Рождество

Прости его за то, что душа его — кремень. И боль, что он переживает, скрыта под толщей Сибирского зимнего снега. Он боится расстаться с темнотой, которая поселилась прямо под сердцем. Благодаря ей он живет, благодаря ей страдает в муках собственных рук. Из раза в раз он убивает ее. Ту, которую любил. Но правда ли то чувство — любовь? А может жажда обладания? А может: желание полностью себе подкорить? Он не может принять ту мысль, что однажды ему снова придется с ней распрощаться. Он не может осознать, что его любовь — больна и не щадит мягкого девичьего сердца. Что его любовь только заставит ее сердце гнить. «Пусть так, — думает он, — зато она будет моей». Не будет. Как жаль, что его душа никак не может принять того, что она никогда не сможет полюбить такого, как он. Юное бойкое сердце этой девочки навсегда отдано сильному духу и мягким рукам. Она признательна за внимание, но никак не может его принять. Ей важны только слезы самого храброго и смелого парня. И как бы горько не было признавать, он должен однажды это осознать. А когда осознает, будет уже поздно. — Осточертело тебя ждать. Хватит курить. Сочельник. В воздухе играет не вкус мандарин, а запах терпкого табачного дыма. Вот так всегда. Мужчина ждёт, пока его подчинённый докурит девятую за сегодня сигарету. Они стоят у клуба, их глаза прожжены жестокой зеленью люминесцентных подсветок. Отбивается в серых зрачках этот изумрудный огонёк от вывески, давая порыв приблизится поближе. Другой мужчина выдыхает дым прямо в лицо. — Не смей. Хорошо, что на мне очки. Чёртов гад со своими выходками. Вроде взрослый уже, а все ещё ведёшь себя, как ребёнок, — управляющий закатывает глаза и устало прячет руки в карманы пальто. Он действительно много работал в последнее время. Даже, наверное, через чур. И не спал давно. Да так, что капилляры на глазах густо полопались, и он превратился в ходячий труп. Да и кожа в последнее время стала слишком бледной и тонкой. А в детстве, вообще-то, был смуглым. И синие вены сквозь запястья видно хорошо, будто бы нарисованные кистью художника: грубыми яркими цветами. И костяшки на руках выпирают плотно. А та, которая между запястьем и ладонью, вовсе будто айсбергом кажется. Да и на ощупь такая: холодная и стойкая. — Ты же знаешь, я только с тобой такой, — подчинённый лукаво улыбается. Снова выпускает кислый дым в чужое лицо, давая понять: «Мне твои фразы нелестные погоды не сделают». Он всегда был таким. С самого детства весь на своем уме. Волшебно неуправляемый: иногда даже страшно представить, что может сотворить этими татуированными руками. Он и творил ими то, что страшно представить. Опасный, жуткий парень. Но только почему-то в руках управляющего он становится совершенно податливым, как разогретый в руках пластилин. Почему-то эти холодные руки могут сделать его мягким. Обладатель рук столько лет уже томит в сердце загадку: «И почему этот шут все ещё со мной?». Не знает пока, что звание шута уже отдано ему без остатка. — И как ты будешь праздновать рождество? — глупый вопрос. Подчинённый все ещё не может докурить эту треклятую сигарету, спрашивая и без ответов понятные вещи. Медленно так вдыхает выедающий воздух дым, будто смакует этим горьким вкусом. А выдыхает ещё медленнее, оставляя в холодном воздухе белый шлейф. Рябиновые губы, меж которых зажата сигарета, на морозе потрескались: а облизывать не рискует. Он, конечно, бунтарь, но облизывать губы на таком морозе — удел только самоубийц. Он будет не против, если только кто-то их ему оближет. — Ты идиотские вопросы не задавай. Сам же знаешь: так же, как и последние десять лет. «В полном одиночестве ляжет спать, выпив на ночь сильное снотворное и запив его чистым шоколадным виски. Даже не шампанским. Несчастные люди шампанское не пьют» — подумал подчинённый, удручённо выдыхая дым. Он смотрел на грязный снег под ногами, на котором остались следы от их грубой обуви. Печальными были последние несколько лет. Детство кануло в лету, оставив за собой только приторный привкус несбывшихся мечт. А так много вещей не успелось. А теперь их и не сделать: слишком взрослый для ребячеств. Даже подобраться к ним никак не получается. — А со мной не хочешь его провести? — последняя затяжка и он кидает сигарету в урну. Которое рождество он пытается подступиться к начальнику, но всё никак не выходит. Слишком уж чёрствым он стал за столько лет жестокой жизни. Творил и созерцал разные вещи. Да так много, что сам теперь в эту жуткую вещь превратился. Не сломать его и не разбить, да и согнуть пока не получалось. Нарочито искусственно он ведёт себя, пока творит все эти страшные вещи. Даже сам уже не может понять, насколько фальшивым человеком стал. Не может вспомнить, каким был до этого. И с болью всегда смотрит на себя в зеркало. «Кто это?» — думает он, обращаемый к отражению. Потерял давно суть жизни. — Шутник. — Я не шучу. Босс снова скептично закатил глаза и причмокнул, будто переполненный недоверием. Сам не знал: а хотелось ли ему правда с кем-то справить праздник? Может и хотелось, но признать этого никак не мог. Они медленно вернулись в клуб. Там их ждали очередные инвесторы, предлагающие «очень интересные возможности». А наши герои не любили такие возможности упускать. Пусть и улыбки дельцов сальные, а животы набиты деньгами по самое горло, и совсем они нашим героям не милы. Но в мире денег всем плевать, на какие жертвы нужно идти. Особенно, если это чужие жертвы. А если эта жертва — лишняя лицемерная улыбка, то почему бы и нет? — Мы предлагаем вам идеальные условия. Если вам нужно, то мы даже можем пойти навстречу… Всего-то подпишите вот тут, и мы всё организуем, — мужичок с противной залысиной и золотыми коронками на нижних зубах мерзко ухмылялся, протягивая черную ручку для подписи. Выражение его лица не внушало доверия, но воротить носом было поздно. Выбирать не приходилось, когда это твой последний шанс на неплохие инвестиции. Управляющий принял ручку, ощутив то, насколько она была мокрой. Это из-за рук противного инвестора… неужели он так волнуется? Наш герой взял документ и неспешно начал перелистывать страницы договора. С самого детства его особенностью было быстрое чтение и анализ, поэтому своим глазам он доверял на все сто. Страницы пролетали одна за другой, пока он не заметил фразу, что его смутила: «Принимающая сторона договора обязана предоставить любые возможности для развития и процветания стороны, предлагающей договор». Ясно. Прямо сейчас герой поднимает взгляд на сального мужчину, который уже вытирает пот со лба цветастым платком. Теперь всё понятно. Этот противный инвестор надеялся обмануть лидера одной из самых продвинутых банд Японии? Смело и отчаянно. Значит, ему серьезно нужны деньги, а у самого их совсем нет. Всё это предложение — фальшь. Именно поэтому управляющий претенциозно кидает стопку бумаг на кофейный столик, пока глаза лже-инвестора становятся всё круглее и круглее. — Надурить меня пытаетесь? — наш герой злостно тычет пальцем на брошенные бумажки, пока за его спиной разворачивается какая-то бойня. Он только и успевает, что обернуться. А затем его прикрывает широкая спина, одетая в дорогущий пиджак и они оба падают на пол. Звучат раскаты автоматной очереди. Уши оглушены высоким звуком. Управляющий ничего не видит и ничего не понимает, пока его пытаются увести на улицу через какой-то из черных ходов. Как глупы они были, когда соглашались на эту встречу без посторонних. Как опрометчиво с их стороны было не взять хотя бы пару парней с оружием, чтобы эту ситуацию быстро пресечь. Теперь управляющий бежит из бара с единственным подчинённым, прикрывая свою голову пиджаком. Почему они даже не подумали надеть бронежилеты? Ничего ведь совершенно не предвещало беды. Эта сделка не предполагала собой обмен деньгами, поэтому переживать было не о чем. А тут вон как оказалось: даже одна маленькая подпись поставила наших героев в такое шаткое положение. И как они могли не заметить этого раньше… Мужчины отходили после перестрелки только за несколько километров от бара. Только после того, как сели в машину и умчались на всех парах куда-подальше. Остановились на большом мосту, около обочины. Оба только осознали, что несколько минут назад произошло. Их сердца все ещё были гонимы адреналином, поэтому оба дышали густо и быстро. Управляющему казалось, что он затаил дыхание с того самого момента, как услышал звуки выстрела, и ровно до этой секунды. Сейчас лёгкие обдавало жаром и дышать было тяжело. Он молчал, пытаясь отчаянно привести мысли в хоть какое-то подобие порядка. — Мы, кажись, потеряли очередного инвестора. Тишина. Это ведь чистая правда. Потеря возможных денег может привести к кризису, чего очень бы не хотелось. Но с этим уже ничего нельзя поделать. После этого обмана они больше не могут сотрудничать с той компаний. Тем более, что скорее всего, у коллег этих предлагаемых денег вовсе и не было. — Господи… — босс обратил внимание на подчинённого после этого испуганного слова. Тот выглядел шокировано, пока смотрел куда-то в сторону талии своего начальника. Только тогда герой посмотрел вниз, и вдруг почувствовал режущую боль. Из его ладони стекала густая кровь, полностью пропитав рукав рубашки в районе запонок. Он тихо выругался, готовясь уже терять сознание. Его пугали ранения на нем. Сразу почему-то наступал необъяснимый страх смерти, будто он совершенно близок к кончине. Даже когда он просто повреждал палец, все равно впадал в дикую панику. Сам не понимал, почему так спокойно получалось реагировать на травмы других, а от своих сразу наступало болезненное ощущение холодных пальцев Смерти на горле… А в какой ужас его вводили мимо проезжающие дорогами грузовики, даже описать сложно. Ему тут же хотелось заплакать, когда он снова видел эти большие фары, будто из фильма ужасов. Непонятно почему: но обычные машины никак не влияли на его психическое состояние, а вот большие грузовики… Казалось бы: такой высоко стоящий на социальной лестнице человек мало чего должен боятся. А он, совсем как ребенок, все ещё трусится от больших машин и маленьких ранок… Так или иначе: он был совершенно не в состоянии думать. Да так, что ему было практически плевать, куда его сейчас везут, пытаясь развить максимальную скорость. Но даже когда голова болела от стресса, он все равно готов был сделать все, лишь бы его не везли в больницу. Слишком уж опасно это для такого человека, как он. — Только не в больницу… — Я, что, по-твоему, совсем идиот? Я к тебе домой еду. Потерял сознание. Мир заполнила темная пустота, не оставляя и шанса свету. В целом, всё, как и было до этого. Возможно, это не было так наглядно, как сейчас, но темнота всегда лидировала, окутывая глаза страшной пеленой. Пеленой вечного страха, не дающей пройти сквозь него. Страха, что цели и желания, которых он достигал с самого начала — были бессмысленны. И из-за этой боязни он не мог спокойно спать ночами. Если она в любом случае не станет его… то для чего все эти старания? Желание сдаться возникало постоянно, но было уже слишком поздно. Он через чур глубоко погряз в этом болоте бюрократов, денег и убийств. Слишком много людей пострадало, и он был готов сделать так, чтобы пострадало ещё больше, лишь бы лишиться этого бремени. Он даже был не против столкнуться со своим главным страхом и пострадать самому, если появится возможность больше никогда не возвращаться к этому аду, в котором он так прекрасно обосновался. Возможно, спустя такое большое количество времени, он сам стал этим адом…? — Неглубоко вошло. Повезло. Противное тянущее ощущение на руке. Будто кто-то прошивает хлопковыми нитками. Чёрт… и правда. Хлопковыми нитками и швейной иглой. Герой едва продрал глаза, как снова их зажмурил. Жуткая боль пронизала всё тело. — Очнулся? Держи, — подчинённый насильно залил боссу в рот четверть бутылки водки. Горло будто огнём обожгло. Лицо скривилось от того, насколько это было противно. Зато боль на секунду была заглушена. К сожалению, совсем скоро снова вернулась. Мужчина управлялся с иглой, будто не впервые зашивал чужие раны. Его руки ловко прошивали шов за швом, оставляя только аккуратные стежки. Удивительно, как нитки не рвались. Всё-таки, они абсолютно не были предназначены для человеческой кожи. Кровь была повсюду. Вся ванна в ней и разорванная простынь тоже запачкана красными пятнами. Как много убирать потом придется… и весь этот фонтан благодаря одному маленькому отверстию в руке? Как-то не верится. Да и голова несоразмерно сильно кружится. Снова слишком просто теряется ориентир взгляда. Ещё немного и он снова упадет в забытие. Но из тьмы его вырывают большие ладони, ложащиеся на его щеки. Кровь размазывается и по лицу. — Не отключайся. Тут не всё так плохо. Это даже не пуля, просто стекло. Я уже достал его и зашил рану. Будь в сознании, — на босса строго смотрели золотые глаза, убеждая больше не впадать в панику. Подчинённый крепче сжал руки, держащие чужую голову, чтобы привести в чувства. Касание это казалось обжигающе горячим, будто под кожей у него разверзлась жаровня. Почему всегда он казался таким тёплым? Да и вместе с ним было совершенно тепло. — Ты до кровати сам дойдешь или мне тебя понести? — Я не ребенок, — управляющий поднялся. Оказалось, он сидел в ванной. Абсолютно так, будто бы хотел в ней утонуть. А рука болела, пока пытался подняться. И почему ему все время больно от чего-то? — Лучше бы был. В детстве ты не был таким противным. — Ты, видимо, плохо помнишь меня в детстве, — он перешагивал стенки ванной, едва не споткнувшись уже у пола. Но его поддержали за плечи и мягко поставили наземь. Дойти до комнаты оказалось настоящим квестом. Физически не должно было возникнуть сложности: рана не страшная, даже достаточно бытовая, но стресс сделал свой ход, превратив управляющего в развязанное волокно. Он был будто под аффектом, оставляя все задачи на подчинённого. Вдруг слабость в теле и уплывающее осязание. Или это из-за алкоголя? — Ложись, — высокий мужчина положил своего босса на кровать, предварительно отодвинув одеяло в сторону. «Ему, должно быть, холодно без рубашки» — укрыл замёрзшее тело теплым кашемировым одеялом. Управляющий тут же повернулся на бок, согнувшись в три погибели, чтоб было теплее. — И почему ты ещё со мной… — закрыл глаза пьяно, словно затерялся в тепле. Затем укутался глубже в одеяло, будто котёнок, и мягко так продолжил своим хриплым голосом, — я за столько лет с таким сбродом водился… и ты всё это время был рядом. Слушался меня беспрекословно, хотя свободу ценишь больше всего. Почему? Подчинённый улыбнулся: нежно и спокойно. Так он улыбался очень редко и каждый раз будто до сердца эта ухмылка пробиралась. Целовала душу, даже не касаясь. Так сладко сразу становилось. Что нужно сделать, чтобы он постоянно так делал? — С тобой весело. — Последние года не так уж и весело. Мы просто скучные взрослые. — Мне с тобой всегда весело, — мужчина сел у кровати и положил локти на постельное белье. Теперь он смотрел четко на начальника. Между ними было всего ничего расстояния, — с рождеством, Кисаки. — Уже? Ответом было тихое «угу» и слабое покачивание головой. — Останешься со мной? Ещё раз качнул головой. Снял свои очки и положил на тумбочку рядом. А затем снял очки и с управляющего. Столько лет прошло с тех пор, как они впервые вдвоем ввязались в преступное дело. Как долго уже их жизнь похожа на чёртов боевик? И как давно они потеряли себя в череде этих бед и прощаний? И всё время, не солгу, были вместе. Без оправданий и поиска смысла. Привыкли так друг к другу, что и неудивительно. Привыкли творить жуткие дела плечом к плечу. Так сожаления казались меньше. — Поздравь меня ещё раз. — С рождеством. — Нет. Назови по имени. Как привычен был этот грубый низкий голос, отдающий приказы. Что ни слово босса — то воля что-то делать. И каждый раз ему следовал, не выпуская сигареты из рук. По жизни шёл, выполняя задания только одного человека. Больше никого никогда не слушался. Готов был быть цепной собачкой только для одного мужчины, и к этой роли уже привык. Даже точнее сказать — стал этой ролью. Это была его самая длинная и честная пьеса. — С рождеством, Кисаки, — он прошептал, выплескивая слова в воздух. Дыханием выжег на чужих губах просьбу. Сам и не понял, какую. Но управляющий понял. Поднялся, тянущийся вниз одеялом. Руку, которую не ранил, положил на чужой затылок. Губами коснулся уголка рта подчинённого. Тихим дыханием согревал душу, предлагая укрыться в своих объятьях. Этот жест, скорее, был отчаянной просьбой о помощи. Желанием скорее спрятаться в чьих-то поцелуях. Поступок человека, воистину ищущего человеческого тепла. Когда в последний раз он чувствовал людские касания, полные чувств? Да наверное ни разу. Его никто до этого не любил так, как это делал следующий ему верный пёс. А была ли это любовь? Нет. Скорее привязанность двух одиноких сердец. Но это не так важно, когда дарят тепло. Сердце требовало страсти, чтоб закрыть всю боль и стыд. Следующее касание губ пришлось на шею. Пока подчинённый встал рядом с кроватью, босс уже готов был запустить пальцы под чужую рубашку. Смог, когда над ним склонились, уже сидя на кровати. — Чёрт, — собачка тихо выругалась, содрогнувшись, — руки холодные. Это только распалило. Кисаки провёл рукой дальше, оставляя холодные следы на животе, а затем и на груди. Человек над ним то и дело дрожал. По глазам было заметно, что ему это нравилось. Контраст горячей кожи и холодных пальцев делал чудеса с его телом. Обжигающе ледяными казались эти касания, но они лишь возбуждали. Оба ещё не были уверены, что конкретно сейчас происходит и почему это происходит. Было бы яснее, будь они с собой честны. Не поняли пока, до какого момента готовы были сейчас дойти, но ближе хотелось быть точно. Наконец поцелуй. Глубокий и не оставляющий и шанса на спасение. Если утонуть, то только так. Даже если кинут спасательный круг, все равно к нему никто и не притронется. Язык потерял путь к свободе, сплетаясь с чужим. Сильная страсть включала все слабости, что имели наши герои. Сразу слабые места становились больше и виднее, а этого страшно не хотелось. Но пусть. Сегодня праздник, можно дать им волю хотя бы сегодня. Вдруг боль. Босс укусил чужую губу, отстраняясь. Совсем слегка, только чтобы поцелуй был ярче. Впервые с кем-то так глубоко целовался. Да так, что дух захватило. Неужели это правда так приятно? Подчинённый снял рубашку. Открылась татуировка на груди, которую до этого не было видно. Неужто Кисаки ни разу не видел свою собачку без рубашки? Ничего не приходило в голову. Разве что — один раз, когда были подростками… Но тогда татуировки не было. А тут все узоры напоказ. Витиеватые завитушки, проходящие дальше на спину. Красивые, словно иней на окнах зимой. Коснулся татуировки кончиками пальцев: совершенно легко и аккуратно. Проделал морозными касаниями дорожку по всему полотну, заставляя человека над собой сотрясаться от каждого пальчика. Подчинённый дрожал от удовольствия. Прерывисто дышал, а живот его то и дело напрягался. Лёгкие спирало от нехватки воздуха. — Не играйся со мной, — татуированный мужчина, сбивая голос, приказал, сложив руки на груди. Как бы не вел себя, он был совершенно возбуждён, это было хорошо видно. — Ты что такой смелый стал? — босс поднялся: настолько высоко, насколько смог. Приложил здоровую руку к чужому горлу, сильно надавил пространством между большим и указательным пальцем чуть ниже подбородка, — думаешь, я тебя боюсь? Как бы не так. Ты всего лишь моя собака, так веди себя подобающе. — Понял, — хриплым голосом проговорил) — Умница. Глазами указание дано было несложное. Всего лишь поцелуй, ради которого бороться будет проще. Губами провёл себе дорогу к сердцу, пусть и скрытому за сильной грудной клеткой. Такие отчаянные сплетения языков, словно это было в последний раз. Но все только начиналось. Подчинённый лёг рядом на кровать и на его грудь сели сверху, широко расставив ноги. Босс расстегнул свой пояс, эротично звеня пряжкой ремня. Затем ширинка и уже возбуждённый член. Открыл головку и мягко ударил стволом по чужим губам, улыбаясь. — Давай. Ханма провёл языком сверху, а затем попробовал вобрать член поглубже в рот. О мягкие стенки щек стимуляция шла не слишком веселая, поэтому босс немного привстал и наклонил чужую голову больше по вертикали. Все приходится делать самому. Использовал чужую голову, как средство удовлетворения. Так он мог сам контролировать напряжение. — Молодец, послушный пёсик. Позволял себе войти глубже, из-за чего подчинённый закашлялся. Через секунду снова продолжил, но уже не так далеко. Затем более интенсивно и быстро. Сильно долбился в чужой рот, будто он был просто игрушкой. Так чьи-то губы и язык были просто забавным дополнением к просящим глазам. Слезы выступили, скатываясь от золотых глаз к вискам. Гортанные звуки добавляли страстности происходящему. Как странно и возбуждающе они заполняли всю комнату. А только сегодня Кисаки думал о том, что ни разу ни с кем не сближался. Только сегодня жалел о том, что в его доме никогда не было никого, кроме подчинённого. А так хотелось человека при себе. Хотя бы раз. И вот он, этот раз. И он оказывается таким приятным. И сердцу, и телу. — Мха, хороший мальчик, — управляющий выронил громкий протяжный стон. На контрасте с его низким хрипящим голосом высокий ломаный стон звучал особенно ярко. Чувствовалось, насколько он напряжен и как близок к кульминации. — Куда ты ручками побрел, а? Разве я разрешал? Он вдруг прекратил движения, как только заметил, что его подчинённый держит татуированные руки у своей ширинки. Укоризненно посмотрел в глаза напротив, словно застал его за чем-то абсолютно неподобающим. — Что? Тоже хочешь кончить? — встал с того положения, в котором был. Провёл пальцами по чужим брюкам, отлично чувствуя натяжение. Вжал руку сильнее, заставляя Ханму согнуться. — Ты был хорошим сегодня. Помог мне. Могу позволить тебе кое-что, — прошептал на ухо последнюю фразу. Неужели он может быть таким соблазнительным? Столь спокойный стойкий мужчина и делает такие удивительные вещи с чужим возбуждением. Сам был удивлен своим выходкам, но нельзя сказать, что ему это не нравилось. — Меж бёдер. Разрешаю. Он снял свои брюки, оставив только носки на подтяжках. Как интересно они обвивали голени, сразу хотелось прикоснуться. Заметил интересующийся взгляд, направленный на ноги. Лукаво улыбнулся — а ему это было несвойственно. Если он улыбался, то только так, что кровь в жилах холодела: психопатично и злобно. А тут такая эротичная улыбка, достающая до самого сердца. И пальцы ног, гуляющие по паху. А вот они достают до несколько другого места. Голени смотрелись по-особенному в этом аксессуаре. Натянутый ремешок контрастировал с кожей, усиливая желание коснуться. Поэтому подчинённый мягко провел большим пальцем по чужой ноге, ощущая крепкую ткань, пока по его члену гладили пальцами ноги. Он зажмурил глаза, ощущая возбуждение новым приливом. Впервые ему так сносило голову от чьей-то сексуальности. И источником этого оказался тот, на которого меньше всего можно было подумать. Ханме впервые показалось, что он совсем не знал своего начальника. Хотя столько лет был под его управлением. До этого и шальной мысли не возникало оказаться с Кисаки в столь интимном положении. Ещё и послушно выполняющим все его вульгарные прихоти. Хотя… тут-то они в своей среде. — Прекращай… Я слишком возбуждён, — подчинённый прошептал, прося о продолжении. Его руки были сжаты в кулак, будто бы он сильно сдерживался. Босс нарисовал зрачками полукруг и скептически свёл брови. Его словно расстроило нетерпение своей собачки. Но причитать он не стал. Сам понимал, что и так слишком тянет. — Тогда действуй. Он поманил пальцем и оперся целой рукой о диван. Вторую руку ему придержали у груди, чтобы не касаться раны. Пришлось найти что-то скользящее, чтобы не возникало дискомфорта. Волшебная мазь нашлась в аптечке. К сожалению, лубрикантов дома не держим — довелось по-старинке использовать вазелин. Использовали чуть-чуть на бедрах. Немного неловкими были эти движения, но что уж поделаешь. Зато сейчас будет иначе. Поцелуй вернул былой настрой. Честный и приятно терпкий. Такой, к которому захочется вернуться. Такой, из которого не хочется выбираться. Меж бедер оказалось влажно и тепло. Пусть его руки и холодные, остальное тело достаточно горячее, чтобы вскружить кому-то голову. Именно поэтому Ханма двигался все сильнее, пытаясь полностью проникнуться этим теплом. Партнёр сжимал бедра, приводя и себя в страшное возбуждение. Встал на носки, тем самым напряг ноги — а так концентрация только повышалась. Кончить хотелось ещё сильнее, поэтому он велел подчинённому использовать свободную руку. В таком слиянии стоны казались ещё слаще. А нежные выдохи Кисаки приводили в состояние дикой эйфории. Ломающийся голос звучал по-особенному эротично, пока он в которой раз выкрикивал: «Хороший мальчик». Видно было, как его самого возбуждало это прозвище. Нежно и мягко он получал касания к своему члену, работающие в такт с чужими бедрами. Ещё немного и он сойдёт с ума. Ещё немного и совершенно расплавится под чужим телом и чужими руками. Кто бы знал, что так произойдет. Татуированная ладонь усилила напор, стимулируя чужой член сильнее и быстрее. Красиво смотрелась эта татуировка, так грубо обволакивающая тело. От нее жар внутри живота становился всё сильнее, а поскуливания громче и честнее. В какой-то момент оба сдались. Подчинённый кончил на чужую спину, а его босс на белое одеяло. Закончили касаниями губ Ханмы к шее партнёра и громкими тяжёлыми дыханиями в такт. — И что теперь? — подчинённый курил у балкона, выпуская дым наружу. Сам он стоял в помещении, впуская холодный воздух внутрь. Хорошо чувствовалась зимняя морозь. — Ты меня так спрашиваешь, будто я знаю. — Ты же всегда всё знаешь. Я привык, — в который раз он делал короткую затяжку, быстро расставаясь с дымом. Слишком много потрясений за сегодня. Даже для такого человека как он: того, которого уже ничем не удивишь. Он тут же перестал курить, когда почувствовал на своей талии знакомые холодные руки. Затушил сигарету о перила и оставил окурок на балконе. — Место. Хороший мальчик. Его затянули обратно в кровать, заставив побыть обогревателем для столь холодной зимней ночи. Что будет дальше — решат потом. А пока рождество, то всё просто и удобно. И пусть мысли их не блуждают по снежным улицам, пока могут находиться в чьих-то теплых объятьях. И неважно совсем, насколько мысли эти тёмные и страшные.