Когда нас стало меньше чем три

      Кэйа хлопает дверцей машины чуть сильнее, чем следовало — Альбедо, увидев это, точно стал бы ворчать, но сейчас Кэйе не до чужого недовольства. Впереди ждет нечто неизведанное и определённо опасное, стоит сосредоточиться, а бытовые мелочи отбросить на задний план.       Что может желать от них этот сумасшедший, до чего еще додумался его извращенный разум?       Вокруг сухие кусты и голая земля, даже деревья словно держатся поодаль. Кэйа взбирается по пригорку, молясь о том, чтобы не поскользнуться, и сверяется с картой в телефоне. Судя по всему, нужное место где-то совсем рядом. Тревога лишь усиливается, когда впереди он различает очертание небольшого одноэтажного здания.       Музыка звонка разрывает царящую вокруг тишину. Кэйа вздрагивает, едва не роняя телефон.       — Ты меня напугал, — жалуется он, принимая вызов.       — Ты же сам разрешил позвонить, — от голоса Дилюка, низкого и ровного, давящее изнутри чувство немного отпускает. — Что там у тебя?       — Вижу дом, — отвечает Кэйа словно разведчик, докладывающий командиру. — Вокруг вроде никого.        — Осторожнее, — советует Дилюк. Слышно, что ему тоже не по себе. — Смотри под ноги, вдруг ловушки.       — Плюс еще одна фобия, ну спасибо.       Когда Кэйа осторожно, словно каждый шаг может стать последним, подходит ближе, становится более заметна печальная заброшенность этого места: крыша прохудилась, дерево потемнело от влаги и времени, а дверь и окна отсутствовали вовсе. Сложно даже сказать теперь, кому раньше мог этот дом принадлежать. Кэйа оглядывается еще раз и глубоко вдыхает. Пульс торопливо бьёт где-то в висках. Он коротко описывает происходящее Дилюку.       — Мне совсем не нравится, что это место так далеко от жилых районов, — замечает тот после молчания. Кэйа молча кивает — уж ему-то как не нравится, словами не описать.       Обстановка внутри максимально скудна: деревянный стол посреди комнаты и табуретка рядом, на столе нечто, обмотанное тканью, белая металлическая коробка и маленькая камера из тех, которые прячут по углам для тайного наблюдения.       Коробка оказывается аптечкой, и это Кэйю вообще не радует, особенно несколько упаковок бинта, а при взгляде на спрятанный в ткани большой мясницкий нож, лежащий на записке, его и вовсе пробивает ледяной дрожью ужаса от догадки, зачем он тут.       «Я наблюдаю за тобой, — Кэйе приходится подсвечивать себе фонариком телефона, чтобы разобрать мелкие разноцветные буквы. — Если хочешь найти пропажу, докажи свою решимость. Возьми нож и отрежь себе палец так, чтобы это было видно на камеру. Не сделаешь — ребенок умрет». Ниже неаккуратно приклеенная фотография Кли: встрепанные светлые волосы, зареванные и испуганные глаза, грязь на воротнике платья. Темнота позади — ничего не разобрать. Кэйе приходится опереться о край стола, чтобы удержаться на резко ослабевших ногах.       Он смотрел фильмы с подобным сюжетом и, помнится, посмеивался: «ну и ну, стоит оно того? Как можно так глупо идти на поводу у похитителя?». Сейчас он понимает, как. Один взгляд на лицо девочки, которую он считает своей сестренкой, на ужас в её глазах — и вот он уже готов сделать что угодно, лишь бы она никогда больше не испытала подобного. Палец за ее свободу? Окей, будет вам палец.       Говорить с встревоженным Дилюком напрямую он не решается — если за ним сейчас и правда кто-то следит, вдруг происходящее воспримется как нарушение условий? Нельзя рисковать безопасностью Кли, чтобы она не повторила судьбу покойного сына недавно навещенной ими женщины, поэтому на вопросы в наушнике он отвечает лишь многозначительным кашлем, чтобы показать, что хотя бы жив, и поправляет камеру.       — Следишь за мной? Страшно показаться самому и решить это дело кулаками?       Речь для похитителя должна дать ему немного информации.       — Отрезать палец? Ты серьезно?       Судя по звукам, Дилюк чем-то давится.        — Не вздумай! — шипит он сквозь лёгкие помехи, сбивая Кэйю с мысли. — Ты же не собираешься действительно делать это? А вдруг он обманет и не даст никакой подсказки?       Что-то внутри Кэйи подсказывает: нет, смысл этих игр не в обмане. Если они будут играть по правилам, маньяк получит то, что хочет, и в ответ выполнит свою часть условий. Но объяснить это, тем более сейчас, он вряд ли может.       — Я сделаю, что ты просишь, но только попробуй тронуть Кли! Что тебе сделали бедные дети?       — Он шантажирует тебя ее жизнью! — понимает Дилюк. — Ожидаемо, но…       Кэйа не слушает дальнейшие возражения. Дилюк, разумеется, против этой идеи, но иного выхода нет. Он подрагивающими руками открывает аптечку и пытается выстроить план действий.       Раз: вколоть обезболивающее, которое кто-то заботливо добавил в укладку. Для этого приходится гуглить, как поставить внутримышечную инъекцию в плечо самому себе, и получается удивительно неплохо для первого раза… ну, так кажется, по крайней мере. Дилюк что-то бубнит в наушнике, но это не раздражает, наоборот — мысль о том, что он здесь не один, придаёт Кэйе сил.       Два: подождать, пока оно подействует, и вызвать в это время такси. Вряд ли он будет в состоянии вести машину.       Три… при взгляде на нож мысли Кэйи стопорятся, план рушится как карточный домик, а вернувшийся страх безжалостно царапается внутри. Неужели ему и правда придётся?.. Он думает о Кли, об её смехе и широкой улыбке — и, пощёчиной по лицу, о несчастном виде на фотографии. Она полагается на него, Альбедо полагается на него, её жизнь от него зависит, а он сидит тут и трясётся?       Страх внутри замещает стыд. Кэйа глубоко вдыхает, обрабатывает левый безымянный палец, стараясь держать в памяти лишь лицо Кли, не думать ни о чем, кроме неё, затем берет нож и, задержав дыхание, ищет лучший угол.       — Скажи мне что-нибудь, — просит он почти шепотом, но Дилюк слышит и начинает говорить.       Даже введённая анестезия не может подготовить его к произошедшему. Кэйа не в силах закричать, словно воздух вокруг исчез — лишь судорожно хватает его ртом, зажмурив мокрые глаза. Жгучая боль растекается по кисти лавой, оставшиеся целыми пальцы судорожно и неосознанно царапают дерево стола с мерзким влажным звуком. Кэйе кажется, что все содержимое желудка вот-вот выйдет наружу.       Проморгавшись от слез, второй рукой он торопливо обрабатывает обрубок, на который даже смотреть жалко, и туго обматывает его множеством слоев бинта. В наушнике звенящая тишина, он слышит лишь свое торопливое шумное дыхание, когда обрывает звонок — Дилюку ни к чему было слышать подобное, это лишь его, Кэйи, проблема.       Он не знает, сколько времени проводит тут наедине с болью, но когда встаёт, чтобы убраться из этого дома поскорее и доехать до больницы, его резко ведёт в сторону. Лишь благодаря своевременной реакции он остаётся на ногах. Голова кружится, все вокруг размыто. Левая рука все еще словно чужая. Кэйа несколько секунд пытается прийти в себя и, убедившись, что достаточно крепко стоит на ногах, делает шаг к дверям, баюкая раненую руку.       — Я найду тебя, — говорит он вслух хрипло. Машина, судя по пиликнувшему сообщением телефону, уже подъехала, и теперь придётся как-то спуститься со склона, чтобы дойти до неё. Главное, чтобы не кувырком. — Я найду тебя — и ты очень об этом пожалеешь.