Эребус

polnalyubvi — Больше ничего

      Олег не скрывает, что дуется, когда возвращается в злополучную квартиру спустя несколько дней после неудачного знакомства.       Тогда они так никуда и не пошли — остались дома сидеть, Олег включил фильм на телевизоре и с ехидной улыбочкой наблюдал, как сидящий на диване рядом Сергей уткнулся в книгу и вплоть до вечера просидел за ней — Олегу так и не удалось уговорить его просто размяться и прогуляться вокруг дома, так упорно тот его игнорировал.       Теперь, когда он приходит снова, план на день уже другой, более насыщенный — и в этот раз звездень точно не отвертится.       Когда он заходит, Марго уже нет — ушла получасом ранее, не забыв отправить Олегу сообщение поторопиться «если не хочет остаться без головы» — цитата.              Олег разумно решил не спорить — если эту женщину опасался даже тренер, Матвиенко, не ему перечить.       Сережа находится у себя в комнате, в окружении кучи подушек — сколько их, шесть? Куда столько? — Читает книгу, уже другую, и даже бровью не ведет и не поднимает головы, когда Олег проходит в комнату и чуть наклоняется, чтобы попасть в поле чужого зрения.       Всё ещё игнорирует, ага.              — И тебе доброго утра, — сухо говорит Волков и всё же широко улыбается: как бы то ни было, утро у него было хорошее, так что даже это рыжее недоразумение его не испортит. — Ты завтракал? — решает всё же спросить, поднимаясь и оглядывая комнату.       В ответ — тотальный игнор и гробовое молчание.       «У тебя было хорошее утро», — терпеливо повторяет про себя Олег.       Вторая попытка не венчается успехом — слышится только шуршание переворачиваемой страницы, единственная реакция — нервное подергивание плечом и закусывание нижней губы. Слышит же всё, зараза, не глухой ведь.       Олег вскидывает брови и оглядывает комнату и кровать Разумовского ещё раз. Чувствует себя нелепо: стоит тут по центру, как идиот, вгоняемый рыжим в это положение.       — Ты вообще со мной разговаривать не собираешься?       Это даже в какой-то степени смешно.       — Ну ладно, ты сам напросился, — говорит Олег на выдохе и ухмыляется, направляясь к кровати.       Сережа успевает только напрячься — даже книжку из рук не убирает, только вскидывает голову, словно бы понимая или видя краем глаза резкое движение — а потом начинает орать, стоит большой тяжелой подушке полететь в его сторону.       Кажется, Олегу повезло с выбором — или нет, тут уж как посмотреть: подушка попадает прямо в яблочко, заглушая вскрик, книга вылетает из чужих рук и падает на пол, а Сергей скрывается под тканью и… взметнувшимися от удара перьями.       Он продолжает орать, только вот Олег уже плохо слышит — его распирает смех так, что становится сложно стоять и дышать, приходится опереться о стену и попытаться максимально быстро взять себя в руки. Только вот плохо получается.       Через несколько секунд Сергей — Сережа, — показывается на виду, откидывает порванную подушку подальше и краснеет от ярости: становится почти малиновым, ярче собственных волос с застрявшими в прядях мелкими перышками.       — Ты… ты… — кажется, ещё немного, и его замкнет на одном слове: Сережа сглатывает, губы дрожат, а ладони крепко, до побелевших костяшек держат ткань одеяла. — Ты вообще нормальный?!       Олега прорывает — и последовавших за этим ругательств он попросту не слышит, тянется к ручке двери, чтобы выйти в коридор на кухню, сгибается пополам — перед глазами всё ещё перья, налипшие на лицо и губы, белые перышки, от которых Разумовский безысходно пытается отплеваться и отряхнуться.       — Так, я пойду, завтрак сделаю… чудо в перьях, — говорит он напоследок, захлопывая дверь комнаты, и дышит глубоко, пытаясь успокоиться.       Не переборщил? Да нет, нормально всё, если б рыжий ещё с кровати свалился, тогда можно было бы подумать, а так… Олег успокаивает бешено колотящееся от смеха сердце, оглядывается назад и идет на кухню. Надо же, знаменитый в прошлом на весь мир фигурист, а дома… просто Сережа. Рыжий, мелкий, ещё и в перьях от порванной подушки — Олег не может сдерживать смешков все пятнадцать минут, пока в тишине узенькой кухни лазит по шкафчикам и холодильнику и ищет, что можно было бы сварганить рыжему на завтрак — тот ведь наверняка не ел.       Можно было бы, конечно, спросить Марго, но зачем? Олег не маленький, сказали нянькой стать, значит сам всё сделает — находит в холодильнике молоко, яйца и колбасу, сухарики в шкафчиках, специи по мелочи… Хватит на быстрый омлет.       Когда Олег закрывает сковороду крышкой и ставит газ на маленький огонь, он уже успокаивается, — достаточно, чтобы не прокручивать недавнюю сцену в голове снова и не ржать, как придурок.       Сережу замечает в дверях он далеко не сразу, ушел в свои мысли, — но как видит и слышит краем уха движение, разворачивается из-за мгновенной реакции слишком быстро — рыжий вздрагивает и с шумом останавливает коляску.       И как-то становится больше не до смеха.       После того случая на арене Олег видел Сережу в коляске первый раз — в смысле, коляску, пустую, он и так вчера видел, в комнате около кровати, она и сейчас там стояла, но вчера же Сережа весь день просидел то на диване, то на кровати, то… в общем, кресло не было нужно.       А теперь сидит, и отчего-то, то ли от света в кухне и больших открытых окон, то ли из-за размера кухни и темноты коридора позади, он кажется ещё меньше. Держится руками за подлокотники крепко — Олег скашивает взгляд и отчетливо видит нездорово выступающие косточки на запястьях, худые пальцы с покрасневшими костяшками, острые ключицы в огромной, точно размера на два больше, серой футболке и всклокоченные и спутанные волосы.       Сережа смотрит устало, но без злости и затаенной обиды, — как будто он в принципе не хочет, чтобы этот день был. Именно, что устало — Олег понимает это и чуть хмурится.       На удивление, Сережа первым нарушает тишину:       — Что ты делаешь?       Олег замирает, и в тишине слышится только шум плиты.       — Завтрак готовлю, — отвечает, хмурясь теперь уже растерянно. По кухне, да и наверняка во всех остальных комнатах, запах такой витает, что не понять просто не возможно, к чему вопрос? Нет, Олег Волков просто решил сковороду накалить до красноты, делать же ему нечего.       — Зачем? — Сережа смотрит немигающе.       — Поесть, — Олег разводит руками, кивает на плиту и теперь сам уже смотрит на Разумовского, как на идиота.       — Ты не поел дома?.. — Сережа вскидывает свой чистый, абсолютно невинный и, похоже, правда непонимающий взгляд — Олег запоздало моргает и, кажется, до него начинает доходить.       — Чего? Не, это тебе. Я не голоден, — он снова бросается к сковородке и приоткрывает крышку — почти готово.       — Я не хочу, — следует ещё один краткий ответ.       Оттенок в голосе даже не поменялся — абсолютно инертный, постный и серый, — «Серый», думает про себя Олег. Ну да, подходит.       — Ты не завтракал? — Олег смотрит внимательно и видит в молчании отрицательный ответ. Ну конечно, ещё бы. Видимо, Марго не успела, ушла рано. Или рыжий отказался и стал вредничать. Волков чуть улыбается краем губ. От его стряпни ещё никто не отказывался — надо будет, заставит. — Ты пополам сломаешься от ветерка, Серый, ты ешь вообще?       — Я не буду, — Сережа опускает руки на колеса и начинает крутить: получается с трудом, ему неудобно, Олег видит, коляску клинить начинает, когда задеваешь ее как-то неправильно.       — Будешь, — непреклонно мотает головой и выключает газ. — Тебе силы нужны, фигурист.       Скрежет колес прекращается.       Олег вдруг видит в отражении Сережино лицо — сам поворачивается спиной, тянется к лопатке и достает тарелку с полки, снимает крышку — а рыжий морщится позади при упоминании одного только слова, мотает головой и опускает ее так, чтобы волосы закрыли лицо.       Сжимает руки в кулаки.       — Я больше не фигурист, — объявляет, как забивает в гвоздь в крышку гроба.       — Это с хе… — Олег кашляет. — С фига ли?       Поворачивается не до конца, лишь голову в сторону клонит — Сережа поджимает губы и хмурится, смотрит исподлобья, будто Олег тут вор какой-то или грабитель, которого надо выгнать из дома, да не получается. От сравнения неприятно, давит на самолюбие, но стерпеть можно.       — Фигурное катание — это ноги, — говорит Сережа, поднимает взгляд. И тогда можно увидеть, сколько в нем злой насмешки и иронии. — Господин повар, — заканчивает, кривя губы, и с намеком скашивает глаза ниже, мол, сам посмотри.       Сознание срабатывает по щелчку: как будто что-то толкает в спину. Олег, разворачиваясь плавно, со стуком опускает лопатку на стол и с усмешкой отвечает, не думая:       — Фигурное катание — это фигурист, — пауза. — Господа ноги, — и смотрит в острые бледные коленки.       Наверное, надо было получше подумать над ответом, — мелькает через секунду, когда до мозга доходит сигнал о том, что он явно сморозил что-то не то: прокручивает фразу в голове и чуть не давится воздухом. Секундная пауза отделяет от того, чтобы не заржать над самим собой.       Но весь пафос разрушает Сережа — и Олег удивленно замирает, впервые видя, как на изможденном, усталом и измученном лице появляется подобие неловкой улыбки. Сережа хмурится и не может ответить, но уголки губ растягиваются сами собой — подпирает смех от нелепости всей ситуации.       Тогда Олегу думается, что, может… не всё так плохо. И наспех брошенная фраза позже обязательно обретет смысл — а уж Волковское чутье его никогда не подводит.

      II

      Возможно, в этот раз Олег оказался неправ — потому что единственный проблеск света между их взаимоотношениями остался, видимо, в прошлом.       Олег потирает гладко выбритые щеки и молча ведет коляску, не сбавляя хода даже тогда, когда под колеса попадаются камни или особо большие кочки.       Колеса скрипят, звездень в коляске матерится и пытается схватиться за руку всякий раз, как его подкидывает на сидении.       — Олег! Олег, да хватит! Прекрати! — болезненный тычок, удар по ладони на секунду отрезвляет.       Олег задумался — и не заметил, как они прошли вместо положенного пути до остановки почти километр.       Олег просто задумался — и сейчас, отрезвленный, наконец, сильным ударом и криком, застрявшим в ушах, резко останавливается, тормозя и коляску.       Сережу чуть не выкидывает из кресла — Олег крепко прижимает ладонью за грудь обратно к спинке.       Встречается взглядом и чувствует укол вины, — голубые глазищи метают молнии и кажется, если бы можно было убивать молчаливо, одним выражением лица, от Олега бы и горстки пепла не осталось.       — Ты чего не сказал, что мы поворот проехали? — Олег тянет улыбку краем губ, максимально скоро стараясь спасти положение.       — Ты придурок?! — Сережа не сдерживается, орет и кладет ладони на колеса, чтобы отъехать в сторону.       «Да, придурок», — соглашается.       — Да расслабься, мы же гуляем, — он поправляет на рыжем шапку с помпоном, забавную такую, фиолетовую. Ведет теперь гораздо медленнее и спокойнее. Огибает кочки.       Если прислушаться и остановиться, можно услышать, как у Сережи бешено колотится сердце — испугался, что ли? — У Олега самого сжимается что-то внутри из-за собственной глупости, но он старается игнорировать это чувство.       В конце концов, нечего было с ним ругаться и оскорблять — сам виноват. Вел бы себя как нормальный пацан, а не ЧСВ-шный говнюк, они бы подружились.       У Олега дело маленькое — выгулять, привести, переодеть, покормить и уйти — а уж вопрос с «поставить на ноги» — дело техники и возможности. Он же не врач, ясен хрен, что сделать ничего свыше своих сил не сможет.       Сережа снова затихает — он вообще часто ведет себя странно, то орет, брыкается и ругается, то будто отключается, как по щелчку. Но уж лучше первое, чем второе — так он хотя бы живым кажется. Может, Олег поэтому его и выводит. Ещё бы не оскорблял, было бы здорово.       — Ты мог оставить меня дома. Я бы ничего не сказал Марго, ушел бы по своим делам куда тебе надо, — раздается тише обычного. Олег хмурится, переходит сначала через дорогу, не отвечает, и только после того, как они снова оказываются на тротуаре, говорит:       — Ну, мое дело сейчас это как раз-таки ты.       Без привычной бороды уже совсем неудобно, Олег так чувствовал себя старше и увереннее, а сейчас снова как пацан какой-то мелкий. Да вот как этот рыжий, шкет совсем. Ему категорически не нравится. Но Сережа сказал обреченное «поехали, ладно» только после того, как Волков вернулся в квартиру уже без нее — деваться было некуда.       — Я хочу домой. Я не хочу гулять, разворачивайся, — командным тоном.       Раскапризничался опять, да что ты будешь делать.       Ещё кусаться начни, думает Олег, устало вздыхая. Понятно теперь, почему Марго искала, кому сплавить хотя бы на день вредного подопечного. Интересно, а его родители и друзья тоже поэтому сегодня не стали с ним сидеть? Или просто заняты?       Спрашивать Олег не будет — не его дело. Да и он, детдомовский, всё равно не поймет всех тонкостей взаимоотношений семьи. Сама Марго для этого Разумовского как мамочка, у Олега никогда такого не было, ему не понять.              Он всегда был сам по себе.       — Хочешь кофе? — Волков игнорирует прихоть и продолжает ехать дальше.       Осторожнее уже, конечно, выругав себя за начальный ступор и задумчивость. Не мешок же с картошкой везет, в конце концов, а живого человека, пусть и… вредного и колючего.       Они едут в парк — до него совсем немного, пара остановок. Быстрее, конечно, было бы на автобусе, но раз уж начали пешком, то идти осталось всего ничего.       — В жопу себе свой кофе залей, — звучит в ответ. Ну, хотя бы перестал игнорировать.       Олег закатывает глаза и слегка подталкивает ногой коляску, чтобы та пару секунд проехала сама.       Он, конечно, поддерживает и тут же хватает, не дает случиться чему плохому, просто издевается и посмеивается, но контролирует ситуацию — но Разумовскому об этом знать не обязательно: Разумовский ойкает и снова затыкается на какое-то время.       — Сережа, Сережа, с таким отношением к тебе люди не потянутся, — говорит только, качая головой.       «Да к тебе, Волков, с твоей агрессией тоже», — говорит внутренний голос ехидно. —«Вот и получай, что заслужил, такого же придурка».       — Ну вот и оттянись как-нибудь, я сам прекрасно справлюсь! — рявкает Сергей.       — Нет.       — Тебе в рифму ответить или по факту?       Олег не может широко не улыбнуться. Забавный всё-таки.       Сережа порывается, явно хочет сказать что-то ещё — но, видимо, передумывает. Бурчит, размякает в кресле как-то даже смиренно, и закрывает глаза. При всём желании Олегу не увидеть выражение его лица, но что-то подсказывает, что глаза у рыжего закрыты.       — Рано спать, ещё даже не вечер, — тянет Олег, выворачивая на парковую дорожку. Они уже почти на месте, скоро красиво будет.       — Отстань от меня, — приглушено шарфом.       Парк впереди весь в снегу, солнце яркое, падает и озаряет всё пространство. От белых сугробов исходит едва уловимое, но мерцающее словно бы сияние, и даже в воздухе, кажется, видны льдистые песчинки. Олег не поэт и особо словом не владеет, так что для него это просто — да, красиво.       Вот только он не учитывает одного.       В этом районе не особо думают о людях с ограниченными возможностями передвижения.       Олег смотрит на длинную лестницу вниз — она ведет ко входу в сам парк.       И никакой дорожки для коляски, никакого пандуса не предполагается.       Рядом — только одна скамейка перед спуском.       Они стоят тут уже битых две минуты, у Сережи явно глаза закрыты, он старается не обращать внимание на то, что они остановились, — иначе бы снова определенно не сдержал язык за зубами.       Олег лихорадочно думает.       Спуститься можно попробовать в другом месте — только вот идти до него долго, парк большой, они только время потеряют, нужно действовать, пока рыжий более-менее спокоен.       Выход был только один — звездени он не понравится, но разве Олег спрашивает?       — Что ты делае… — конечно, Сережа распахивает глаза тут же, стоит Олегу обойти коляску и встать перед ним, протянуть руки и подхватить за талию.       — Коляску спущу, потом тебя, — объясняет Олег терпеливо.       Встречается взглядами на секунду, пока ещё ничего не предпринимая: чужая талия под руками очень узкая, Олегу кажется, при желании он ее может обхватить полностью ладонями. Сережа неправильно, болезненно худой — и чем его только кормили там в этом Питере? Голубые глазищи смотрят внимательно, Волков буквально слышит, как вертятся шестеренки в рыжей голове. Всё происходит очень быстро — думает Сережа недолго и упирается ладошками в его плечи.       — Даже не думай, — сглатывает нервно, кадык напряженно дергается. Олег приподнимает бровь. — Мы едем домой. Иначе…       — Иначе — что?       Сергей молчит, смотрит как на врага — как будто Олег его столкнуть с этой лестницы собирается, не иначе.       Волков делает глубокий, долгий вдох: нет, так дело не пойдет.       А потом Олег поднимает его на руки.       За талию, но тут же перехватывает одной рукой под колени, удобнее чтобы — Сережа очень легкий, при желании Олег его вовсе может вертеть, как захочет (этого он не станет делать, конечно, чувствует крепко вцепившиеся в плечи руки, почти мертвую хватку, и на секунду мелькнувший страх в глазах. Олег не изверг и всё же не такой придурок, как можно было бы подумать).       — Тшш, спокойно. — Он сам не знает, зачем говорит это вслух. Может, потому, что теперь, грудью к груди, буквально ощущает колотящееся сердце. Только инфаркта ему тут не хватало. — Я держу, угу? Сейчас спущу коляску, посиди пока на скамейке, и я вернусь.       — Посадишь? — звучит закономерный вопрос. — Олег, я спину держать плохо могу, ты серьезно…?       Сейчас, у него на руках, почему-то вся спесь с Сережи сдувается — он снова напоминает дикого вороненка со сломанными крыльями. Олег однажды подобрал такого в детдоме — белого альбиноса. Она клевалась и не давалась в руки, хотя он просто хотел помочь. Сережа не язвит теперь, не бьется, не пытается вырваться — притих и держится только крепко. Олегу хочется верить, что это и правда так — что Сережа нормальный на самом деле и лишь строит из себя придурка.       По крайней мере, он снова обращается по имени — и Олег не будет сейчас сам вставать в защитную позу, язвить или издеваться.       — Полежи, я на минуту, ладно? Тут спускаться всего ничего, я сразу поднимусь, никуда не ухо… — резко замолкает, понимая, что чуть не сказанул. Щеки горят мгновение. — Ну в смысле, подожди меня. — Он подходит к скамейке и максимально аккуратно сажает его на деревянные, слегка припорошенные снегом балки. Чужие ладошки крепко цепляются за куртку — всего на секунду, Олегу даже кажется, что ему померещилось, — и всё же отпускают.       Волков пообещал быстро — спускает коляску меньше, чем за минуту, и тут же поднимается.       — Всегда бы так, — он слегка улыбается ему, ещё пока не стремясь снова брать на руки, и садится на корточки возле скамейки, чтобы встретиться взглядом. Сережа не орет, не командует, как несколькими минутами раньше — ну вот может же, если хочет.       — Давай уже, а. — Напрягает правда то, что рыжий отчего-то категорически отводит голову теперь, не глядя на него в ответ.       Олегу начинает стойко казаться, что именно сейчас он сказал что-то не то. Сильнее обычного. Что, собственно, не так, он так и не понял, но ощущение только растет соразмерно с тем, как они уходят дальше в парк.       Олегу теперь не нравится, что он молчит.       — Ты чего притих?       — А что я должен ещё говорить? — Сережа всё же поворачивает голову. Слабо, мельком, Олег видит лишь часть профиля, остальное скрыто волосами. — Ты меня не слушаешь. Я просил не делать этого.       Снова-здорово.       Олег чувствует, внутри закипает злость вперемешку с обидой и искренним непониманием.       — Да блять, да что тебе надо? — Он снова обходит коляску, становится впереди: Сережа вжимается спиной в кресло и прячет взгляд от резкого голоса. — Нет, я правда не понимаю, Серый, мне что надо было, столкнуть тебя с горки вниз? Ну полетел бы, и что было бы? Снова упасть, ты этого хочешь?       Ощущение неправильности всего происходящего, какой-то сильной недосказанности и миража усиливается. Сережа вскидывает голову — смотрит открыто в ответ. На секунду Олег боится почему-то увидеть слезы в глазах — но нет. Сережа поджимает чуть трясущиеся губы, дышит загнанно и шумно, но не плачет. И слава богу, наверное, ещё бы он плакал, просто финиш.       — Я не падал, — сипло-измученно, практически гортанно.       Олег затыкается и замирает.       А вот теперь становится совсем не до шуток — в смысле не падал? Это к чему вообще? По голове как ударяет чем-то тяжелым, будто хоккейной клюшкой, если не самой шайбой.       Да в смысле не падал?! А в коляске тогда почему?       Кажется, он говорит это вслух — случайно. Тут же жалеет, потому что секундный момент, когда Олег видит перед собой, видимо, настоящего Сережу, пропадает — он уводит взгляд и тем самым отказывается отвечать. Сглатывает и мотает головой — мол, неважно, поехали уже дальше, что там ещё в твоей программе.       У Олега в программе, в перспективе в целом — поставить Разумовского на ноги.       А как, если… рыжий даже не падал?       А как… а что вообще произошло тогда?       Олег не вдавался в подробности того, что случилось полгода назад. Да, прошла шумиха, да, об этом писала куча журналистов — Волкову хватило одной статьи с заголовком «закат звезды: ужасное падение рушит карьеру», чтобы просто быть в курсе событий и выкинуть это из головы. А оно вон как. Не падение, значит.       — Олег, поехали уже, — голос вновь тихий. Олег думает, лучше бы наорал, так хотя бы привычная злость бы всколыхнулась вместо непонятно взявшейся… жалости?..       И, кажется, он зря об этом подумал.       Очень зря.       Сережа расширяет глаза и выдыхает, стискивая ладони в кулаки.       — Даже не смей. — Он словно прочитал мысли, плохие мысли, ненужные мысли, мысли, почему-то начавшие размышлять в (не)правильном направлении. — Не смей говорить вслух, я по твоему взгляду вижу, что…       Олег перебивает.       — Да ты сам себя жалеешь больше. А другим не даешь, и помогать тоже, — это так ясно, как день. — Всех от себя отталкиваешь, а потом упиваешься жалостью. Самому не противно, Серый?       Олег попал.       Прямо в точку.       Серый вскидывается, дышать начинает так часто, — и Олег едва успевает увернуться от удара, крепко хватает и стискивает чужие руки своими, не дает вырваться. Сидит на корточках у коляски, прямо напротив, близко, каждую эмоцию на бледном лице видит.       — Отстань от меня, не смей меня трогать! — Вот только вырваться у рыжего не получается, он и так маленький, а сейчас так вовсе. — Отвали, да прекрати ты, отъебись ты от меня уже!       — Тебе нужна чужая жалость, потому что никто не давал тебе поддержки, да? — Он наклоняет голову. — Хочешь, чтобы тебя по голове гладили и ругали всех остальных, а ты, такой бедный, самый лучший? — понимает он.       — Прекрати, — Сережа не плачет, ни слезинки в глазах нет, но он просит, уже просит.       — А тренер только заставляет заново подниматься и делать что-то? А тебе это не нужно, лень дальше куда-то двигаться, ага? — Олег думает, ему пора заткнуться, прекратить давить. Чужие руки в его руках начинают дрожать.       — Я устал, — почти как крик. Тихий, но отдающийся так громко. — Я устал, я не хочу, отвези меня домой или оставь, я сам доберусь, отвали, уходи, уходи, уходи. — Олег снова ловит чужие руки и заставляет посмотреть на себя.       — Я понимаю, — говорит Олег тихо.       Сережа замолкает. Смотрит огромными, расширенными глазами. У Олега внутри всё сжимается.       — Я знаю. У меня тоже так было. Страх, что всё. Что никуда больше и никогда, — объясняет он плохо, говорит, как сам думает, не фильтруя и нормально не формулируя. — Я из детдома, нас когда выпускали, взвыть от страха будущего хотелось. — Он признается, совершенно не задумываясь. Вот так просто, вредному, зазвездившемуся пацану. — Но это не повод и не оправдание. Нас что ни убивает, сильнее делает, понимаешь? — голос всё тише. — Тебя это не убило. Падение или ещё какая хрень, я не знаю, но одно и то же. Падаешь — встаешь. Вообще плевать, сколько раз. И себя жалеть не надо. Чужим тоже, конечно, но себя в первую очередь. Упал, чутка передохнул, порыдал может, не страшно, и дальше. А ты уже полгода прохлаждаешься и людям помочь себе не даешь, и сколько так ещё продолжится? А люди у тебя есть.       Олег чувствует, дует холодный ветер — нашли время и место разбираться, конечно, Волков, ты молодец.       — Ты вообще понимаешь, что я сейчас говорю? — Олег давит чувство раздражения внутри. Как будто о стенку горохом бьется.       Серый поджимает губы и отворачивается.       Не понимает?       И правда как об стенку — Олегу становится вдруг горячо-противно, изнутри выжигает. И чего вообще время тратил…       Он поднимается, оттряхивает колени, и ничего больше не говорит.       Окей — пусть сам думает и делает выводы. Олег уже сказал, что хотел.       Гулять дальше продолжат — потом Олег приведет его и скажет Марго, ну в жопу такое задание. Самому себе же хуже потом сделает — Олег себя знает, думать не перестанет, а ему вот это вот нисколечки не нужно. Кажется, ещё утром, когда Олег только пришел, всё было не так плохо — а нет, снова-здорово.       Сережа молчит — Олег ведет коляску дальше и давит в себе желание как-то развеселить, снежком, может, кинуть.       Пусть подумает.       А им ещё до Байкала ехать — будет время настроение получше сделать.

II

      Сережа молчит всё время, пока они едут до озера — игнорирует в автобусе весь этот час и весь путь пешком, — время уже переваливает далеко за обеденное, когда Олег аккуратно вывозит коляску на ледяную замерзшую поверхность.       Байкал огромен — и точно так же могуч и силен. От одного только вида спирает дыхание в груди, и не волнует уже больше ничего.       Сережа ощущает себя маленькой песчинкой перед этим громадным существом.       Если прислушаться, абстрагироваться от всего вокруг — от ветра, дыхания и шагов Олега рядом, скрипа колес — можно услышать, как лед трещит.       «Это он с тобой разговаривает».       Сережа думает — насмехается.       Поверженное, отвергнутое дитя вернулось — только вот лед не примет.       Сережа ощущает это эфемерно, — застоявшимся напряжением в воздухе, холодным ветром, порывами, изредка забирающимся под ворот куртки, прозрачной, яркой голубизной многокилометровой поверхности вокруг.       Когда-то это был его дом — сейчас это пропасть, в которую он рискует в любой момент упасть.       — Эй, земля вызывает Разумовского. Ты чего завис? — Олег щелкает пальцами перед лицом застывшего в одной точке Сережи, и он вздрагивает.       Олег ему не нравится.       Он слишком высокий, непонятный, настойчивый, упертый, жесткий, — Сережа мог бы придумать ещё сотни эпитетов, но ограничивается всё же одной-единственной оценкой. И если до сегодняшнего дня, только после их знакомства, он ещё закрыл глаза на тот случай, то после того, что он наговорил парой часов ранее…       Сережа старается игнорировать — ругаться и раздражаться уже просто нет сил.       Раздражаться, посылать к чертям, пытаться попасть ударами кулаков, колко отвечать — и всё лишь потому, что Олег чертовски, неописуемо прав.       Сережа злится, ненавидит его — потому что злится и ненавидит самого себя. Волков тут не при чем вообще.       Потому что всё, что он сказал, всё от первого до последнего слова — чистейшая, кристальная правда. Сережа ненавидит жалость — и упивается ей, тонет и задыхается, испытывая день за днем отвратительное мазохистское удовольствие: сам себя не пожалеешь, никто ведь не пожалеет.       А смысл в этом всем? Никакого. Только снова угрызения и не меняющееся положение дел. Возможно, будь он сильнее — стоял бы уже на ногах.       Сережа не может — а может, и не хочет уже.       Ради кого?       — Ну что тебе ещё? — Он поворачивает голову медленно, встречаясь собственным взглядом с чужим — колким, но честным и открытым.       Олег, какого черта ты такой прямой и простой, как палка?       — Кататься будешь? — Волков силится улыбнуться. Сережа знает, когда люди улыбки натягивают притворно — и в этот раз тоже видит. По груди неприятным осадком чувствуется новая порция ненависти к себе. Он ведь не должен с ним сидеть, развлекать, уж тем более пытаться переспорить.       — Ну и как ты себе это представляешь? — Сережа вскидывает брови равнодушно. Даже после ссоры Волков пытается как-то на контакт выйти (снова) и поговорить. Проблема в том, что Сережа этого не хочет.       Понимает — если сейчас сделает это, если ответит, если…       Сережа и так держался слишком долго, он не имеет никакого права показывать свою слабость (куда уже) перед незнакомым человеком. Сережа знает, если ответит — сломается.       Лучше, если всё будет, как есть — пускай Олег вернет его домой и больше не возвращается. А дальше… Сергей подумает. Может, покончит наконец уже со своим жалким существованием — как именно, он ещё пока не решил, тут два выхода, сцепив зубы попробовать подняться снова, либо, что легче… уйти.       Не мешать никому.       «Всегда бы так» — сказал ему Олег парой часов назад. Сережа лежал на скамейке и не мог пошевелиться, молчал и не сопротивлялся — всегда бы так? Именно, что никому не мешать, быть беспомощным, делать всё, что говорят, не сопротивляться — так, что ли?       От этих мыслей проходит ледяной холод по спине.       — Ну как. МаргаритРоманна сказала попробовать тебя поднять. Будем поднимать, кататься. — Сережа снова смотрит на широкую волковскую улыбку, такую довольную, и его прошивает.       Сказанное доходит не сразу — только когда Олег достает коньки и отбрасывает полупустой рюкзак чуть в сторону, чтобы не мешал.       Сережу выворачивает изнутри морально — при виде ярких, блеснувших в солнечном полуденном свете солнца лезвий кружится голова.       — Нет, — собственный голос слышится как издалека.       Рукам больно — так сильно цепляется за колеса ладонями и тянет их назад, откатываясь, не давая Олегу подойти ближе.       — Нет, не смей, только попробуй, лапы убери, только тронь и я… — Олег замирает в шаге от него, сидит на одном колене прямо перед коляской, держа в руках коньки, как хрустальную туфельку («Что за тупое сравнение, тряпка»). Только тогда Сережа перестает лепетать и затыкается, судорожно дыша. — Убери.       — Ты чего так боишься? Нормально всё будет, я поддерживаю, не дрейфь.       Олег выглядит таким растерянным, что Сергей давит возникшее в груди желание рассмеяться прямо ему в лицо: «Ты что, правда не понимаешь? Ну подумай хоть немножко».       — Я не буду, — старается сделать голос как можно тверже. Олег мотает головой и всё же тянется вперед, а после — Сережа ойкает — подцепляет лодыжку и тянет на себя, быстрыми, автоматическими и давно заученными движениями расшнуровывая ботинки.       Сережа не может даже ногу вырвать.       Он чувствует, как бледнеет, а страх закольцовывает и стискивает горло в тисках, не давая даже дышать. Он не хочет, не хочет, не хочет, просит только мысленно, чтобы человек рядом отстранился, ну хоть на секунду, на мгновение дал передышку.       Ему страшно — так страшно от осознания того, что он ничегошеньки не контролирует и вынужден сделать всё, что этот человек скажет, всё, что он захочет.       Когда-то Сережа даже не думал об этом.       Когда-то он доверял — льду, своему другу с самого детства, Антону, его самому лучшему партнеру (и черта с два он поменяет это мнение когда-нибудь, даже сейчас, даже после случившегося, даже после того, как сам закинул его в черный список только лишь для того, чтобы перестать быть для него обузой и напоминать), Арсению с Марго — прекрасным тренерам, без которых он не был бы тем, кем является.       Он доверял самому себе, придумывая и исполняя всё более сложные прыжки и элементы. Да, он падал — но вставал, потому что знал, как нужно падать правильно.       Сейчас он даже пальцем ноги пошевелить не может — а человек напротив может делать всё, что пожелает, коляску толкать, поднимать на руки и нести, крутить, подхватывать — у Сережи чуть сердце тогда на лестнице не остановилось, — он может, если захочет, с обрыва скинуть, и никто здесь ему не помешает.       Проблема вся в том, что Сережа хочет доверять этому человеку — несмотря на всё вышеперечисленное.       Потому что ни разу он не сделал ничего плохого — а их словесные перепалки… Сережа ведь первый начинает. Ни разу ничего плохого, хотя мог бы — и дома одного оставить, закрыть и телефон забрать, и ударить, и с лестницы скинуть, и уронить — но Олег просто рядом всё время. И утром… утром было даже весело. Веселье Сережа не испытывал уже очень, очень давно.       Сереже страшно довериться снова.       Он сталкивается с ним взглядом — и поздно понимает, что не надо было. Олег слишком, слишком умный, он прекрасно всё понимает и непонятно как читает мысли буквально по лицу. Как будто правда телепат.       — Ты меня боишься? — а голос такой удивленный и растерянный, как будто его ни за что кто-то очень сильно пнул, как собаку бродячую какую-то, а дать сдачи нельзя.              Сережа мотает головой — это бесполезно, но нужно для собственного успокоения и отрицания самому же себе.       Он Олега не боится, чего это он вообще должен его бояться?       «Ну, может, потому, что ты наговорил ему отвратительных вещей, и всё вышеперечисленное накладывается просто огромным снежным комом, который сейчас вдавит в землю».       Лодыжка всё ещё в чужих руках, — и Сережа не чувствует, но почему-то знает, что держит Олег очень мягко и легко. При желании он и вовсе мог бы вырваться — вот только вся проблема в том, что…       — Серый, давай так, — начинает он медленно, так тихо, словно пытаясь успокоить. У Сережи дыхание пропадает вовсе, когда, коротко глянув вниз, он видит, как Олег выводит на ступне пальцем какие-то узоры, массируя ногу и словно пытаясь сбавить гнетущее напряжение. — Я тебе помочь хочу, окей? Помнишь, что я говорил недавно? Не закрывайся от людей. Ты же… нормальный, у тебя ещё есть шанс вернуть всё как есть.       Глаза у Олега — теплые.       Карие, напоминающие темный горячий шоколад или какао, или крепкий чай, который должен согревать в холодный зимний день. Совсем далек от льдисто-голубого и холодного.       Карий Сереже почему-то нравится больше.       — И я не сделаю тебе ничего плохого, — заканчивает он, не разрывая зрительного контакта.       Ждет, наверное, что сейчас всё станет нормально — вот же, они говорят, и Сережа верит, так хочет верить, почти… Горячая волна боли и страха не отпускает, разрастается в груди всё сильнее и резко — так быстро, что не уследить — летит по сосудам и венам наверх, стискивая спазмом горло. Перед глазами — слезная пелена.       Последний раз Сережа плакал в больничной палате, один, сразу после того, как ему обо всём рассказали. После того, как проснулся после операции и понял, что поздно.       Сейчас — нельзя этого допустить.       Сережа не хочет возвращаться воспоминаниями в тот день.       Сережа сделает всё, чтобы туда не вернуться, — и если ради этого придется соврать, сказать то, что он совсем не чувствует, если ради этого придется снова поругаться и оттолкнуть Олега — теперь уже навсегда, что ж…       Пусть будет так.       — Убери от меня свои лапы, — Сережа надеется только, просит, чтобы голос не подвел. — Хватит меня трогать, я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Я не просил, чтобы тебя ко мне подослали.       С каждым сказанным словом взгляд Олега меняется — стекленеет.       — Ты… я не знаю, что у тебя в голове, — на последнем голос срывается всё-таки, Сережа тут же опускает взгляд вниз.       Нога уже не в чужих руках.       Он пытается вспомнить ту минуту их первой встречи — когда Сережа видел бешенство в чужих глазах. Вспоминается плохо.       — Да, я боюсь тебя, боюсь, что у тебя снова что-то перемкнет и ты сделаешь то же, что… со своим сокомандником. — Закрывает глаза, рисуя картину-воспоминание крови на белом полу. — Потому что я не прекращу и не буду меняться, и тебе меня ни поднять, ни переубедить, Олег, так что, пожалуйста! — Рука так крепко сжимает подлокотник, что на коже, очевидно, останутся синяки. — Пожалуйста, не трогай меня. Я не хочу общаться с тобой, я не просил этого дня, отстань от меня уже, сам думай, как вернуться в команду, но не за мой счет, я…       Сережа сутулится и сжимается в кресле, не думая даже поднять взгляд, пока чувствует рядом чужое сиплое дыхание.       Получилось?       — Вот так ты думаешь, значит? — Весь запал стирается в одно мгновение, когда Сережа слышит чужой голос. — Что ж ты сразу не сказал?       Сережа смотрит на ноги — каким-то образом ботинок вернулся на свое законное место и теперь он снова обут.       Коньков рядом на льду нет.       Сережа не поднимает голову — вот только совсем не ожидает, что ее за подбородок поднимут сами, крепко схватив двумя пальцами, фиксируя и впериваясь взглядом.       Теперь теплый карий больше похож на почерневший уголек от потухшего костра — Сережа не знает, откуда у него время на сравнения и метафоры, но впечатление очень четкое, прямо перед глазами.       Сережа понимает — он задел. Сильнее, чем когда-либо до этого. Сделал больно.       — А теперь знаешь, что я скажу, эгоистичный ты мудак? — Олег не говорит: выплевывает фразу, тут же отпуская подбородок и отходя на несколько шагов.       У того руки мелко подрагивают, — Сережа сглатывает и ежится, желая свернуться в кресле.       — Думаешь, я псих? Да пошел ты нахуй, Разумовский. Сам разбирайся со своими проблемами, инвалид конченый. — Прямо в лицо летит свернутый плед, а Сережа жмурит глаза, как от удара, и не открывает их больше. — Позвонишь своим сам, пусть они тебя забирают.       Резкая вспышка — не боли, не физической точно, нет, Олег ничего не сделал, но прошивает почему-то внутри током.       Когда Сережа открывает глаза, никого на льду больше нет.       Только он, недалеко лежащий рюкзак и лед — бескрайний, бесконечный лед.