Эребус

polnalyubvi — Кометы

      — Трусы оставь! — орут Олегу прямо на ухо и заезжают локтем по ребрам.       Чужую руку Олег перехватывает (чтобы себе же не навредил, глупый) и прижимает к спине.       Сережа продолжает орать.       — Серый. — Олег задыхается от смеха, уже не видит ничего перед глазами, когда отпускает его обратно на кровать, не прижимая больше к матрасу, чтобы застегнуть молнию. — Серый, — повторяет, пытается отдышаться, — а тебе идет.       — Рыжий, блять! — отзывается он саркастично, отползает и переворачивается обратно с живота на спину, опираясь на локти. — Пошел в жопу! — Будь его воля, Разумовский бы его пнул ещё наверняка, побольнее так, — а вот Олега кроет от смеха вновь при виде вырвиглазной оранжевой расцветки и капюшона, наползшего на лицо, при виде огромных лисьих ушей.       Господи боже, они прекрасны.       — Козел ты, — практически выплевывает, тянется рукой к подушке — Олег успевает перехватить ее. Всё ещё широко улыбается, однако вглядывается в глаза.       Они у Сережи чистые и ясные, не замутненные обидой или страхом.       Шутка остается шуткой, и Серый это прекрасно понимает.       — Обижаешься? — всё равно спрашивает он, тем же веселым тоном, но с намеком. Сережа дуется, смотрит на него исподлобья, но не отвечает положительно. — Да ладно тебе, правда прикольно. — Олег вновь не сдерживает смешка.       Сережа в этом — маленький такой, как будто в возрасте ещё несколько лет теряет, рыжий, забавный, и вправду как лисенок. И такой же вредный. Олег не контролирует собственную руку, когда тянется и со смешком шевелит мягким тканевым рыжим ухом на капюшоне.       — Я его один раз надевал лет в четырнадцать… — Сережа только отводит взгляд, тихо вздыхая. — Даже не думал, что снова влезу, он же…       Сережа похудел ещё сильнее за эти полгода, хотя и так был достаточно стройным — и даже то, что спортивная диета теперь ему не была нужна и он мог есть всё, что захочет (в разумных пределах), не играло роли.       Одни ноги чего стоят — тонкие и бледные.       — Ну, здорово же, — Олег перебивает и себя, и Разумовского, опускает капюшон и поправляет упавшие на глаза пряди волос одним махом. — Как в детство вернулся.       Сережа фыркает.       — Ага, ещё бы. — И всё же расслабляется. Плечи теперь не напряжены, руки перестают сжимать ткань костюма.              Не обижается, не злится и не расстраивается — просто вредничает в очередной раз.       Это видно не только по поведению и словам, но даже по глазам, в которых пляшут золотые искорки веселья. За последнюю неделю они стали появляться чаще: теплые такие, совсем не тот ледяной холод и пустота.       Олег не врач, диагнозов не умеет ставить, но понимает: что-то очень темное и едкое, липкое, пожирающее душу изнутри, ушло в тот вечер.              Исчезло без следа.       — А теперь гулять, — добавляет он. — Так, куда хочешь для начала? — Но для начала Олег прокашливается от смеха. Он… что-то давно так не смеялся.       Не с кем было.       А Сережа чуть улыбается — мягко, почти незаметно, но искренне.       — Может, в парк? Сейчас как раз не так холодно.       Олег лишь согласно кивает: сначала сбегают, куда Серый захочет, а потом будет сюрприз. Собираются дальше они быстро, — Олег только заваривает чай в термос и готовит с собой перекусить, складывает в рюкзак, и так наполовину полный, а потом, не обращая внимания на притворно бурчащего Разумовского, стаскивает его вниз по лестнице на первый этаж подъезда и лишь тогда возвращает в коляску. Перехватывает досточно тяжелый рюкзак на спине поудобнее: он не уверен, что сегодня это вообще понадобится, но попытка не пытка, в конце концов, Рим тоже не за один день строили, может, в этот раз что-то получится.       — Я выгляжу как посмешище. — Серый морщится, пытается запрятать капюшон под куртку и накрыть ноги пледом.       — Ты выглядишь мило.       Слово в лексиконе странное, но какое-то подходящее, что ли: именно оно, а не любое другое. Мило — это что-то вроде того, что именно как сейчас: эти уши, эта рыжая шевелюра, спутавшаяся в гнездо от того, как интенсивно Серый сбрасывает с себя капюшон всякий раз (Олег в итоге всё же смог договориться на шапку), яркие глаза.       Они выходят ровно ко времени. Олег смотрит на часы на телефоне, сверяясь, и ведет коляску к парку. Через дорогу к дворам, по мощеным каменной кладкой дорожкам, через ворота и деревянный мостик — снова к дороге.       Сегодня солнце очень яркое.       Сегодня оно не скрыто за тучами: светит почти ослепительно, в какой-то момент в куртке становится даже жарковато. Олег приостанавливается, стопоря и Сережу, в этот момент болтающего без умолку о Возрождении (Олег слушал краем уха и иногда даже отвечал там, где ответить мог), и бросает на него взгляд.       Волосы — первое, что бросается в глаза.       Такие медные, с отливом в золотой. Падают и разметаются по плечам, несколько прядей лицо закрывают. И это правда настоящий цвет?       — Олег? — зовет, оборачиваясь, Сережа, и вопросительно приподнимает брови.       — А? — тут же отзывается, выводя сознание из оранжевого тумана. — Что?       — Ты меня вообще слушал? — интересуется он только, саркастично и со скепсисом уточняя.       — Конечно, — Олег кивает. — Так что там с Кват… Квет…короче, ченто-что-то? — Тут же добивает.       А следом удивляется, видя неопределенное выражение лица напротив: растерянно-удивленное, неверящее.       — Что? — спрашивает Сережа.       — Что? — отвечает Олег, и теперь уже он приподнимает бровь. — Думал, я не слушал?       «Или не понимал?» — остается неозвученным. Нет, понимал он всё же немного, но уж точно не пропускал ничего мимо ушей, даже будучи в собственных мыслях.       — Кватроченто, — поправляет Серый тихо, моргает несколько раз подряд и только потом снова оборачивается на дорогу. — А ты… чего такой загрузившийся? — звучит уже тогда.       — Нормальный я.       Олег, на самом деле, думает — и очень много сейчас, — о том, что делать дальше. По парку они гуляют не так уж и долго, делать тут особо нечего, кроме как рассматривать деревья и изредка попадающиеся скамейки, закрытые фонтаны и аллеи, им чтобы этот парк насквозь пройти, потребуется пятнадцать минут.       И следующий пункт назначения — вовсе не дом.       — Я тут почти что вырос, — щебетание Серого о Ренессансе заканчивается слишком смазано и быстро, он переключается с одной темы на другую как по щелчку: и вот тут Олег вслушивается, кажется, ещё лучше.       Тут он хотя бы понимает предмет разговора.       Сережа рассматривает заметенную снегом дорожку — они проехали парк насквозь и выехали через вторые ворота в заборе. Впереди виднеется большое крытое здание. Прокат — через дорогу, им только пешеходный переход пройти.       Сам каток они увидят только после, когда обойдут дом с одной стороны и выйдут прямо ко льду, но, Олег подозревает, Серый и так уже всё понял.       — Мог бы сразу сказать, что снова притащишь меня на лед, — голос Сережи несколько усталый.       Светофор мигает пока что красным, движение тут не особо оживленное, сейчас даже машин нет, но таймер почему-то очень долгий: семьдесят секунд непонятно зачем. Олег нажимает на выцветшую кнопку вызова зеленого на столбе и обходит коляску. Смотрит на Сережу и его застывший (снова) взгляд.       Да, они ещё долго не сдвинутся с мертвой точки.       Но Сереже даже сейчас удается его удивить:       — Знаешь, Олег… — говорит он, переведя взгляд, спокойный и даже какой-то грустный, со здания на Волкова. — Тогда на Байкале мне на секунду показалось… не знаю, это странно, но…       Сережа снова начинает заговариваться и тараторить, и вычленить из потока слов что-то дельное выходит с трудом. Однако Олег точно знает одно: то, что они в принципе говорят, уже что-то.       Как же его перекрутило, когда часом ранее Сережа сказал то, что сказал. «Вряд ли вообще встану…», «сколько ты ещё со мной таскаться будешь…». Он не верит, попросту не верит, да никто, черт возьми, в это не верит, Серый сам сказал, — врачи, Марго, будь она неладна (нельзя так говорить, затыкает сам себя Олег, она делала и продолжает делать слишком многое), сам Серый… У него вообще друзья есть кроме самого Олега? За эти пару недель Олег не слышал ни про одного — кроме этого его бывшего партнера.       Сам Олег думает: встанет.       Обязан встать — и это никаким сомнениям не подвергается. Ну не может такого быть, не может так произойти, да в принципе в жизни невозможно, чтобы Сережа Разумовский не мог быть собой. И Олег это докажет — ему в первую очередь.       Пусть даже самым глупым и рискованным образом.       Время поджимает.       — Так вот, я хочу, Олеж, правда… я думаю, тогда я это понял, но я… я не могу, понимаешь? Я… спасибо, правда, Олег, спасибо тебе за то, что ты пытаешься, пусть в тот раз и получилось так, как получилось, и всё же я в порядке, но… здесь ты ничего не сделаешь, ты это… никак не исправишь, — тараторит Сережа, и в его глазах Олег видит только давным-давно угаснувшую надежду.       Не затаенную боль, обиду и жалость, какие были ранее, до Байкала, до этой недели, а то, что хуже: принятие и решимость, повернувшую куда-то не туда. Сережа сделал совсем не верные выводы.       — Давай поспорим? — перебивает он.       У Сережи мелькает мимолетная озадаченность на лице, и Олег поясняет:       — Слушай, Серый, хочешь честно? — проговаривает, прямо в глаза глядя, почти что собственное отражение видя в расширенных зрачках. — Заебал со своим пессимизмом. — И, предваряя отрицания, недовольство и вполне закономерный Серегин посыл к черту, продолжает, чуть напирая и поднимаясь с колен. — Жизнь, знаешь, в принципе сложная и мерзкая штука. И если ты уже это понял и перестал видеть всё серым, чего дальше продолжаешь? — Ладонь неосознанно скользит к пряди волос и быстро заправляет ее за ухо, приподнимая шапку.       — Так вот, — продолжает, отходя на шаг, к дороге, — как ты можешь говорить, получится или не получится, если ты даже не пробовал, а на предложения отвечаешь категорическим отказом? — Ещё шаг. Сережа хмурится, подается вперед и открывает рот, чтобы что-то сказать (Олег не дает):       — Всё вообще может поменяться в любой самый подходящий и неподходящий момент. Может, на меня сейчас вообще метеорит свалится, а ты получишь сверхсилы, м? Мож хватит хандрить? — Наклоняет голову. — Давай попробуем? Я не буду заставлять тебя, если ты правда не хочешь, но… весело же будет. Я поддержу, ты знаешь. — Волков улыбается немного.       — Олег, уйди с дороги, — вместо ответа просит Сережа, и Олег замечает, как нервно дергается его кадык.       — Ты меня слушаешь вообще? — Он поднимает брови. — Считай, мы просто гуляем и веселимся, не надо связывать это с какой-то высшей целью. Я же сказал, что с тобой, поднимешься ты или нет. — Конечно же, Олег лукавит. Поднимется, должен подняться, он даже не представляет иного исхода. Сережа вспыхивает.       — Олег, пожалуйста, уйди с дороги, — просит он снова. Как будто правда игнорирует, да что ж такое…       Олег всплескивает руками, качает головой и улыбается: нет, не уйдет.       — Не-е-ет, — тянет, улыбаясь, слышит краем уха что-то… отдаленное, но смотрит только на побелевшего Серого. — Сережа, вот ты не слышишь, что я говорю, и я тоже…       — Уходи! — орет он почти, мертвецки вцепившись пальцами в подлокотники. — Олег, Олег! — Олег начинает подозревать что-то неладное, когда видит: глаза у Сережи расширены в ужасе. — Там ма…       Среагировать он не успевает — слышит только гудок, чей-то истерический смех — вероятно, из кабины водителя, — и крик.       Полный ужаса и страха выкрик собственного имени. Только вот всё это смазывается от удара о землю, — он ощутимый, сильный, Олег переворачивается несколько раз по земле, сдирает локоть в кровь, прежде чем останавливается. Саднит на лбу, и что-то заливает на глаза.       Под руками — холод снега.       — ОЛЕГ! — новый крик, и только непонятным состоянием шока, несмотря на звон в голове, Олег оборачивается и видит:       Серый на земле.       Смотрит такими огромными глазами, такими яркими и голубыми, как небо в солнечную погоду.       Рядом — машина. Огромная, массивная, это что, мусоровоз? Она немного загораживает вид на Разумовского, лучше бы ее не было, потому что Волкову важно сейчас только одно.       Сережа — всё ещё со своими невозможными глазами и растрепанными от упавшей шапки волосами — его Сережа стоит.       Держится на ногах, делает несколько шагов по направлению к нему — шаги мелкие, слабые, неуверенные, но…       Он всё-таки идет.       — Получилось, — выдыхает Олег с облегчением, не чувствует нисколько боли ни в ребрах, ни в руке, ни в голове. Олег правда не знает, стоит ему смеяться или плакать от радости или боли, потому что всё, что он сейчас видит и чувствует, слишком, слишком ярко. Олег смотрит снизу вверх, дышит часто-часто — и Сережа смотрит в ответ.       А потом падает.

II

      Игорь смотрит так, что становится понятно сразу — если прозвучит хотя бы одна шутка, он не будет смотреть на состояние ни одного, ни второго.       Олег, уже посаженный сразу же подскочившим Димой на бордюр, прижимает себе ко лбу холодный пакет со льдом из ближайшего минимаркета. Утирает кровь с разбитой губы.       И смотрит, не может наглядеться на Сережу.       Тот, кажется, всё ещё в шоке — у него глаза бегают туда-сюда бешено, он сидит рядом, сжимая до побелевших костяшек подлокотники кресла, и прерывисто дышит.       А Олег счастлив — так искренне, безумно счастлив, что всё получилось, что не обращает внимания ни на что: ни на боль, ни на Диму, успокаивающего Игоря, ни на самого Грома, метающего злые молнии в сторону Волкова.       Потому что ему не показалось — Сережа стоял. Шел.       — Ты сказал просто подрулить на всех газах. — Олег плохо слышит речь Игоря, доносятся только отдельные фрагменты. Гром ходит из стороны в сторону по тротуару, голос у него срывается почти что на рычание. — А если бы я тебя убил?! Ты сказал, что отойдешь, долбоебина!       — Игорь, Игорь, всё хорошо, ничего не случилось, ты вовремя на тормоза нажал, ты…       — Ты где мусоровоз достал? — прерывает Олег реплику Димы, смотрит наверх: Игорь красный от гнева, как раскаленная печка, сейчас ещё пар из ушей валить начнет.       — Смешно тебе? — Гром клонит голову, делает шаг вперед (Дима перехватывает обеими руками со спины, точно боясь, что Игорь сейчас накинется и закончит начатое). — Мусоровоз, ага, че ещё скажешь, дебила кусок? Хвост распушил, понтануться решил?! — почему-то кивает на Серого, всё ещё неподвижно сидящего рядом.       Серый практически не двигается, — и только в этот момент Олег понимает, что, ну, наверное, надо бы что-то сказать.       — Да ладно, получилось же. — Он приподнимается, пережидает небольшое головокружение, выдыхает и садится около рыжего. — Сереж, ты как? — Улыбается немного, ловя его расфокусированный взгляд. — Серый, ты поднялся, — напоминает на случай, если он… ну, не заметил.       Только вот улыбка спадает, стоит Олегу понять, что глаза у Разумовского почти что стеклянные. Уже не смотрит на Грома с Дубиным, о чем они спорят, не слышно. Олег глядит на Сережу непонимающе.       — Серый, ты чего…       — Олег, ты идиот, — тихо перебивает Сережа. — Ты… совсем с ума сошел? — И на последнем слоге голос срывается.       — Хей, всё так и задумано было. — Волков тянет улыбку, убирает на пару секунд лед со лба.       Зря — потому что ему в ту же секунду, стоит только открыть лицо, по щеке прилетает пощечина.       На секунду Олег теряет ощущение реальности — в ушах шумит. Только спустя минуту он может различить:       — Это не смешно и не… я не знаю, чем ты думал, тупой ты… придурок… — Звучит совсем слабо. Олег теряется, видя слезы в чужих глазах. — Я думал, ты… тебя… я ничего не мог сделать, идиота кусок, — шипит прямо в лицо. — Я так испугался.       — Так испугался, что аж силы подняться появились, — Олег слегка поглаживает щеку (сильно ударил, блин, лис) и ведет челюстью. И всё-таки снова улыбается, только теперь предусмотрительно хватает Сережины руки в свои и держит. — Всё пошло немного не по плану, но гораздо лучше, чем я думал, — признается вслух.       — Чем ты думал, Олег?! — почти что выкрикивают ему в ответ.       — Ясно, что не головой. — Они оба не обращали внимания до этого, но Гром с Димой, вероятно, закончили разговаривать, и сейчас стояли неподалеку. Игорь качает головой и на секунду устало прикрывает глаза. — Так, дети, вам обоим в больницу, давайте в машину шагом ма… — замирает, на секунду морщась. — Ой блять, — вздыхает и делает несколько шагов по направлению к коляске.       — Я сам, — резко прерывает его Олег, поднимаясь. Он в порядке, в полном, отделался парочкой синяков. Справится, Сережа легкий. Щека всё ещё горит, но как-то… тепло и живо от этого, что ли? Радость сейчас ничего не испортит, даже дикое желание проржаться с чертового мусоровоза.       Машина под стать майору полиции Игорю Грому — и как додумался только…       — Не трогай меня, — говорит Сережа серьезно, стоит Олегу к нему повернуться. Сглатывает, смотрит снова, как на врага, и вся веселость несколько утихает. У него на щеках — злые слезы, выражение лица потерянно-отрешенное.       — Серый… — просит Олег. Выходит непривычно жалобно.       — Нет. — он откатывается назад на коляске. — Зачем ты это сделал? Ты понимаешь, что ты мог… — И снова влага.       — Серый, ну, давай потом об этом поговорим, м? — спрашивает Волков, подходя ближе и снова присаживаясь, но, чтобы не нервировать, пока что не прикасается (хотя руки сами тянутся). Ему уже неловко — Игорь с Димой свидетели, хотя они совсем не должны видеть Серого таким испуганным. — Ты на ноги поднялся, слышишь вообще? — Предпринимает новую попытку. — Это же обалденно!       Почему Сереже плевать на самого себя? Или он не понимает, что это значит?       — Ребят, мы движению мешаем, — вмешивается Дима. Подходит ближе, опускает руку на ручку кресла и заставляет Сережу нехотя перевести на себя взгляд. — Давайте поедем, правда, доктор всех вас осмотрит, а потом вы поговорите. Наедине, — кивает Олегу.       И Сережа нехотя несколько раз кивает — как будто принимает поражение.       — Только в кузове места максимум на троих, — буднично добавляет Дубин, и Олег едва сдерживается, чтобы не вздохнуть устало.       В конце концов, Сережа отправляется именно к нему на колени, а сложенную коляску убирают назад.       Поначалу тот взбрыкивает, — тянется в сторону, на маленький островок между местом Димы и Волкова, шипит, посылает к черту: «Я не хочу с тобой даже разговаривать, Олег, ты сумасшедший, абсолютно неадекватный, ты мог погибнуть, ты понимаешь?» — пока Игорь не прикрикивает на всех троих, чтобы не мешали ему следить за дорогой.       И до Олега доходит только сейчас — когда Сережа дрожит в руках, прижимается спиной к его груди, стискивает крепко пальцы на ткани оранжевых штанов, — до него доходит, что Сережа испугался. За него. Что его сбили. Что он, возможно, умрет прямо у него на глазах.       — Прости, — шепчет он тихо на ухо. — Я просто хотел как лучше. И получилось. Я не думал, что ты испугаешься так сильно, — и он говорит искренне.       — Да ты в принципе мало думаешь. — Сережа шмыгает носом.       В боковом зеркале Волков видит, как тот утирает глаза рукавом, — и радость сменяется виновато-тоскливым чувством.       Да, черт возьми, почему?!       — Серый…       — Фиолетовый, — едко отзывается он, и Олег охает: тот с силой проезжается локтем по ребрам, так, что весь воздух выбивает из тела.       — Ладно… заслужил, — хрипит ему в ответ, но всё же перехватывает за плечи крепче, чтобы больше не брыкался.       — Ребят, давайте без драк. — Дима чуть ли не подскакивает, оборачиваясь и удерживая почему-то Олега тоже.       — Да кто вы… вообще такие? И что, блин, происходит? — Серый под руками затихает, кажется, успокаивается и решает наконец поговорить.       Олег откидывается спиной на сидение машины и на секунду прикрывает глаза. Вслушивается в ритмично гудящий мотор и шум колес, подпрыгивающих на кочках на асфальте.       И прижимает ближе к себе, спиной к своей груди, успокаиваясь наконец. Сначала не понимал полностью, что да, получилось, что не зря это всё.       Своими глазами увидел.       — Игоря ты уже знаешь, — начинает он тихо отвечать, пока Сергей снова не принялся вырываться. — А это Дима, его напарник.       — На свою беду, — хмыкает Игорь.       — Рад познакомиться, — а Дима только улыбается, протягивая Сереже ладонь. — Игорь много про тебя… про вас обоих рассказывал.       «Материл, скорее», — про себя думается.       Предвещая новый поток Сережиной брани, Олег продолжает:       — Я вчера… ну, короче, у меня одна идея появилась. Знаешь что такое «шоковая терапия»? — уточняет он, чуть наклонив голову и положив подбородок на его плечо, щекой к щеке. — Когда адреналин выплескивается, ты делаешь то, что практически невозможно. Ты испугался за меня, забыл, что, вообще-то, ходить не можешь, и… побежал. — Он снова не замечает за собой, как улыбается.       Только в ответ ему звучит снова не совсем то, чего он ожидает:       — Иди ты знаешь куда со своей шоковой терапией?! — Сережа взбрыкивается, Олег охает шумно, не успев вновь перехватить руки.       — Да тихо, тихо ты…       — Нихрена я не встал, тебе показалось, мудила!       Сережа извивается как змея, подтягиваясь на руках, ерзая прямо на олеговых коленях, и впечатывается задницей в низ живота.       Теперь Олег охает уже не от удивления.       — Серый, — шипит уже, в раз растеряв всю веселость. Обхватывает в капкан рук, сползает по сидению немного ниже, укладывая на себя, и дышит ртом. Это уже не смешно, неа, ни черта. Серый, будто очнувшись и поняв, замирает. — Ты если сейчас не прекратишь… встану уже я, — «и уйду отсюда к черту, отдышаться хотя бы и понять, что с этим делать дальше».       Игорь за рулем давится воздухом.       — Сереж. — Когда Дима начинает говорить, Олег сначала малодушно радуется: сейчас закроют тему. Рано он радовался, потому что в следующую секунду в пору было на полном ходу выпрыгивать из кузова:       — Сереж, я же тоже это видел. Олег прав: ты когда встанешь, встанут все!       И лицо какое вдохновленное и счастливое, улыбается как, не понимая совершенно, что только что сказал.       Игорь начинает ржать и останавливает машину.       Олегу бы сквозь землю провалиться, да только вот двигаться нельзя: Серый, проскулив что-то через плотно сомкнутые на лице руки, не двигается, и Волков со спины видит только ярко-красные уши и шею.       — Что я такого сказал? — моргает Дима.       — Ничего, Дим, ни… — Новый взрыв смеха.       — Вы все идиоты, все, Олег, — Серый дергает локтем, как будто желая сползти с коленей, и Олег перехватывает за талию машинально. — Почему я среди идиотов…       — Гром, хорош ржать, мы в больницу едем, — рычит Волков. — Серег, потерпи ещё… немного, мы скоро приедем. — Рук с талии не убирает. — Дим… помолчи просто. — Выдыхает и закрывает глаза. Голова разболелась.       Разболелась и продолжает несильно гудеть: удар всё-таки был ощутимым, на лбу, помимо ссадины, громадная шишка. Пластырем вроде залепил минут с десять назад, кровь уже не идет, а всё равно побаливает.       Серый (видимо, почувствовав) успокаивается. Сидит красный и смущенный, это видно через боковое зеркало, но хотя бы больше не дерется.       Доезжают они до приемки в гробовом молчании, прерываемом только редкими смешками со стороны Грома. Нашел, с чего ржать, — Олег ему потом выскажет.       — Надо бы Марго позвонить, — первое, что произносит Сережа, когда мусоровоз (господи-боже, Олег точно припомнит это Игорю, сразу после вопроса, где они, блин, его достали) останавливается около больницы.       — Позвоним, — кивает Олег. Сначала только с врачом поговорят.

II

      Марго влетает в палату, как испуганная ворона — залетает так быстро и резко, что Сережа практически уверен: она даже не стала слушать медсестер на входе и ринулась сразу к палатам.       Те двое, Игорь с Димой, уехали на своем мусоровозе ещё с полчаса назад, оставив их с Олегом одних — и, наверное, это даже к лучшему, потому что в какой-то момент концентрация абсурда в его жизни с появлением всей этой троицы, включая Волкова, превысила допустимую норму.       И он даже не будет сейчас думать, откуда у Олега в знакомых полицейский лет так точно за тридцать, откуда они с напарником взяли мусоровоз и почему, собственно, этот тридцатилетний майор ему помогает.       Сережа был категорически не готов ни к олеговой выходке (тупой, безрассудной, идиотской, глупой, совершенно в стиле Волкова), ни к последовавшему за этим…       В общем, нет — он не верил.       В тот момент Сережа вообще ощущал только одно: такой чудовищный и ледяной ужас внутри.              Всё происходило так быстро — вот Олег говорит что-то, игнорируя просьбу, Сережа видит краем глаза выворачивающую за угол машину, чувствует, как по сердцу резанули. Видит последний взгляд Олега перед тем, как завизжали колеса.       У Сережи белая пелена перед глазами не спадала до того момента, пока чужие руки не подняли его с земли и посадили обратно в коляску — он тогда подумал, что просто свалился с нее, в ушах всё ещё стоял визг тормозов, а оказалось…       Будь его воля, Олег бы не отделался одной пощечиной и ударом по ребрам, потому что в тот момент Сереже показалось, что у него сердце остановилось.       Ему показалось, что жизнь закончилась. Прямо как тогда, полгода назад — за одно мгновение перед резкой болью от удара об лед.       А сейчас — вон, сидит, улыбается довольно, прикладывая лед ко лбу. Ему уже проверили ребра, рентген сделали — отделался синяками. А после врач перешел к Сереже — и он уже минут пять сидит и пытается осознать.       Смотрит то в сторону окна, то на ногти, то на собственные голые колени — приходится снять идиотское кигуруми для обследования и (снова) краснеть от стыда, когда мигом подскочивший Олег стягивает с себя толстовку и буквально силой натягивает ее на Сережу.       — Я тебе не дам перемерзнуть, — говорит он, глядя хмуро.       А толстовка удобная. Большая даже для Олега, так что Сережа в ней буквально тонет, пряча руки в рукавах и натягивая подол низко на бедра.       И теплая.       Врач сказал — непонятным образом спинной мозг заработал, дал сигнал в ноги.       Сказал — двигательные функции после реабилитации всё-таки были восстановлены.       Сказал — это психосоматика.       Олег тогда спросил — психочто? — и Сережа, выдыхая и царапая собственные ногти, пояснил первее доктора:       — Это… типа в голове. — Безо всяких научных терминов.       Олег, смотря своими невозможными глубокими глазами, сразу понимает.       — Типа ты… мог ходить и до этого, просто…       — Не мог, — перебивает Сережа. — Ну… не думал, что мог, — и предательски шмыгает носом, тут же потянувшись рукой наверх, чтобы потереть переносицу.       — Эй, Серый, ну ты… — Олегова рука ощущается так правильно на плече. А маленький молоточек, простучавший по колену и вызвавший резкое дерганье ноги — непривычно, чуждо и странно.       Олег в ту же секунду моргает, прочитывая по лицу эмоцию, и выпрямляется, отсаживается чуть дальше. Сережа выдыхает рвано и хочет помотать головой — сам не знает почему, попросить не отсаживаться.       А потом Олег опускает руку на бледную ступню и сжимает аккуратно — и Сережу как вспышкой снизу вверх прошивает снова. Теплом.       Марго приходит именно тогда: вламывается в палату, игнорирует вопрос врача и летит вперед, мимо поднявшегося от неожиданности Олега.       — Звезда моя, что случилось? Ты в порядке? — Руки у Марго ледяные, когда она хватает его ладонями за щеки и тянет к себе, высматривая на лице ссадины. Сережа кивает (несколько раз, чтоб наверняка) и улыбается.       — Я… да. — Ещё раз. — Я в порядке. — И это даже ему кажется искренним. Если кажется.       Самое необычное, то, что он уже успел позабыть за эти полгода, — он чувствовал. Снова чувствовал.       Тепло, силу, с которой Олег прижимал к себе и не давал выпутаться, но это, на самом деле, он чувствовал и раньше. А сейчас…       Бедрами он ощущал чужие ноги и ловил себя на мысли, что его собственные напоминают сейчас скорее какие-то палки, кожа да кости, выглядят жутко и поэтому помещаются на чужих коленях слишком легко. Сережа почти уверен, что своей костлявой задницей наверняка наставил синяки.       Не то чтобы ему было за это стыдно, просто… сама ситуация была неловкой.       Марго, видимо, только с тренировки — вырвалась с нее сразу, как Олег ей позвонил ещё там, в машине, когда Сережа понятия не имел, куда себя деть.       Сидит сейчас прямо напротив, и Сережа… либо ему мерещится, либо он правда давно не видел такого выражения на ее лице.       — Ну, умница. — Марго облегченно выдыхает и убирает упавшие прядки волос с лица. Руки уже согрелись, так что теперь уйти от прикосновения совсем не хочется. — Я так горжусь тобой. Как… как это произошло? — спрашивает, осматривая его теперь полностью, и только после оборачивается на Олега. — Что случилось?       — У него спроси, — отвечает Сережа со смешком.       Олег сейчас напоминает не гордого волка, каким кичился и постоянно казался (выпендривался, точнее), а побитую собаку. Ещё бы, после того случая нормально Марго смотреть в глаза не может, хотя Сережа и умолчал обо всём.       Она так и не в курсе того, что случилось, и Разумовский уверен: даже не догадывается. И хорошо.       — Ну… — тянет он, потирая затылок. — Мы…       — Да ладно, какая разница, на самом деле. — Марго качает головой.       И прижимает Сережу к себе в объятия — такие крепкие, что на секунду пропадает дыхание.       Сережа только сейчас понимает, что наконец смог увидеть в ее глазах: счастье.       Давно уже они были потухшими и какими-то механическими: Сережа постоянно винил себя за эту сталь в голубом оттенке радужки.       Потому что она появилась из-за него.       Потому что его падение — причина того, почему Марго пришлось меньше работать, и как бы она ни спорила и ни внушала ему, что всё в порядке, в этом всём тоже была доля правды.       Конечно, Марго знала, на что подписывается, когда брала его, мелкого и испуганного, из детдома. Увидела однажды на катке, потом ещё раз, и ещё — и, слово за слово, в итоге пришла на порог детского дома с документами.       Тогда Сережа думал, лучшего в его жизни момента больше нет. Да и… особо мнения он не поменял.       Да, Марго понимала, на что шла, но она уж точно не планировала ухаживать за приемным сыном, вдруг ставшем инвалидом.       Сейчас снова видеть радость в ее глазах — Сережа и мечтать не мог о большем.       Как и о том, что сможет когда-нибудь снова стоять на ногах — хотя об этом он пока не думает, потому что и не верит до конца.       А потом Марго говорит:       — Олег, ладно, если у тебя дела, можешь идти, я тут сама разберусь.       На секунду у Сережи что-то рвется внутри.       — Смотрите, я назначу сейчас диету, препараты и упражнения, — звучит одновременно почти. От взгляда Марго его отвлекает голос врача: тот пишет на листке, попутно комментируя. — Будете придерживаться их и приезжать раз в две недели ко мне. Не забывайте точно следовать указаниям и консультироваться со мной. Найдите спортзал, где сможете заниматься…       Дальше — как шум, потому что Олег поднимается со своего места и начинает ходить по комнате — Сережа смотрит непонимающе.       Марго только что сказала…       Олег уйдет?       Он собирается уйти?       Ему почему-то резко холодно — слишком это неожиданно.       — Ты понимаешь, что это значит, Серый? — Он подскакивает сразу, стоит врачу закончить.       Сережа моргает — Олег будто игнорирует слова Марго, куртка так и остается висеть на вешалке у двери.       — Ты не уйдешь? — вместо ответа спрашивает он.       Олег моргает несколько раз.       — Куда? — И переводит взгляд на Марго, словно только что поняв, что ему сказали. — Э… нет. — Слишком уверенно.       А потом Олег снова подходит вплотную, и сережино колено слишком ярко ощущает тепло ладони на коже — почти что обжигающе.       До Сережи доходит сейчас медленно, как до жирафа. Не уйдет.       С ним останется.       На повтор вопроса Волкова всё же отвечает с задержкой:       — Я… должен заниматься. И смогу… — Нет, он не может произнести это вслух, даже глядя в карие глаза напротив.       А Олег улыбается, подбадривая, и сильнее сжимает руку на колене.       — Ходить, Сережа, — шепчет Марго. — Ты сможешь ходить.       И тогда… тогда до него, кажется, доходит.       Сережа не думал, что когда-либо услышит это, и всё же…       У него руки трясутся, и дышать почему-то резко трудно, но всё, что разливается сейчас внутри вместо липкого, приставшего масляными пятнами страха — непонятная легкость.       Это тоже — счастье.       — Спасибо.       Сережа слышит собственный голос — издалека. Он поднимает голову и не знает, на кого смотреть.       Врач — в стороне, продолжает теперь уже молча расписывать рецепт.       Марго — прямо напротив, улыбается широко, стискивает его ладони в руках.       Олег.       Олег — рядом, в ногах, сел на корточки, чтобы положить ладонь и сжать дрожащее мелко и редко колено.       Он не улыбается сейчас, но Сережа продолжает смотреть на красную ссадину на лбу, синяк на скуле и след, такой яркий след от пощечины на щеке.       Вот теперь за нее становится стыдно.       — Спасибо, — повторяет, и сам теперь осознает, как голос дрожит, потому что губы кусает и не дает звукам вырваться нормально наружу, потому что иначе пойдут одни только всхлипы. — Олег…       — Да ладно тебе, я ничего не сделал. — У Олега на губе незажившая ещё ранка. Да что ж с его лицом, побитый весь…       Рука сама тянется и касается трещины на губе. Палец мелко подрагивает и трясется, Марго рядом наверняка смотрит удивленно, потом объясняться ещё придется, но сейчас — плевать.       — Сделал, — шепотом. — Ты это сделал. Ты… ты же говорил, а я… не верил. — Рука обессиленно опускается обратно на матрас.       Взгляд у Олега какой-то изменившийся, странный — но всё ещё теплый.       И они слишком долго уже смотрят друг на друга молча, слишком сильно и ощутимо чувствуется рука на голом колене, слишком много Сережа хочет сейчас сказать, или ответить, или… сделать тоже. Только поймет ли Олег?       И кажется, что время замедляет свой ход, и Сережа забывает, где он сейчас вообще — то ли в палате, то ли ещё где, да неважно, это всё — совсем не важно.       Потому что Сережа смотрит на Олега и, наконец, верит.       Ему.       Себе.       Им обоим. Как-то так получилось, что проходят они этот путь вместе. И становится ясно — пройдут и дальше.       Сережа, конечно, любит драматизировать, и мысль оформляется сейчас именно так, как и остается, но черта с два Олег Волков оставит Сергея Разумовского сейчас — и потом тоже. Для такого разве что метеориту нужно грохнуться и стереть Россию с лица земли.       Олег улыбается и словно в немом согласии стискивает коленку пальцами.