. Поэтому и сижу здесь, что у меня ни копейки. «О, тонкая штука!» — думает городничий. Этот ревизор придумал какую-то историю, будто нуждается в деньгах, чтобы взять взятку, но я ведь об этом якобы не знаю, моя задача и обязанность — помогать проезжающим. — Дайте, дайте мне взаймы! — говорит Хлестаков. — Я сейчас же расплачусь с трактирщиком. Мне бы только рублей двести или меньше. Городничий протягивает ему купюры. Хлестаков принимает деньги. — Покорнейше благодарю. Я вам тотчас пришлю их из деревни… Я вижу, вы человек благородный. Городничий чувствует, как падает камень с его души, ревизор взял деньги и теперь, кажется, всё будет в порядке. Вместо двухсот рублей он вернул ему четыреста. — Осип. Слуга почтенно подходит к хозяину. — Позови сюда трактирного. Что же вы стоите? — обращается он с Городничему и Добчинскому. — Сделайте милость, прошу, садитесь. — Ничего, мы и так постоим. — Сделайте милость, садитесь. Теперь я вижу совершенную откровенность вашего нрава и радушие, признаюсь, думал, вы пришли с тем, чтобы меня… впрочем… Садитесь. Городничий и Добчинский всё же садятся. Дмухановский (городничий) вновь погружается в свои мысли: Нужно быть посмелее. Он хочет, чтобы его считали инкогнитом. Хорошо, допустим; прикинемся, будто совсем и не знаем, что он за человек. — Мы, прохаживаясь по делам должности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним помещиком, зашли нарочно в гостиницу, чтобы осведомиться, хорошо ли содержатся проезжающие, потому что я не такой городничий, которому ни до чего нет дела. Я, кроме должности, еще и по христианскому человеколюбию хочу, чтобы всякому смертному оказывался хороший прием, и вот, как будто в награду, случай доставил такое приятное знакомство. — Я тоже очень рад, — произносит Хлестаков. — Без вас я, признаюсь, долго бы просидел здесь: совсем не знал, чем заплатить. Городничий не верит не единому слову. — Осмелюсь спросить: куда и в какие места изволите ехать? Хлестаков бросает взгляд на дверь и отмечает по-прежнему не пришедшего Осипа. Может, что-то не так? Он волнуется, но возвращается к ответу. — Я еду в Саратовскую губернию, в собственную деревню. Городничий поражён ложью Хлестакова, набирающей обороты. С ним нужно быть аккуратным. — Благое дело. Насчет дороги… говорят, есть неприятности из-за задержки лошадей. Вы, чай, больше для собственного удовольствия едете или по надобности? — Меня требует. Отец рассердился, что до сих пор ничего не выслужил в Петербурге. Думает, что так вот просто приехать и выслужить Владимира в петлицу. Это не так, послал бы я его самого в канцелярию. — И на долгое время изволите уехать? — Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, это старик… Я скажу ему честно: как хочешь поступай, а я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен губить свою жизнь на службе с мужиками? Теперь вовсе не те потребности… моя душа жаждет просвещения. — Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет, — городничий окидывает глазами комнату. — Кажется, эта комната несколько сыра? Хлестаков соглашается. — Скверная комната, и клопы такие, каких я никогда не видел: кусают, как собаки. — Скажите! Такой просвещенный гость, и терпит такие притеснения! От каких-нибудь негодных клопов, которым бы и на свет не следовало родиться. Да еще и темновато в этой комнате? — Да, совсем темно. Хозяин завел обыкновение не зажигать свечей. Иногда что-нибудь хочется сделать, почитать или придет фантазия сочинить что-то, не могу: темно. — Осмелюсь ли просить вас… о нет, я недостоин. — О чём вы? Что вы имеете ввиду? — Нет, нет, я недостоин. — Пожалуйста, расскажите, о чём вы думаете. — Я бы дерзнул… У меня в доме есть прекрасная комната для вас, светлая, спокойная… Но нет, чувствую сам, это уже слишком большая честь… Не рассердитесь, ей-богу, от простоты душевной предложил. — Напротив, извольте, я с удовольствием. Мне гораздо приятнее в приватном доме, чем в этом кабаке. — А уж я так буду рад! А уж как жена обрадуется! У меня такой нрав: гостеприимство с самого детства, особливо если гость просвещенный человек. Не подумайте, чтобы я говорил это из лести; нет, не имею этого порока, от полноты души выражаюсь. — Покорно благодарю. Я сам не люблю двуличных. Мне очень нравится ваша откровенность и радушие, признаюсь, больше ничего бы и не требовал, только оказывай мне преданность и уважение.

Явление IX

Сопровождаемый Осипом, в комнату входит трактирный слуга. — Изволили спрашивать? — Да, — отвечает Хлестаков. — Подай счет. — Я уже подал вам счет. — Не помню твоих глупых счетов. Говори, сколько? — Вы изволили в первый день спросить обед, в другой день только закусили семги и потом пошли все в долг брать. — Дурак! еще начал высчитывать. Сколько всего? Городничий, видя невежество слуги и плохое настроение ревизора, тут же крикнул трактирному: «Пошел вон, тебе пришлют». — Вы не извольте беспокоиться, он подождет, — уже мягче продолжил городничий.

Явление X

— Не угодно ли будет вам осмотреть некоторые заведения в нашем городе, например, богоугодные и другие? — говорит городничий. — А что там такое? — Так, посмотрите, какое у нас течение дел… порядок какой… — С большим удовольствием, — соглашается Хлестаков. — Также, если будет ваше желание, оттуда в уездное училище, осмотреть порядок, в каком преподаются у нас науки. — Извольте. — Потом, если пожелаете посетить острог и городские тюрьмы — рассмотрите, как у нас содержатся преступники. — Да зачем же тюрьмы? Уж лучше мы обсмотрим богоугодные заведения. — Как вам угодно. Как вы намерены: в своем экипаже или вместе со мной? — Лучше с вами. Городничий отходит и обращается к помещику Петру Ивановичу Добчинскому, говорит, что теперь ему нет места в экипаже и просит его как можно быстрее осведомить записками чиновника Артемия Филипповича Землянику как попечителя богоугодных заведений о том, что к нему едет ревизор, а так же своей жене Анне Андреевне, чтобы приготовила дом к приезду почтенного гостя. Городничий надеется, ему посчастливиться напоить ревизора, чтобы тот выдал правду. — Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему я скажу, чтобы перенес чемодан. Любезнейший, перенеси все ко мне, дом городничего тебе всякий покажет. Осип покорно, но противоречиво в душе, берет чемодан из рук. Он не хочет оставлять господина наедине с другими чиновниками, но этом случае не может ослушаться приказа, поэтому как и велено уезжает в дом городничего.

Явление IV

Дом городничего огромен, ранее Осип уже видел такие дома. Пожалуй, здесь располагаются лучшие комнаты в городе. Его встретил маленький мальчик Мишка, он также был слугой. — Куда тут? — обратился к нему Осип, держа в руках чемоданы с вещами господина. — Сюда, дядюшка, сюда. — Постой, дай мне отдохнуть, — внезапно Осип ощутил тяжесть во всём теле, он слишком мало ел, организм даёт о себе знать. — Что же, дядюшка, скажите: скоро будет генерал? — Какой генерал? — Ваш барин. — Барин? Какой же он генерал? — А разве не генерал? — Генерал, если только с другой стороны. — Что ж, это больше или меньше настоящего генерала? Осип не желает принижать господина в глазах этого мальчишки, поэтому с улыбкой отвечает: — Больше. — Вишь ты, как! То-то у нас суматоху подняли. — Слушай, малый: я вижу, ты проворный парень; приготовь чего-нибудь поесть. — Да для вас, дядюшка, еще ничего не готово. Простого блюда вы не будете кушать, а вот как барин ваш сядет за стол, так и вам того же кушанья отпустят. — Что у вас есть из «простого»? — Щи, каша и пироги. — Давай. И щи, и кашу, и пироги. Идём, донесём чемодан! Здесь другой выход есть? — Есть. Мальчик берется за чемодан и вместе со слугой относит вещи в боковую комнату дома, предназначенную исключительно для почтенного господина.

Явление V

Квартальные отворяют двери заведения. Хлестаков в полупьяном дурмане выходит на улицу, еле стоящий на ногах, смеётся и держится за периллы, ведущие на террасу. — Хорошие заведения, — невнятно и в смехе заявляет он. — Мне нравится, что у вас показывают проезжающим все в городе. В других городах мне ничего не показывали. Городничий подхватывает его. — В других городах, осмелюсь вам доложить, градоправители и чиновники больше заботятся о своей пользе. А здесь, можно сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства. — Завтрак был хорош. Что, у вас каждый день бывает такой? — Нарочно для приятного гостя. — Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия. Как называлась эта рыба? Артемий Филиппович Земляника услужливо и карикатурно, подбегая к Хлестакову, говорит с поклоном: «Лабардан-с». — Лабардан-с, — смешно передразнивает Хлестаков. — Очень вкусная. Где это мы завтракали? В больнице, что ли? — Так точно-с, в богоугодном заведении, — отвечает Артемий Филиппович. — Помню, помню, там стояли кровати. А больные выздоровели? Там их, кажется, немного. — Человек десять осталось, не больше; а прочие все выздоровели. С тех пор, как я принял начальство, может быть, вам покажется даже невероятным, все как мухи выздоравливают. Больной не успеет войти в лазарет, как уже здоров; и не столько медикаментами, сколько честностью и порядком. — Уж на что, осмелюсь доложить вам, сложна работа градоначальника! Столько всяких дел, относительно чистоты, починки, поправки… словом, наиумнейший человек пришел бы в затруднение, но, слава богу, у вас всё идет благополучно. Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах. Артемий Филиппович усмехается в душе, насколько глуп этот ревизор, и как расписывает всё красиво. — Это правда. Признаюсь, люблю иногда погружаться в прозу. Добчинский и Бобчинский уверяют друг друга в том, как умён ревизор и, наверное, каким сложным наукам он учился. — Скажите, пожалуйста, нет ли у вас каких-нибудь развлечений, обществ, где бы можно было, например, поиграть в карты? Городничий решает, что его решили подловить на незаконном. — Боже сохрани! Здесь и слуху нет о таких обществах. Я карт в руки никогда не брал; даже не знаю, как играть в эти карты. Смотреть никогда не мог на них равнодушно; и если случится увидеть какого-нибудь бубнового короля или что-нибудь другое, то такое омерзение нападет, что просто плюнешь. Раз как-то случилось, забавляя детей, выстроил будку из карт, да после того всю ночь снились, проклятые. Бог с ними! Как можно, чтобы такое драгоценное время убивать на них? «А у меня, идиот, проиграл вчера сто рублей» — думает Лука Лукич. — Лучше ж я употреблю время на пользу государственную. — Ну, нет, напрасно вы, однако же… — парирует Хлестаков. — Иногда очень заманчиво поиграть… Как там мой слуга? Доставил ли он вещи в дом? — Всё в высшем виде, ваша комната уже готова, слуга прибыл около часа назад. Вам нужен отдых, милейший, поедем же.

Явление VI

Иван Александрович плохо помнит, как городничий представил его своей жене и дочери, как он в порыве пьяни флиртовал и ластился к ним, а затем нёс чушь чиновникам о том, как из хорошей жизни он вдруг попал в грязные трактиры и встретил целый мрак невежества по пути в Саратовскую губернию… Как работал он в департаменте Петербурга, а сторож летел еще на лестнице за ним с щеткой, просил: «Позвольте, Иван Александрович, я вам, говорит, сапоги почищу». Как однажды приняли его за главнокомандующего. И вообще он с самим Пушкиным на дружеской ноге, братом его называет. Хлестаков врал, что пишет разные сочинения «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма», хотя автор их иной. Врал, что у него первый дом в Петербурге. Врал, что еда на столе из Парижа. И самое страшное, крах, кульминация. Врал, что его сам государственный совет боится. Хлестаков не думал о том, верят ему или нет, потому что куда важнее то, что в свою ложь он верил сам и в его словах всё это было правдой, а он — честен. — Вздор, — односложно и точно заканчивает господин. — Извольте, я должен отдохнуть. Завтрак у вас, господа, хорош… Я доволен, правда доволен. Заходя в боковую комнату, шатаясь и напевая еле слышно, с улыбкой: «Лабардан! лабардан!» — он уже падая и закрывая глаза, ощущает на своей талии чьи-то сильные руки. Они больно и от этого до жути приятно впечатывают его к ближайшей яшмовой колонне, отчего её грани сильно впиваются в спину. И скрылся за чьей-то высокой фигурой яркий свет ламповых свечей на хрустальных люстрах. Черный силуэт. Рука сместилась с талии на шею, сжалась, отчего дышать стало трудно, Хлестаков положил поверх чужой руки свою, но не с призывом отпустить, а сжать сильнее. Господин поднял голову вверх, запрокинул и прикусил губу от удовольствия. — Это ты… — прошептал он. — Мой слуга… Рука Хлестакова бессознательно потянулась к щеке мужчины, едва коснувшись подушечками пальцев легкой щетины на его скулах, тут же была схвачена с силой и впечатана в колонну над головой. Хлестаков смотрит ему в глаза, затем на губы, улыбается. — Ты на что-то злишься? — облизывая свои губы и прикусывая нижнюю, произносит он. — Поднимаешь руку на своего хозяина? Как ты можешь? Кто давал тебе право? Рука на шее сжимается сильнее, вдавливая Хлестакова в холодный кварц. Хлестаков уверен, что всё это не наяву. В жизни его слуга бы так не поступил. Осип холодный и покорный, даже если в душе это не так, зачастую он ослушивается и во многих вещах упрекает хозяина, но трогать — не станет никогда. Хлестаков уверен, что перепил, это сон. Последнее время он стал замечать, как слуга на него смотрит, и с тех пор только и делает, что злит, провоцирует, бесит, всем, чем только может, лишь бы он, наконец, не выдержал. Осип ослабляет хватку и приближается к господину, Хлестаков чувствует, как соприкасаются кончики их носа, как опаляет чужое дыхание его губы. И ему плохо, очень плохо, потому что всё внутри дрожит и бьётся, ноги ослабевают, стоять тяжело, колени дрожат и подгибаются. Слуга целует его в губы, нежно и медленно, Хлестаков приоткрывает рот и тянется ближе к чужим губам. Осип отпускает его прижатую к колонне руку, Хлестаков касается ею щеки, затем шеи мужчины, останавливается на плече и обхватывает другой его талию, притягивает слугу к себе. Осип разрывает поцелуй, ещё на секунду сильно сжимает шею господина и отпускает, отстранившись. Хлестаков больше не может стоять, он ослабевает с каждой секундой и опускается вниз, опираясь на колонну, встает на колени, но при этом неизменным остается его взгляд, он по-настоящему покорно смотрит вверх, на своего слугу и учащенно дышит, приоткрыв рот, заводя руки за спину. Слуга больше не слуга, господин готов пасть перед ним на колени. Осип не отводит от него взгляд. Хлестаков, как верная кошка, приближается к ногам своего слуги и утыкается сначала головой, а затем носом в бедро, ластится, приподнимается и обхватывает зубами металлическую пряжку его ремня. Осип больно хватает его за волосы и оттягивает, портит аккуратно зачесанные на одну сторону светлые прядки ангела. Он опускается ниже, чтобы быть на ровне с Хлестаковым, посмотреть в его пьяные глаза, после чего хватает за подбородок, проводит большим пальцем по губам и засовывает его в рот. Хлестаков послушно посасывает его горячим влажным языком. Осип поднимается, несколько секунд смотрит на господина c пренебрежением. — Ведёшь себя как обычная трактирная сучка. Нет, это не правда. Я не такой. Я не достоин, чтобы так говорили обо мне. Это не правда. Рассудок кричит эти слова как мантру, но Хлестаков понимает, это не так. Ему хочется быть униженным, хочется быть раздавленным, оскорбленным кем-то, кто ниже его по статусу. Осип — слуга. Это худшее, что может быть и лучшее одновременно — быть униженным и подчиненным своему слуге. Хлестаков стоит на коленях перед своим слугой посреди длинного коридора дома, где ещё не успели погасить все свечи и в любой момент могут появиться домашние служанки и слуги. Опасно, неправильно, страшно. Возбуждает и раскаляет до предела, увидев его таким — никто больше не поверит не единому слову, вся ложь исчезнет, как песок сквозь пальцы. В брюках крайне тесно, грудь жжётся изнутри. — Накажи меня. Осип медлит полминуты, а затем с силой даёт пощёчину господину. Он еле удерживает равновесие и упирается одной рукой в пол, чтобы не упасть. Трогает щёку и чувствует жар. Не понимает, что с ним происходит и почему так хорошо? Вдали слышатся чужие шаги. Осип хватает господина за фрак и тащит в ближайшую комнату сделанную в тёмных бордовых тонах, как раз подготовленную для барина. С одной стороны расставлены красивые комоды и всякий декоративный хлам: вазы, книги, сувениры; на стене висит большая картина в золотой раме, напротив неё внушительных размеров кровать с балдахином и пуховой периной, излишне жаркой для нынешней погоды, но очень мягкой и приятной телу, левее расписной шкаф во всю стену из темного дерева и зашторенное плотной тканью окно. Осип закрывает дверь и с секунду убеждается, что в коридоре никого нет. Этой секунды хватает, чтобы они немного пришли в себя. Хлестаков стоит лицом к Осипу, облокотившись двумя руками о комод, чтобы не упасть, выпитое днём по-прежнему даёт о себе знать. Ему стыдно и страшно. Он не знает, что делать, и куда бежать. Хочет ли он вообще убегать? Осип подходит к нему почти вплотную, ставит руки на комод по бокам, чтобы господин не смог никуда уйти. Опускает перед ним голову. Мечется. Хлестаков такой хрупкий и прекрасный, Осип боится сделать ему больно, хоть и уже перешёл черту. Хлестаков такой красивый, непорочный и чертовски желанный. Осип весь день волновался, как бы никто не сделал хозяину больно, ничем не обидел, не оскорбил. Не потому, что он любит Хлестакова, а потому что считает его своим и желает. А эта дрянь заявляется еле стоящей на ногах, флиртует с женой и дочкой городничего. Хлестаков опирается руками на комод, залезает на него, садится и нагло обхватывает ногами мужчину, прижимает к себе и утыкается в его шею, от стыда, чтобы тот не видел его лицо в этот момент, произносит: — Возьми меня. Осип поднимает голову, хочет посмотреть в желанные глаза, но господин отчаянно прижался к его шее, спрятав своё красивое лицо. Руки Хлестакова блуждают по серому фраку Осипа, стягивают его с плеч, он тихо приземляется на пол. Хлестаков отстраняется и настойчиво целует Осипа, в надежде даже сейчас остаться незамеченным, желая скрыться от своих чувств, убежать от своих желаний. Хлестаков сдался, он давно по уши влюблён. Осип больше не хочет медлить, он резко расстегивает фрак господина, отчего ломается дорогая винтажная брошь, снимает с него рубашку, а господин снимает её со своего слуги. Тонкие пальцы господина расстегивают пряжку ремня, снимают брюки. Осип как в дурмане: милое тело, губы, плечи — Хлестаков совершенен во всём, но сегодня он не сделает ему больно. Слуга аккуратно подхватывает господина, несёт к кровати, кладёт на перину, забираясь сверху, целует в губы. Господин как яд, отравляющий его голову, извивается и постанывает, учащённо дышит от одних только прикосновений, будто желал этого всю жизнь. Непорочный и милый цветок слишком пошло и неправильно обхватывает его бёдра своими худыми ногами, рукой трогает грудь и живот, спускается ниже, водит рукой по стволу члена мужчины вверх и вниз, снова и снова. Хлестаков сам кладёт руки ему на плечи и приподнимается, Осип повелевается, он меняет их местами. Слуга послушно ложиться на спину под давлением рук господина, Хлестаков целует его в шею, а затем встает с кровати, отходит куда-то к чемодану, достает из него маленький стеклянный флакон. Вновь забирается на кровать и садится на бёдра Осипа. Что-то с приятным запахом цветов он легким движением наносит на свои тонкие пальцы. Слуга смотрит на него, заворожённый: этот юный и наивный юноша не такой непорочный, каким его он его представлял. Господин склоняется к груди Осипа, уткнувшись ему в грудь, пока пальцами подготавливает себя. Ему не хочется тратить даже минуту удовольствия своего любимого слуги, поэтому он прижимает свой член к возбуждённому члену мужчины и трётся им так старательно, без промедлений. Минута, две, три. Он выливает оставшееся маленького флакона на руку, смазывает член слуги и насаживается на него сам. Господин стонет, слишком громко для ночной тишины. Это слышно отчётливо, но ему наплевать: он настолько запугал этих чиновников, что ни один из них не посмеет подслушать, что происходит в этой комнате в дальнем крыле дома даже под страхом смерти. Осип кладёт руки на талию господина, который продолжает насаживаться на его член, движется не слишком медленно и не слишком быстро, так, чтобы им обоим было хорошо. Постанывает, скользя руками по груди Осипа. Ведь ему часто приходится выполнять тяжёлую работу и от этого его грудь подтянутая и рельефная, какой он её представлял, когда трогал себя наедине. Хлестаков кусает губы, продолжает двигаться плавно, волнообразно изгибается и постанывает, чувствует в себе его член, будто теперь они одно целое. Осип им восхищается. Хлестаков чувствует, как Осип ускоряет темп и ускоряет свои движения сам, движется резче, быстрее, дышит обрывисто. Слуга приподнимается и обхватывает его руками. Хлестаков трогает его мокрые волосы, сжимает их, постанывая, откинув взгляд куда-то вверх. Осип обнимает его крепче и бросает на кровать, меняя их местами. Входит в господина без нежности и жалости, им жарко снаружи и жарко внутри. Хлестаков сжимает руками простынь и хватается за подушку, стонет в неё, иначе они точно поднимут на уши весь дом. Слуга трахает его совсем не нежно, вдалбливает в кровать, сильно, резко, рвано. Берет грубо так, что Хлестаков буквально видит звёзды, чувствует лучшее, что он когда-либо чувствовал, дрожащей рукой хочет коснуться тела слуги, но хватается за простынь. Слишком жарко и неправильно. Слишком хорошо. Осип берет его за шею и ускоряется. Хлестаков слышит, как часто он дышит, видит, как вздымается его грудь и как напряжены его сильные руки. Это лучшее, что он видит в своей жизни. Ему так сильно хочется запомнить и обрисовать этот момент в деталях, чтобы никогда не забыть, потому что лучше уже не будет. Если ему придётся умереть, он вспомнит именно этот момент и сдохнет счастливым. Осип издает почти рык и приостанавливается, наслаждаясь нашедшей на него эйфорией, кончает в юношу. Хлестаков буквально сыпется от этого голоса. Он содрогается всем телом и кончает себе на живот, пачкая мужчину и прекрасную постель. В комнату, сквозь маленькую щель в шторах, отчаянно падает лунный свет. Хлестаков хочет сказать очевидные, горящие красным слова, но вовремя останавливается. Громадной волной цунами накатывает усталость и желание или провалиться в сон или не просыпаться вовсе. Я до ужаса влюблён.