Показалось.

Саша была совсем другой. От неё часто несло противным запахом крепкого алкоголя и сигарет, она всё чаще не появлялась дома целыми днями и приходила лишь часов в пять утра, а в девять снова куда-то уходила.       — Ты изменилась, — внезапно, говорит Швец смотря в тёмные глаза перед тем как Горбачева выходит за дверь, — что стало причиной?       — Алён, тебе просто показалось. Я такая же как и раньше, забей. Снова она уходит от ответа и улыбается. Знает же, что это сработает.       — Я буду поздно, не жди. Дверь закрылась. В квартире снова стало пусто. Хотя, до этого было точно так же. Алёна не знала, где пропадает обладательница прекрасных карих глаз, которые, в последнее время, никогда не бывают трезвыми. Горбачева никогда не брала трубку, когда находилась там, откуда приходила так поздно. Швецова старалась как можно меньше думать о происходящем. Было больно и грустно видеть то, как старшая превращается непонятно в кого — девушки нормально не общались уже месяца два. Саша очень изменилась, но красноволосая не хотела показывать то, как она волнуется за свою девушку. Если бы она могла что-либо сделать, но младшая ведь даже не знает, где находится светловолосая, поэтому вариантов было мало. Алёна никогда не донимала девушку допросами: терпела, терпит и будет терпеть, но это невыносимо. Видя то, как дверь захлопнулась прямо перед носом младшей, последняя, как ни в чем не бывало, прошла на кухню, сдерживая свои эмоции. Плакать, истерить, кричать, грустить, злиться было бесполезно. Она снова выходит из дома и направляется на встречу с теми, кто её изменил. На улице стоит холод, морозное утро ноября. Одета в обычную толстовку чёрного цвета, ей совсем не холодно, потому что она и сама холоднее льдины. На секунду останавливается, дабы поджечь сигарету, а затем продолжает идти к месту.       — Ни черта во мне не изменилось! С чего она так решила? — спрашивает сама себя, пока прохожие кидают на неё странные взгляды. В сентябре всё было по другому. У них были тёплые отношения, которым исполнился год. Горбачева всё время твердила о том, как она любит, это было правдой. Они с Алёной уже длительное время жили вместе, всё, кажется, было хорошо. А потом что-то пошло не так. Саши не было дома уже целый день, она не брала трубку, затем и вовсе, пришла домой пьяной. В начале она ещё придумывала отговорки, которые звучали бессмысленно и не правдоподобно, но Швец всегда велась на это. Через время светловолосая начала не выходить на связь дольше, и алкоголем от неё начало нести в разы сильнее. По приходу домой она снова говорила с Алёной как ни в чём не бывало, вновь говорила, что любит. Но было ли это правдой? Младшей с трудом в это верилось и верится до сих пор. Швецова безумно любит. Абсолютно всё, что было в чертах светловолосой было горячо любимо младшей и каждый раз прощались все обиды и даже то, что та не уделяет ей никакого внимания, не ставит в известность, куда уходит и с кем тусуется. Голубоглазая, вроде бы, на вид была совершенно спокойна — девушка старалась просто не обращать на это внимания, забывать, не думать, и надеятся, что вскоре всё образумится и будет так, как раньше. Ей ничего не оставалось делать, кроме того как ждать. Настенные часы тикали. Хотелось разбить вдребезги этот безумный шум, который образовался в голове из-за такта часовых стрелок, отбивающие очередной час. Час, два, три, четыре. Сама не знает сколько прошло. А её всё нет и даже не будет. Даже не спросит, не позвонит, не расскажет где, не скажет привычное «люблю». Алёна резко встала, не давая эмоциям взять над собой верх, она была выше этого. Рисуя в скетчбуке очередной обрывистый, холодный, такой же, как и эта бессмысленная квартира рисунок, младшая смотрела видео. Первый час ночи. Можно подумать, что та обезумела из-за отсутствия кареглазой, но Швец, стараясь удушить эмоции и воспоминания, просто смотрела дурацкие видео. Смеяться было не над чем, но нужно было разбавить холодные краски картины. Саша приходит лишь к пяти. Снова. Её будто запрограммировали. Приходит в пять, уходит в девять. Всегда. Она ещё ни разу не пришла на полчаса раньше или позже, всё точно до минуты. С трудом открывается дверь, которую младшая даже не закрывала. Александра проходит на кухню, ужасно хочется курить. Все равно, что по дороге сюда она скурила уже сигарет пять. За столом сидит Алёна, она вновь ждала.       — Почему ты до сих пор меня ждёшь? Знаешь же, что приду в пять, — с некими запинками говорит старшая. Сегодня она выпила меньше, но курила намного больше. Сигаретный запах уже въелся в эту толстовку, да и в саму Горбачеву тоже. Алёна слышит всё, но не слушает. Она слышала шаги в старом подъезде, слышала, как открывается дверь, слышала, как Александра идёт на кухню, что-то бубня. На кухне снова встал запах перегара, который был от любимой девушки. Швецова даже закашлялась по привычке. Молчит. Молчание — единственное, что выводило Горбачеву из себя, но голубоглазая всё также молчала. Красноволосая сама не знала, почему до сих пор находится здесь, почему терпит, почему не спит днями, почему до сих пор любит, соответственно, не могла дать ответ на вопрос светловолосой. Хотелось лишь вновь очутиться в том прекрасном мае, где девушки, совершенно без ссор и алкоголя за руку гуляли по светлой Москве, где не было других, не было всего мира и были лишь они. Младшая старалась воспринимать всё, как было. Будто сейчас вновь тот май, вновь то время, вновь те секунды потихоньку сходя с ума от ожидания. Она никогда не плакала, не истерила, и лишь слушала, как бьются стрелки на старых настенных часах. Это повторялось день за днём. Цифры в календаре менялись, месяца тоже. Сейчас на улице цветущий май, чем-то напоминающий тот, в котором ещё было всё хорошо. Алёна привыкла к такому способу жизни, это стало чем-то обычным, нормой. Она не ждала. Знала ведь, в пять Саша будет дома. Девушка уже спокойно на это реагировала и лишь иногда позволяла себе вновь вспомнить об этом, дать слабину. Светловолосая уже ничего не говорила, она молча приходила и уходила. Совместная жизнь превратилась в звук стрелки на часах, которая въедалась в голову каждому, но была уже такой привычной, что не мешала, а просто звучала где-то там на фоне всех мыслей. Обе уже забыли когда последний раз проводили время вместе, да что там, обе не помнили когда был их последний нормальный разговор. Часы показывают 04:55. Дверь снова открывается и пропускает высокий силуэт в квартиру. Саша проходит в спальню и падает на кровать рядом с Алёной.       — Я не хотела тебя разбудить, извини, — Горбачева ответила так спокойно, будто бы ничего, что происходило до этого не было. В таких ситуациях она как обычно вела себя сдержанно, делая вид, что всё нормально. Совершенно непонятное чувство настигло младшую. Зачем она легла к Алёне, да и так просто, несмотря на то, что происходило на протяжении больше полугода? Это было совсем непонятно. Не было отвращения, но и привязанности тоже, красноволосая просто привыкла и думала, что так и должно быть, но где-то в глубине души, та всё-таки, сквозь сон ждала свою любимую, мечтая, что вернётся в тот красочный май. Больше Швецова не уснула. Слыша сердцебиение уже спящей светловолосой и тиканье часов, девочка смирно, но прерывисто дышала. Было страшно некомфортно. Она отвыкла от девушки, словно те и никогда не были знакомы. Постепенно притуплялось даже чувство, огромное чувство любви и эта небольшая ситуация заставила младшую дрожать. Вроде бы — ничего и не произошло. Может, Александра, не подумав, легла рядом и даже не думала об этом? Но почему тогда та не делала так уже давно? Все эти мысли прерывались стуком. Тик так. Час, два, три, четыре. Пробило 9, но кареглазая не встаёт, даже не собирается. Невыносимо. Швец встаёт, уходя от этого источника былого тепла и ласки в ванную комнату. Спустя несколько минут Саша проснулась, но никуда не шла. Она делает это осознанно, несмотря на то, что не до конца протрезвела. Легла к Алёне тоже не просто так. Это очень странно ощущалось, как для неё, так и для Швец. Они настолько отвыкли от таких простых вещей, как просто находиться вместе в одной комнате или спать на одной кровати, что стали почти чужими. Это было так напряжно, что первое время никто не выронил и слова, боясь сказать что-то не то. Такой внезапный выход из этого замкнутого круга теперь казался чем-то страшным, неизвестным. Алёна занималась привычными для самой себя делами: умывалась, готовила себе завтрак, даже не вспоминая о том, что Саша всё ещё здесь. Часы пробили десять утра. Горбачева была дома в то время, как Швец уже отправилась на своё привычное место: стол рядом с окном, которое открывало вид на серую для такого времени года Москву. Часто, настроение младшей отражалось в погоде, но ещё чаще на бумаге, в виде стихов, песен или же рисунков. За то время, пока светловолосая «отсутствовала», в квартире многое изменилось — на стенах было много рисунков, фотографий девушек, различных зарисовок. Тем самым, красноволосая не хотела признавать реальность: она просто уходила от неё. Часы тикают. Одиннадцать, двенадцать, час дня. Она всё ещё здесь. Почему? Непривычно видеть её красивое лицо, которое причиняет столько страданий голубоглазой. Кареглазая сидела на кухне, иногда проходя в туалет. Девушки всё также были порознь, потому что не хватало сил поговорить. «Неужели она настолько привыкла находится одна?» этот вопрос звучал далеко в мыслях Горбачевой, пока она находилась на кухне и временами взглядом встречала Алёну, которая выходила из комнаты. Саша рассматривала их квартиру так, будто попала сюда впервые. Теперь всегда убрано и чисто, хотя раньше у девушек не было такого идеального порядка. На стенах висит так много совместных фотографий, сделанных ещё в прошлом году и много-много рисунков. «Она живёт этими воспоминаниями все пять месяцев...» вновь в голове прозвучала мысль, пока Александра рассматривала несколько фотографий висящих на стене. Верно, она приходила домой каждый день, но ни разу до сегодняшнего дня не замечала таких кардинальных изменений. Изменений во всём, абсолютно. Светловолосая уже было начала сомневаться в том, а нужна ли она Алёне сейчас, спустя такое, казалось, долгое время. Но ведь если не ушла, то нужна? Кто знает. Хотелось поговорить, извинится, хотя старшая знала, что обычным «прости» ситуацию не загладишь. Было так страшно делать хоть что-либо, что варианта, кроме того как сидеть на кухне не оставалось. Старое окно, а в нём трещина. Также постепенно трескалось ноющее сердце голубоглазой, ведь та жила лишь воспоминаниями, но не давала слабину. Швецова устала от молчания. Хотелось как можно скорее прервать эту тишину. Тишину, длившуюся 5 месяцев. Невыносимо. Они теперь, как чужие, но обе также любят, будто никогда ничего не происходило. Конечно, Алёна была в обиде на Горбачеву, но не то, чтобы сильно. Младшая давно научилась справляться со своими эмоциями, но хотелось бы узнать, что послужило такому долгому причинению боли голубоглазой и за что? Рисунки, плакаты, фотографии, на которых девушки вполне себе счастливы, песни, стихи — всё, чем жила красноволосая сейчас. Ничего, кроме прошлого, у нее не было. Были старинные часы, которые вновь отбивали такт где-то далеко на кухне, а может и в голове Швец. Время для девушки остановилось — было лишь тиканье стрелок на циферблате.       — Почему ты всё ещё здесь? — Грубо, наверное, прозвучало, но всё же — данный вопрос был к месту сейчас. Голубыми глазами, будто впиваясь в карие, младшая смотрела в душу.       — Потому что я больше никуда не иду. Ни сейчас, ни завтра, никогда, — Александра, как обычно, отвечала спокойно, смотрела в ответ. Сердце билось чаще, возможно, как раз таки от того, что они долго не разговаривали, не смотрели, вот так просто, друг другу в глаза, сидя на кухне, вместе. Горбачева ещё не до конца протрезвела, но организм уже принимал алкоголь как нечто обычное, ежедневное и нормальное, поэтому справлялся легче.       — Я могу уйти если приношу дискомфорт.       — Ты так неожиданно появилась. Точно также, как и ушла, — глаза стали блестеть. Она не плачет, просто было непривычно слышать голос Саши. — Ты же знаешь, что я всегда тебя ждала. Всегда. Ты всегда могла вернуться, и сейчас можешь. Я не надеялась на это, — как-то прерывисто, собирая мысли в кучу, проговорила голубоглазая.       — Я знаю, я прекрасно это знаю, я это вижу и чувствую. Поэтому я и вернулась, ради тебя. Конечно, ради тебя я могла и не уходить, но тогда я не осознавала, что делаю. Это было слишком быстро, я даже не поняла в какой момент так вышло и почему так внезапно, — она говорила это с паузами и тихо, будто ребёнок, что провинился, — прости. Было очень обидно. Услышав даже это искреннее «прости», наворачивались слёзы. Швец не спала днями и ночами, ожидая, будто мамонтёнок свою маму — также упорно, до последнего. Самое главное дело сейчас было не в извинениях, потому что всё это понятно. Голубоглазая хотела лишь понять одно — зачем и почему. Спросить, было бы, наверное, банально, ведь прекрасно понятно, что в таких делах один человек не мог быть замешан, но, так как девочка не знала, куда Горбачева ходит, и чем там занимается, извинения извинениями, а потраченное время не вернуть. Конечно — Александра была сама вправе выбирать свой образ жизни, и не Швецовой это решать. То, что они находятся в отношениях не делает младшую обязанной беспокоиться за жизнь кареглазой, но та любила и заботилась. Алёна, конечно, ничего бы не смогла сделать, даже если бы узнала все обстоятельства, но это было бы хоть что-то. В горле встал ком. Это была некая пробка, чтобы не дать всем своим эмоциям, накопившиеся за долгое время выйти наружу в данный момент — слишком драматично. Хотелось доказать, что всё снова будет нормально, но обидно, страшно и не верится. Не верится, что вновь всё будет, как раньше.