Сказание о ведьме

Мельница — Увядание листьев / Филидель WaveWind — Пташечка

Ветер в высоких кронах успокаивал взбаламученную душу. Где-то вдалеке ещё слышался возмущённый собачий лай и оное же поскуливание от нетерпения, но птичья перекличка звучала сейчас гораздо громче и приятнее. Мимо пронёсся сорванный откуда-то с высоты зелёный листок, и вместе с ним, казалось, запахло цветущим к утреннему солнцу шиповником. Роща внушала умиротворение. Не то чтобы выходец из семьи господ Акутагава Рюноскэ как старший сын сильно жаловался на своё положение, но иногда все эти обязанности, вся эта суета вокруг, шум, разговоры выводили из себя. Сестра гораздо больше подходила для элегантного представления чести семьи, ведь за её сдержанными эмоциями и лёгкими полуулыбками скрывались и искренность, и несгибаемый характер — Гин была умницей, жаль только, что младшей, ведь с неё из-за этого меньше требований. За холодной манерностью Рюноскэ, тихим голосом с хрипотцой и болезненной бледностью скрывались безразличие ко всему происходящему. Рождённый в самом начале холодной и промозглой весны два десятка лет назад, он был весьма слабого здоровья в детстве и отрочестве, кое-как окрепнув к совершеннолетию и стараясь не показывать никаких признаков недомогания, когда их чувствовал. От того и закрывался маской полного равнодушия ко всем вокруг, если не злости. Хорошо, что из-за частых недугов старшего брата в обучении герцогским делам участвовала также и младшая сестра, но ведь все понимали, что она запасная инварианта? Люди, люди, люди! Старшему сыну семейства закрыться бы в своих покоях, скрыться за тёмными занавесями и сидеть за территориальными документами и бумагами с прошениями. Но нет, он старше — значит, обязан быть лицом семьи, несмотря ни на какие недомогания. Осанка, бесшумная и гордая походка с одной рукой, заложенной за спину, и другой, прикрывающей рот, аристократическая бледность и холодный, равнодушный ко всему взгляд — вот и весь герцог Акутагава, появляющийся в тени портьер в пол, весь в чёрном, и избегающий яркого солнца. Потому лес близ родового поместья стал отдушиной. Сначала отец брал с собой на прогулки и охоты, мол, чистый воздух полезен для здоровья, затем отрок стал выбираться на знакомые тропы самостоятельно. Пение птиц кругом, свежий воздух, шум ручья или касания ветра — всё это возвращало в состояние спокойствия, и уже не были важны ни частые гости, ни обязательные разъезды, ни постоянные разговоры, терзающие и без того слабое горло. В таких рощах впору всегда было встречать бедняков в простых одеждах, охотников, странников, но никак не господ в роскошных одеждах, блеск которых распугивал всех зверей на ближайшие мили. Акутагава-старший, конечно, слишком вычурно никогда не одевался — не его это было, — но неизменно белая блуза с рюшами была единственным светлым пятном в гардеробе герцога, за исключением седых кистей на кончиках прядей по обе стороны от лица и серых, как серебро, глаз; всё остальное было абсолютно чёрным, как вороново перо, под стать цвету волос юноши и вышитое серебряными нитями с вкраплениями алых камней по краям воротника. Охотничья треуголка с фазаньим пером не совсем подходила под образ, но герцога и с ружьём увидишь нечасто, а учитывая, как искусно Рюноскэ избегал встреч с людьми, даже подданными, его это не волновало вообще. Вопреки всем представлениям об охоте высокопоставленных лиц, Акутагава-старший избегал передвигаться на меринах и брать с собой псов. Длинноногие, поджарые, черношёрстные псы с не менее длинными мордами и обвислыми гладкими ушами, с белыми полумесяцами на груди в знак чистоты кровей — они оставались заливаться лаем в псарнях за заборами, покуда молодой хозяин ещё по тёмному утру уходил в охотничьи угодья. «Мы — свора! Свора! — вторили они удаляющемуся шороху травы под высокими каблуками сапог. — Догнать! Придушить! Убить!» Но Рюноскэ был непреклонен. Безусловно, псов своей семьи, а особенно своего собственного, выделяющегося чернильной чернотой шерсти и воспитанного им ещё со щенка несколько лет назад, он любил и нередко держал подле своих ног спящим или просто отдыхающим, но брать Рашамона с собой — это взбудоражить весь лес, а затем бежать несколько миль вперёд прямиком на лай, выискивая, у какой сосны он встал в стойку и срывает голос на пушнину в высокой кроне. Учитывая свою болезненность, Акутагава мог даже не стараться догнать пса; он бы задохнулся по пути ещё в самом начале, а Рашамон, не слыша ни выстрела, ни отзыва, снялся бы со зверя сам, и охоты бы не вышло. Потому Рюноскэ и уходит в утренний лес в тишине, оставляя лай собак позади и поправляя ружьё на ремне за спиной. Под одеждой скрывается его худоба с выпирающими наперечёт рёбрами, а чистый воздух снимает сдавленность с горла, и юноша наконец-то может дышать полной грудью почти без хрипов и сипения. На самом деле, одиночество в этом лесу никто не одобрял. Куда же без местных поверий? От подданных давно ходили слухи, что место там есть нехорошее, гиблое, словом, заколдованное, и место это прячется в самом сердце древесного царства, когда заканчивается свободная роща и постепенно начинает окутывать тропы кустарник, орешник, чапыжник. Увлёкшись, можно и не заметить, как переступаешь незримую границу, а потом оказываешься в болотах с багульником и пушицей по берегам топей — и пропадаешь. Не просто, к слову, пропадаешь, а из-за тёмных сил, обосновавшихся далеко от людей. «Ведьмы, барин, — охотники качали головами. — Морок там один. Хоть назубок лес знай как свои пять пальцев — заплутаешь так, что выйдешь лишь под ночь. И то только, если нечисти играть с Вами надоест». Если на сестрицу Гин такие истории ещё действовали и девушка каждый раз хмурилась и просила брата не ходить на охоту в лес одному, то Рюноскэ лишь отмахивался: чернь малообразованная всё что угодно придумать может и свалить вину на тёмные силы, не зная простых истин, а потом такие поверья уходят в народ и обрастают новыми подробностями. Одной-единственной лошади бедняка стоило когда-то увязнуть в болоте, так через несколько месяцев это уже была не лошадь, а целая конница, а через полгода — графская чета на загонной охоте, заплутавшая во мраке и сгинувшая разом. В конце концов, Рюноскэ был в местном лесу уже много раз, и ничего с ним не приключалось, ведь все шорохи и мнимые шаги принадлежали дикому зверю вокруг или бушующему ветру, ломающему ветви. Да и ружьё на плече недаром подвешено. Какая ведьма устоит перед дробью? Утренний лес встречает сереньким рассветом в высоких кронах, благородная зелень украшает редкие кустарники и обрамляет тропы, пахнет наступающим летом. Покамест вокруг лишь гуляет ветер и шорох травы под каблуками; в рощу зверь заходит редко, избегая открытой местности. Собственно, одиночество утешает больше, нежели незримый трофей; порой Рюноскэ уходил на целые дни, совершенно не беспокоясь о том, что может понадобиться, предупреждая лишь сестру о том, что уходит. Уже несколько раз бывало так, что под вечер его, задремавшего далеко на опушке под деревом, будил Рашамон своим длинным мокрым носом, каким-то образом находя в любой точке огромной территории. Где-то вдалеке всегда лаяли псы, порой слышались людские голоса, но неизменно к своему хозяину приходил лишь верный пёс. Сегодня Акутагава же не планировал уйти на весь день, пускай намедни приём гостей и вымотал. Порой Рюноскэ считал, что родился в неверном месте, и будь он сыном кого поменьше вроде барина — охотничьи угодья были бы его домом. Но, будучи герцогом, так нельзя, иначе посчитают за предательство. У юноши всегда было много неозвученных мыслей в голове и крайне мало озвученных слов. Только с сестрой он, казалось, мог быть откровенней немного больше, чем с отцом, матерью или вообще никак. Но много ли можно позволить ей, беспокойной за брата натуре, рассказать? Кожа у Рюноскэ тонкая. Он отодвигает рукой нависшую перед ним еловую ветвь, заходя в более густую часть леса, и тёмно-голубые иглы тотчас оставляют царапины на тыльной стороне ладони, на которые герцог не обращает внимания, лишь растирает кисть и встряхивает ей, не смотря. Юноша совершенно не хочет спать, внимательно слушая природу и стараясь дышать тихо и глубоко, чувствуя себя просто прекрасно вдалеке от шума и высоких построек. Сверху капают капли осевшей росы, и Рюноскэ щурится, когда одна из капель проскользила по краю треуголки и завернула книзу, попав на лицо. «Ведьмы, паныч, от ведьм ничего хорошего нельзя ждать, — всплывают в голове старые разговоры подданных, услышанные мимоходом на конюшнях. — Да даже если и не они? Хвораешь потом после этих мест так, что диву даёшься, как не помер. Или из рук всё валится, хоть ты их отруби топором — так топор вылетит, в сенник врежется. Их сила, она будто оседает на тебе, как запах дыма — кострища нет давно, а от плечей и ладоней несёт за версту горящим деревом, не отмоешься толком, — мужчина качал головой, рассказывая. — Животные то место стороной обходят, собак не загонишь, за версту крюк делают. Лошади потому и вязнут, что начинают разворачиваться и падать по пути. Нехорошие там места. Понимаю, не верите, — конюх разговаривал с отцом семейства, стоящим со скрещенными на груди руками и выслушивающим причину такого нежелания всех вокруг считать чащу охотничьими угодьями. — Но коли захвораете по возвращении, я вас предупреждал. Или если случится что…» Сестрицу с малых лет эти истории пугали. Ребёнком она зачастую просыпалась по ночам и жаловалась на плохие сны про лесную нечисть, и Рюноскэ как старший брат её успокаивал. Мать тогда распорядилась не упоминать боле никакие тёмные силы в поместье во избежание отправки на места тяжёлых работ. О том, как ведьмы выглядят, со слов подданных юный герцог так и не узнал. Было бы забавно увидеть каких-нибудь бирюков, просто-напросто живущих в отдалении от остальных. Хотя… Если живут в отдалении, значит, за что-то их селяне не приняли. Слава нехорошая или колдовство. Вот и тёмные силы, морок, хворь. Рюноскэ всегда старался объяснять всё услышанное логикой и научной стороной жизни, потому и не впечатлялся никакими рассказами о заколдованных и нехороших местах. Сейчас о таком просто интересно вспоминать. Но вдруг где-то слева раздался шорох. Герцог как шёл, так и замер, внимательно прислушиваясь к окружению. Ветра в этой древесной гуще нет, перелёта птиц он не слышал, следовательно, где-то прошёлся мелкий зверь. Стараясь не сбить дыхание и не задышать уставшей собакой, юноша медленно, бесшумно снимает ружьё с плеча, благодаря свою нехорошую по-охотничьи привычку держать его заряженным. Шаг, шаг, шаг — юноша держит оружие на вытянутой руке, сходя с тропы и заходя за низкие ветви деревьев. И точно: на покосившемся пне на поляне сидел русак, тут же навостривший уши и вставший на задние лапы, смотря прямо в сторону охотника. Рюноскэ прищуривает один глаз, медленно поднимая ружьё и прицеливаясь, нажимая на спусковой крючок. Аккурат над головой с громким гарком вспорхнул ворон, словно назло любящий сорвать охоту, и заяц, взвизгнув, метнулся в сторону ровно за секунду, как дробь прошибла его насквозь; одна из дробинок всё же задела его не то по спине, не то по лапе, и, оставляя кровавые капли на земле, зверь бросился в лес. Чёрт подери! Акутагава, со злостью взметнув взгляд к небу и проклиная громкую птицу, выскочил на поляну, зашагав туда, куда убежала добыча. Подранков оставлять ни в коем случае нельзя — золотое правило охотника, не соблюдать которое приравнивается к несоблюдению чести любой семьи, — и потому Рюноскэ, глубоко вдохнув воздуха в лёгкие, ускорился. Оставалось надеяться лишь, что дробь прошла по лапе и что зверь далеко не уйдёт, иначе придётся вести на это место псов и надеяться, что заяц не пересечёт ручей. Ветви упорно мешают, царапая руки и норовя сбить треуголку с головы, но Рюноскэ, сжав зубы, идёт вперёд. Ему кажется, что он ещё слышит где-то вдалеке заячий бег, но, возможно, то просто обыкновенные лесные шорохи. В какой-то момент он остановился, опустившись на колено и прикоснувшись к пятну крови на земле — судя по следам, заяц остановился здесь и встал в стойку снова. Кровоточило хорошо. Рюноскэ огляделся, прищурившись, поднялся и зашагал ещё быстрее, практически побежав вперёд. Зверь был где-то рядом, сдурев от выстрела и запетляв кругами, путая преследователя, но охотник — не собака, и по чутью он идти не будет. Когда косой вдалеке на волчьей тропе выскочил на секунду, Акутагава уже был готов выстрелить из ружья снова, только остановись на долю времени, но… Деревья резко кончились. Ветви перестали бить по лицу и голове, а одна из ног, внезапно уйдя вниз, словно земля оборвалась, увязла в чём-то тягучем, словно в холодном расплавленном железе. Не удержав равновесия и будучи не готовым к крутому обрыву или чем бы то ни было, Рюноскэ и глаз широко раскрыть не успел, не то что ухватиться за что-то, как, развернувшись вкруг своей оси, рухнул вниз, прямо в зыбучую тёплую топь. Чавкнуло под руками болото, громко над ухом заквакали лягушки, ружьё слетело с плеча и воткнулось дулом прямо в топи, начав уходить под воду. Герцог встряхнул головой, с трудом вытягивая одну из рук из мели топи и поправляя мокрыми пальцами съехавшую на лоб треуголку. — Чтоб тебя, — голос вновь хриплый, и юноша, тяжело дыша, закашливается. Если честно, он вообще не понимает, как мог не заметить болота. Разве оно начинается здесь? Неужели он настолько был увлечён погоней, что не обратил внимания, как забрёл в глушь? — Откуда оно вообще здесь?.. Где… — он оглянулся и с ужасом дёрнулся назад, чуть не упав в мерзкую жижу навзничь: — Нет-нет-нет! Акутагава едва успевает хватить ремешок ещё не ушедшего на дно ружья, потянув на себя, но дуло будто что-то держит там, внизу, и это злит. — Бред, — Рюноскэ хмурит куцые брови, с силой дёрнув за ремешок, но тонущее ружьё только булькнуло, выйдя лишь на пядь на поверхность. — Чертовщина. До герцога как-то не сразу дошло, что если оружие так туго выходит, то кто поможет ему самому? Юноша попробовал освободить вторую руку, всё это время пребывающую в топи, и она будто в дёготь угодила. Ноги — тоже, нужно приложить гигантские усилия, чтобы вытянуть хотя бы одну. И ухватиться не за что! Берег абсолютно пологий и чистый, один белокрыльник растёт, а вокруг наползал невесть откуда взявшийся мрак. Или это снизу так кажется? Сердце забилось с нехорошей частотой. Какое интересное положение — сын герцога утонул в лесном болоте! И то, если найдут тело. Раз он угодил в болото, то ушёл достаточно далеко. Лучше не придумать. И Рюноскэ уже было в волнении задышал сквозь зубы, чуть ли не засвистев привычно, как вдруг где-то в гряде можжевельника раздался шорох. Если это объявился заяц-подранок, Акутагава задушит его собственными руками, если дотянется. Но шорох этот никакому зверю не принадлежал. Это были точно различимые аккуратные шаги, подкрадывающиеся издалека. Люди? Так далеко? В такую рань? Рюноскэ шумно сглотнул на больное горло, невольно вспоминая все детские страхи, о которых в отрочестве не задумывался. Стало как-то не по себе. В тишине леса, который не молчит никогда, и в наползающем мраке к герцогу, увязшему в болоте, кто-то крался, и если это был дикий зверь, то беды не миновать; если же не дикий зверь, то… то кто будет так по-звериному красться? Подавать голос не хотелось. Беспокойство сковало внутри железными цепями. Да, глупо, но герцог, хмуря куцые брови, замер с одной рукой в воздухе, не отпуская ремня ружья и глядя в одну точку впереди. В наползающей темноте где-то в ветвях густых деревьев сверкнули два звериных глаза, и герцог готовится со всей силы рвануть оружие на себя, чтоб хотя бы вставить дуло поперечиной нападающему в пасть и скинуть в сторону. …Но на берег ступает человеческая нога в истоптанной чёрной обувке, обмотанной выше ремнями, чтобы не спадала, и в рваной чёрной штанине, и Рюноскэ, удивлённо моргнув, поднимает глаза. Взгляд пробежался по белой, несколько истрёпанной рубашке, наспех заправленной под верёвку-пояс, держащую штаны, помимо подтяжки, увитой сиреневыми вьюнками, через плечо. Незнакомый парнишка склонился к герцогу, упёршись ладонями в колени, и юноша против воли остановил взгляд на неестественно белых волосах цвета подснежника, будто посреди лета на голову чужаку с дерева упал снег, неровной пряди чёлки с чёрной полоской, словно ужом, посреди и… глазах. Глаза лесного знакомца приковывали внимание больше всего, ведь такого цвета Рюноскэ не видел ни у кого ранее: ярко-жёлтые, как у кошки, в окантовке и с фиалковым оттенком книзу, напоминая больше драгоценный камень, нежели настоящие человеческие глаза. Человеческие ли, если это они так ярко блеснули в темноте? Парень склонил голову к плечу, как интересующийся пёс, и выпрямился, поставив руки в чёрных митенках на пояс. — Далече Вы, барин, забрались, — зазвенел его радостный, лёгкий голос, от которого, казалось, начинают вместе с солнцем распускаться летние цветы, и герцог непроизвольно вздрогнул от нарушенной тишины и от того, как во рту мальчишки- нет, взрослого парня показались два длинных клыка. Рюноскэ встряхнул головой, сбрасывая морок; мрак вокруг вмиг отступил. — Я, признать, давно людей в этих краях не видел. — Кто ты? — голос герцога сел, и он снова закашливается, пряча лицо в предплечье. Незнакомый юноша принюхался, как кот, и его человеческие зрачки неприятно увеличились на мгновение, как кошачьи, будто бы он почувствовал что-то нехорошее. Когда Рюноскэ раскрыл глаза, перестав кашлять, перед его лицом резко возникло лицо склонившегося юноши с белыми волосами. — Кто я — я знаю, а вот кто ты — мне неведомо, — парень вскинул светлую бровь. — Что с тобой не так? — Я… — Акутагава невольно отодвинулся, но едва удержал равновесие, чтобы не упасть в топь на спину. Парень же, осмотрев утопающего, бросил взгляд необычных глаз на ремень, который герцог держал рукой, и неудовлетворённо покачал головой. — Плохо поступаешь. Не попал бы сюда, если бы не оно, — он указывает пальцем точно на ружьё. — Бросай. — Нет, — Рюноскэ нахмурил куцые брови, всем своим видом показывая, что просьба донельзя невыполнима. — Хм? — юноша склонил голову к плечу. — Барину не нужна помощь? — Я справлюсь сам, — характер герцога не позволял так просто согласиться даже помощи в очевидной проблеме. — Тогда я посмотрю, — парень пожал плечами и тотчас сел на берегу, подперев подбородок одной рукой, а второй опёршись на ростки багульника. Это выглядело издевательством. Акутагава, цыкнув сквозь зубы и чувствуя, как волнение ушло, вновь с силой потянул за ремешок ружья, но то словно в камень вросло, а не упало в болото. Может, двумя руками получится? Но вторая рука также увязла. Да что ж такое? Герцог, сдавленно дыша, сжал зубы, вырывая руку из хватки топи, но у него только плечо хрустнуло от потуги. Когда юноша на берегу только усмехнулся, захотелось его стукнуть или вызвать на дуэль, не меньше, но что-то Рюноскэ подсказывало, что он тут не в выигрышном положении. Обиднее всего было ещё и то, что парень из леса сидел буквально на расстоянии вытянутой руки, но герцог ничего сделать не мог — охотничий нож висел на поясе, погружённом в топь. Акутагава обречённо вздохнул и опустил голову, продолжая хмуриться, скрывая треуголкой лицо, а затем выпустил из пальцев ремень оружия, протянув вперёд руку. Парень с белыми волосами засмеялся, подскочил на ноги и взялся за протянутую руку своей. — Расслабься. — Что? — Просто доверься мне и расслабься, — незнакомец улыбался, и один из клыков показывался из-под верхней губы. — Всё равно хуже уже не станет. Рюноскэ цыкнул вновь, но послушался, глубоко вдохнув и прикрыв глаза, убирая напряжение. И в один резкий рывок он вдруг подлетел из топи с чавканьем вязкой жижи, вставая мокрыми сапогами на твёрдый берег. Ружьё позади тотчас ушло на дно — обернувшись, герцог заметил лишь мелькнувший на поверхности ремешок. — Проклятье, — Акутагава, хрипло дыша, развёл руки в стороны, осматривая себя с головы до ног — всё ниже пояса, а также рукава были мокрыми, в тине. Парень стоял рядом, заложив руки за спину, и всё также улыбался, разглядывая герцога, который, подняв голову, с прищуром посмотрел на него. — Кто ты такой и откуда пришёл, раз оказался в такой глуши? — Я здесь живу, — юноша, не поднимая на герцога глаз, деловито обошёл его вкруг, а потом резко встал спереди, глядя прямо в лицо: — А вот кто ты такой? Рюноскэ тотчас выпрямился, опустив руки. — Старший сын семейства Акутагава, чьему герцогству и принадлежат эти охотничьи угодья, — он откашлялся в кулак, чувствуя хрипы в горле. — Акутагава Рюноскэ. — Вот как. Герцог Рюноскэ, значит, — юноша многозначительно покивал, но, видя, как новый знакомый не перестаёт кашлять, прикрывая рукой рот, хмурит светлые брови, наклоняясь и заглядывая в лицо. — Совсем тебе худо? Рюноскэ сипло дышит, откашлявшись наконец и утерев ладонью рот, стоя, согнувшись в три погибели и упёршись одной из рук в колено. Нужно отдышаться. Продышаться. Когда герцог, более-менее ровно вдохнув, выпрямляется, юноши с белыми волосами уже нет. Что? Куда?.. Акутагава с удивлением осматривается, глядя сначала за одно плечо, затем — за другое, думая уже, что вновь его одолевает морок от болотных паров, но стоит посмотреть вперёд — и юноша вновь тут как тут, словно и не исчезал никуда. — Как ты это делаешь? — низким голосом спрашивает Рюноскэ, но его вопрос проходит мимо. Парень, выглядящий вполне серьёзно, подступил вплотную, хватая за сухой воротник белой блузы рукой в чёрной митенке и заглядывая в глаза. Герцог не шелохнётся, хмуря брови, но широко раскрыв глаза и плотно сжав губы. Странноват парниша, конечно… — Что ты… Но юноша, естественно, не отвечает. Акутагаве вновь предстали эти удивительные полузвериные глаза, и жёлтый в них сверкает яркими солнечными отблесками, а сиреневый постепенно густеет, темнеет, как морская даль. Рюноскэ шумно и болезненно для себя сглатывает, готовясь рукой выхватить нож с пояса, но руки не слушаются, а сердце грузно ухает в клетке тонких рёбер. — Душа у тебя чистая, хоть и делаешь вещи, мне непонятные, — задумчиво произнёс парень, отступив, а затем, до чего-то додумавшись и щёлкнув пальцами, отпустил, протягивая руку в митенке ладонью вверх. — Пойдём со мной. Отогреешься, негоже в болотной тине возвращаться в боярское гнездо, а я тебе кое в чём помогу. Рюноскэ недоверчиво смотрит то на протянутую ему ладонь, то в глаза юноше. Он действительно начал дрогнуть в мокрой одежде, а для него любой сквозняк значит долгие недели в постели в горячке и бреду. На предложение соглашаться не хотелось. Герцог встряхнул головой, прикрыв ладонью рот, а юноша вдруг улыбнулся, по-кошачьи сверкнув глазами, поклонился и перехватил за запястье свободной руки. — Меня зовут Накаджима Атсуши, милорд, — Рюноскэ смотрел только на то, как его взяли за мокрую руку. — Атсуши? — герцог только и успел шагнуть вперёд, как его резво потянули за собой. — Я и сам идти могу! — Заблудишься! Лес вокруг играл новыми красками: совершенно обыкновенный, тёмно-зелёный всегда, сейчас он казался ярким, с проблесками светлой зелени и глубокой голубизны, со вспышками капель росы и тёплой, песчаного цвета землёй троп. Атсуши едва не бежал, и Рюноскэ только и успевал поспевать за ним, стараясь не запинаться о корни и кочки и умудряясь посматривать по сторонам; удивительно, но за всей этой красотой леса исхоженные вдоль и поперёк охотничьи угодья казались… незнакомыми. Акутагава просто не понимал, где находится, и сомнения, начавшие зреть ещё в момент его падения в топи и трясину, ведь до них он никак не мог дойти так быстро, сейчас только увеличивались. Вместе с этим, правда, страха не было. Лесной юноша, представившийся Накаджимой Атсуши, легко летел впереди и периодически оборачивался, глядя своими блестящими глазами герцогу в лицо. И герцог ловил на себе его взгляд, не смея отвести глаза в сторону. Парень, перепрыгнув на ходу одну из коряг и отпуская в воздухе руку герцога, останавливается на опушке, скрытой от посторонних глаз низкими еловыми ветвями. Герцог, не успевший оторвать ног от земли (бежать в мокрой одежде — то ещё удовольствие!), чуть не кувыркнулся вниз, споткнувшись о преграду, но вовремя схватился за препятствие руками и спокойно перешагнул, тяжело дыша. Пробежки всегда давались ему тяжко просто потому, что он начинал задыхаться, но тут во время бега он будто и не чувствовал, как лёгкие внутри обвивает раскалённая железная цепь. Волна накатила, только когда лесной юноша отпустил запястье. — Вот мы и на месте, — Атсуши, поставив руки в боки, уже было заулыбался, но, обернувшись и увидев нового знакомого в плачевном состоянии, сдвинул светлые брови к переносице и положил ладонь согнувшемуся в три погибели герцогу на плечо. — Что это за… место? — Рюноскэ нужно отдышаться хотя бы с хрипами, чтобы продолжить фразу, но он постепенно выпрямляется, закрывая тыльной стороной ладони рот и жмурясь от кашля. — Пойдём. Единственным, чего герцог не мог понять, было то, где они находятся. Это действительно странно — он никогда прежде здесь не был! Может, он взаправду надышался болота, и его скосили бредовые мысли? На опушке стояла на высоких подпорках, не касаясь дном земли, ладно построенная и крепкая изба из светлого дерева. О местоположении домов лесников и бирюков вся верхушка герцогства знала, а это кто такие? Рюноскэ уже не был маленьким мальчиком, чтобы от непонимания происходящего разворачиваться и бежать наутёк, но всё же стоило быть осторожным. Парень легко, с прыжка, взлетает по ступеням к дверям, отворяя её на себя и поманив за собой. Акутагава щурится, уже почти не кашляя, но чувствуя, как из раскрытых сеней потянуло сушёными травами и теплом солнца, и осторожно поднимается, стуча по дереву каблуками, слыша, как в избе начинается разговор: — Папенька ведь не против гостей? — Даже интересно, кто на этот раз, — ответил Атсуши незнакомый мужской голос. — Сокол с подбитым крылом или подстреленный заяц? На «подстреленном зайце» сердце ёкнуло, но отступать было уже поздно: высокой тенью герцог перекрывает свет, ступая на скрипнувшее крыльцо. В темноте сверкнули две пары глаз, и если одна, кошачья, была знакомой, то вторая, кроваво-алая, как два рубина, блеснула и мгновенно исчезла. — Не угадал. Человек! К нам пожаловал его сиятельство болотный герцог. — Я не боло- — возражение застыло в горле шпагой для фехтования. На улице будто исчезло солнце. К ногам Рюноскэ чёрной стрелой проползла змеиная тень, гремуче шипя, и тут же вмиг выросла и над ним нависла угрожающего вида высокая, ссутулившаяся фигура: длинные седые волосы обрамляли скрытое под ними, свешенными к полу, лицо с яркими кровавыми глазами, подрагивающая в угрозе голова и растопыренные пальцы с чёрными когтями, как у зверя. Либо вокруг стало до ужаса тихо, либо слух Акутагавы обострился настолько, что он слышал, как чудовище втягивало носом в воздух, как дикий зверь, пробующий чутьём ещё не развеявшийся порох от выстрела. Накаджима же вроде принюхивался к нему точно также?.. От такого зрелища герцог мгновенно дёрнулся назад, замерев, но вдруг прозвучал добродушный голос Атсуши, на который человекоподобное чудовище повернуло голову: — С твоим гостеприимством у нас совсем не будет гостей, папенька, — парень обиженно скрестил руки на груди. — Он не навредил тебе? — замогильный голос обволок со всех сторон, словно и не человек отвечал вовсе, и от этого голоса у Акутагавы мурашки забегали по спине. — Совершенно нет. Не пугай его. Человекоподобное существо тут же отпрянуло в сторону, и Рюноскэ, оставшийся стоять в оцепенении, видел, как «существо» оказалось обыкновенным человеком, ещё и достаточно молодым на лицо, хоть по седым волосам и можно было сказать поперву, что перед ним старик. Чёрные орлиные когти оказались чёрными ногтями, а светлые одежды под не менее светлой накидкой, местами потёртой, были по руками и ногам увиты розовыми цветами шиповника и его же красными ягодами. Высокий мужчина выглядел обеспокоенно, хоть Акутагаве и казалось до сих пор, что морок вот-вот спадёт и пред ним предстанет вновь тот ужасающий бирюк, но Накаджима был ни капли не стеснён. Он подошёл ближе, протянув к герцогу руку, и не встретил сопротивления просто потому, что герцог уже несколько раз про себя пожалел, что пришёл сюда. — Поможешь мне? — Атсуши обхватил пальцами герцога за запястье, смотря при этом на высокого белого человека. Оно… он ему отец? Пока что единственной схожестью между лесными жителями была седина волос при молодом лице. — Я уже говорил тебе не водить сюда кого попало, — мужчина вздохнул, закатив красные глаза, и устало растёр пальцами с чёрными ногтями переносицу. — Будто впервые встречаешься с людьми, Атсуши. — Он не прогнал меня при первом появлении и первым представился, — парень улыбался, и Рюноскэ, прекрасно понимая, что в его среде немного неуважительно вести разговор о третьем человеке в присутствии этого самого третьего человека, предпочитал сейчас молчать и наблюдать, закрыв рот свободной рукой. — Позволь мне ему помочь? — Откуда он тебя не прогнал? — мужчина прищурился и метнул недоверчивый взгляд на гостя, что не смел двинуться. — С болота? — С болота. Седой скрестил руки на груди и в два шага преодолел расстояние между собой и герцогом, свесившись над ним и смотря прямо в глаза. Так ещё сильнее запахло сушёными травами, и в белых волосах теперь были видны ростки и листки вьюнков. — А что ты там, позволь поинтересоваться, делал? — не отводя взгляд от герцога, мужчина задаёт вопрос сыну, и по сжатию руки Рюноскэ понимает, что, кажется, этот вопрос для Атсуши оказался нежелательным. И верно: парень, посмотрев в сторону, с виноватой улыбкой растёр шею. — Я ведь говорил тебе не ходить в топи. — Я просто услышал шум и решил проверить, а там — болотный герцог, — на это заявление Акутагава не мог не отреагировать, поэтому тотчас нахмурил куцые брови и бросил на Атсуши возмущённый взгляд. — Не мог же я оставить его там? — Твоя добродетель до добра не доведёт, — хозяин терема качает головой и наконец выпрямляется, разворачиваясь к гостю спиной. Его бархатный низкий голос отражался гулом от высокой деревянной крыши. — Присаживайся, барин, коли пришёл. Седой рукой смахнул несколько длинных белых прядей за плечо и отошёл в сторону, скрестив руки на груди. Атсуши, наконец взглянув герцогу в глаза, снова широко улыбнулся и потянул за собой, усаживая за длинный дубовый стол. Может, и не дубовый, просто это дерево первым пришло на ум, когда Рюноскэ приземлился на скамью перед этим столом. Не то чтобы он отводил взгляд от обитателей дома, но взгляд невольно цеплялся за необычные даже для дома лесника вещи вокруг: в углах поперечных балок ютились целые ворохи веток, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся гнёздами, стены изнутри аккуратно оплетали вьюнки и ягоды, проникая в избу через порог двери и из щелей в полу. Седой хозяин избы, смерив гостя взглядом, внимательно посмотрел на своего сына, что-то словно немо спрашивая у него, на что Накаджима пожал плечами и отмахнулся, мол, всё в порядке. И седой, покачав головой, в три шага вышел из избы вон, оставив вьюношей наедине. — Это… твой отец? — наконец хрипло спрашивает Рюноскэ, держа ладонь у рта. Атсуши переставил одну ногу через скамью и сел поперёк лицом к гостю, кивая в ответ. — Не сердись на него, он опасается чужаков, — Атсуши с волнением усмехнулся, отведя взгляд в сторону. — Ему никто не нравится. — Ясно, — Акутагава держит вторую руку на столе, смотря также в стену. Если они избегают людей, неудивительно, что они живут в такой глуши. Хотя место достаточно хорошее, пусть Рюноскэ его и не видел ни разу, что странно. — Так… позволь мне сделать кое-что, — Накаджима, чувствуя повисшую тишину, засуетился, приподняв руки и снимая митенки одну за другой. Герцог невольно задержал взгляд на мальчишеских руках: ничего особенного, бледные, крепкие, с местами проступающими жилами. Только сейчас Рюноскэ понимает, что хоть ногти у парня и не чёрные, как у его отца, но они заострённые, как у кошки. Такими, наверное, можно хватать подранков и добивать их одним сжатием пальцев… — Ты только не двигайся, хорошо? Услышав это, Акутагава моментально дёргается назад, не давая себя коснуться. Накаджима замер, втянув голову в плечи и глядя в лицо гостя, испуганное и одновременно хмурое. — Что ты собираешься делать? — герцог тотчас прищурил глаза. — Т-ты не поймёшь, — Атсуши шмыгнул носом и посмотрел в пол. — Но в этом нет ничего плохого. Тебе не будет больно, честно, просто дай мне тебя коснуться. — Звучит не очень убедительно. — Ты можешь уйти в любой момент, — Накаджима, не меняя положения, явно говорит про раскрытую нараспашку дверь. Рюноскэ молчит, выпрямившись и сев спокойно, но по-прежнему не придвигаясь, и Атсуши, видя, что герцог не стремится покинуть избу, приближается по скамье сам. — Если вдруг станет неприятно, можешь уйти. Юноша сдержанно кивнул, не сводя взгляд с рук юного лесника, которыми он аккуратно коснулся его спины и груди одновременно, немного поводив ладонями, будто выискивая какое-то особое место. Рюноскэ только медленно куцую бровь вскинул, даже предположить не смея, что парень пытается сделать, но- Вдруг перед глазами заплясали круги. Дышать стало тяжелее, словно в грудину неспешно стала наливаться вода, и, чтобы не упасть, герцог взялся второй рукой за край стола. От ладони юноши на груди было горячо настолько, словно это не руки были вовсе, а раскалённое клеймо; ладонь на спине казалась ледяной, будто вместо неё к лопаткам приложили снег. Рюноскэ рад бы дёрнуться, вот только в голове мысли увязли дёгтем, и ватное тело бросало то в жар, то в холод, и дыхание стало тяжелее обычного. Он не чувствовал, как сжались пальцы с острыми ногтями на его груди через одежду, зато прекрасно понимал, что из него словно душу хотят вытянуть; не описать боле ощущения — герцога словно проткнуло железным копьём насквозь, и теперь это копьё вытягивают из него медленно и мучительно. Ведьмы, точно ведьмачий дом! От непонимания и ужаса герцог роняет голову, смотря, как ладонь Атсуши, молочно-белая до этого, чернеет на глазах. Вернее, чернела не она сама, а непонятно откуда взявшаяся чёрная гуща, больше похожая на кровь. Чернела, промокала также и белая блуза, пока по спине бежали орды мурашек. В голове звенело, ладонь у рта ослабла — на неё с губ капала не то чёрная гуща, не то кровь, проскальзывая густыми каплями сквозь пальцы и пачкая стол. Его словно лихорадило, вот только по обыкновению бред и жар настигали герцога в постели, нежели в далёком лесу. Вот сейчас, сейчас будет последний вдох, перед тем как пропасть в беспамятство… И прекратилось всё точно так же, как и началось. Стоило почувствовать, как дыхание вернулось в норму, а чужие руки отстали от тела, Рюноскэ, выждав мгновение, оттолкнулся от стола руками и едва выстоял на ногах, неуклюже переступая скамью и не падая только потому, что вовремя упёрся спиной в стену и согнулся в три погибели, заходясь в кашле. Сквозь утихающий звон в ушах он услышал шаги ушедшего, даже убежавшего Накаджимы. В доме вновь воцарилась тишина, и, помимо капающих на пол густых капель со рта, по вкусу напоминавших не сталь крови, а размягчённую дождём кору сгнившего дуба, вокруг не происходило ничего из ряда вон выходящего: по-прежнему щёлкали за стенами птицы, по-прежнему шумела трава под лёгким ветром. К груди липла блуза, когда Рюноскэ попробовал прикоснуться к ней пальцами. Что это за дрянь?.. Казалось, вечность прошла, когда перед глазами вновь появилась чья-то тень, и герцог выпрямился, понимая, что не чувствует никакой боли от ожога или переохлаждения. Что же это было? Когда слух пришёл в норму, до него донеслись обрывки разговора, принадлежавшие парню и, собственно, его отцу, который, видимо, всё это время был где-то неподалёку: — …благодарности от него не жди, — глухо говорил седой. — Ни один человек ещё не возвращался без корыстных помыслов. Тем паче барин. — Я просто захотел помочь, папа, — отвечал Атсуши. — Не век же мне с одними зверьми жить. — Звери чисты, как роса, Атсуши, — седой наверняка укоризненно качает головой. — В них не может быть подлости. — Я просто попробовал. — Я тебя предупреждал. Не сказать, что герцог много понял, но то, что хозяин избы относится к людям со злостью, было ясно как день. Что значило «возвращаться»? Мысль перебил вошедший Атсуши, встряхивавший той самой рукой, которую прижимал к груди гостя и которая теперь была мокрой от воды; он натягивал обратно митенки и обеспокоенно глядел на Рюноскэ. Акутагава хотел было разозлиться, но обратил внимание, как осунулось лицо Атсуши. Встряхнув головой, морок спал — парень стоял перед ним такой, каким предстал при первой встрече на болоте. — Что это… было? — Акутагава хрипит, но больше потому, что с губ всё ещё падает каплями чёрная гуща, неприятно липнущая к зубам, как сажа. — Что ты сделал? — Это… сложно объяснить, — Накаджима, неловко улыбаясь, замялся, потирая шею. — Я чувствовал, что тебе неприятно, но остановиться уже не мог, изви- Рюноскэ, приподняв руки, кладёт их парню на плечи и сжимает на них пальцы, смотря ему прямо в глаза. — Что ты сделал? — повторил герцог ещё раз, чеканя каждое слово, и лесной юноша втянул голову в плечи, нахмурив белые брови. — Твоё нутро было гнилым от старой болезни, как у мёртвого дерева. Ты умирал, — Атсуши сначала смотрел в сторону, а потом, всё-таки посмотрев герцогу в глаза в ответ, отнял его руки от себя лёгким движением и отошёл на шаг назад. — Я не спутаю этот запах ни с чем, поэтому решил помочь. Акутагава не нашёлся, что сказать. Он только с некоторым удивлением, если от услышанного можно удивиться, а не ужаснуться, опустил голову и прикоснулся рукой к мокрому чёрному пятну на своей груди. Запах… разлагающейся древесины? В памяти непроизвольно всплывают моменты, когда и сам Атсуши морщил нос, принюхиваясь к воздуху рядом с «болотным принцем», и его отец, встретившийся Рюноскэ здесь, в избе. Но как они это учуяли? Что это вообще было? Вопросов было столько, что все скучковались на языке и не могли раздельно с него слетать. Это было больше похоже на то, что герцога прокляли и до сих пор держат за дурака. Тыльной стороной ладони юноша утирает рот, глядя на вязкие чёрные пятна с губ на коже. — Как ты… как ты это сделал? — Это долго объяснять. Ты не поймёшь, — Накаджима, хоть и смотрел в глаза, спрятал руки за спину. Акутагава вновь замолк, и в избе воцарилась тишина. Скрипнули половицы, словно кто-то зашёл внутрь, но, окромя них двоих, здесь по-прежнему никого не было; будто невесомый ветер встал на пороге, слушая. — Но не беспокойся, оно покинуло тебя и не должно вернуться. — Кто ты? — задаёт наконец верный вопрос Рюноскэ, стараясь держать лицо. Не то чтобы он сильно переживал за сохранность своей жизни теперь, не чувствуя страха, но дальше тянуть было нельзя. — Кто вы такие? Атсуши лишь поник, нахмурившись, и отвернул голову — вместе с этим движением настежь распахнулась деревянная дверь избы. — Я думаю, что тебе лучше этого не знать. И также думаю, что тебе пора. Уже смеркается, тебе будет трудно возвращаться домой по темноте. Вот как. Перечить герцог не стал. По настоянию молодого хозяина избы он смыл с себя «гниль», как мог, с рук и лица водой из колодца, журавлём клюнувшего воду глубоко из-под земли за избой, и, последний раз взглянув на высокого и седого мужчину, всё это время стоявшего в тени таинственного лесного дома, зашагал по тропе, на которую юноша указал рукой в митенке. — Не переживай, ты выйдешь на знакомую дорогу, — сказал Атсуши на прощание, остановившись у линии зелёной изгороди, будто отделявшей тёплую опушку от грозного леса, — и, знаешь, — на этом моменте Рюноскэ оглянулся, стоя уже в темноте чащи под еловыми лапами, — если захочешь снова встретиться, выйди в лес и свистни вот в это. Акутагава с интересом протянул руку, и на раскрытую ладонь упала маленькая деревянная птичка, тускло разукрашенная, с длинным хвостом с отверстием на конце. Герцог покрутил игрушку в руке, вскинув бровь. — Как ты услышишь её? Лес ведь огромен. — Услышу, вот увидишь, — Атсуши улыбнулся, махнув рукой, мол, иди-иди. И Рюноскэ, кивнув головой, развернулся, зашагав по тропе вперёд. У него, конечно, есть некоторые сомнения, что он может заблудиться, раз места ему незнакомы, но всё-таки он в любом случае сможет выйти на те дороги, по которым ходил далеко не раз. Или, может быть, Рашамон найдёт его по следу… Ветви застилали глаза. Когда вдалеке послышались голоса людей, Рюноскэ понял, что вокруг очень темно. Интересно, как это произошло, если на опушке было светлее светлого? Приближался собачий лай, снуя с юга на север и с запада на восток наперекрёст, пока вдруг из можжевельника не высунулась с шуршанием и хриплым дыханием чёрная и длинная собачья голова — действительно, то был Рашамон, высунувший язык и молча подошедший к хозяину, раскачивая пушистым хвостом. Огонь фонарей ударил по глазам, стоило выйти на широкую тропу; и неподалёку остановилась худая фигурка в сером платье, повернув голову с длинными и чёрными, как смоль, волосами на замеченное движение. Это была Гин — она, держа в руке фонарь, удивлённо вдохнула и с лицом, полным грусти, беспокойства и одновременно облегчения, бросилась к брату в объятия. Рюноскэ не оттолкнул, огладив по спине. — Где же ты был весь день? — Гин, утирая слёзы, подняла глаза и посмотрела в лицо юноши. — Когда Рашамон вернулся из лесу без тебя, каких только мыслей у меня не возникло! Что с тобой случилось? Я так беспокоилась. — Я пропадал весь день? — Рюноскэ невольно… удивился услышанному. Как так? По ощущениям он пробыл в лесу всего несколько часов, а в итоге он ушёл ранним утром и вернулся поздней ночью. Где он был? Люди, разыскивающие пропавшего наследника, начали выходить на звучащие голоса и звать остальных: «Он здесь! Молодой господин здесь! Живой!» Знакомый голос отца не заставил себя долго ждать: старший герцог, пройдя сквозь толпу, как колесница с неуправляемыми лошадьми, со злостью и беспокойствием, замерев на секунду перед сыном и дождавшись, пока дочь отойдёт в сторону, схватил его за плечи, встряхивая и спрашивая, где юноша пропадал и что с ним случилось. Рюноскэ лишь головой покачал и ответил что-то вроде того, что далеко зашёл и задремал на привале, покамест мысли его были совершенно далеко. Из речи отца, сестры и подоспевшей матери он понял, что выпущенный по обыкновению своему из псарни Рашамон как личный пёс Рюноскэ чертил подлесок и чащу полдня и вернулся в вечерних сумерках совершенно один, и после этого люди поместья и сами хозяева бросились на поиски, исходив все угодья вдоль и поперёк, но не обнаружив и следа молодого господина. Ни про болото, ни про дома лесников никто из них ничего не сказал, и юноша, чуя неладное, решил не раскрывать секрета, думая также о том, что он не чувствует того, что после долгой дороги задыхается. Когда всё улеглось, ночью, при свете свечи, герцог отыскал в карманах своей одежды деревянную свистульку в виде тускло разукрашенной птички; за её клюв, кажется, зацепилась чёрная шерстяная нить. Что же в лесу произошло по-настоящему?

***

— Зря ждёшь. Он не вернётся. — Я верю. — Все люди одинаковые, — вздох. — С плохими намерениями к нам лес не пускает, ты же знаешь. — Знаю, но хочу верить в лучшее.

***

Следующим днём герцог не покидал поместья. Отец всё выспрашивал, где запропастилось прошлым вечером его продолжение рода и куда дело фамильное ружьё, мать не находила себе места, боясь теперь, что и на следующей охоте сын может кануть в лету, суетились также немногочисленные слуги. На чёрное пятно на одежде Рюноскэ отмахнулся и сказал, что случайно вляпался в древесную смолу, и больше попросил его не беспокоить, чуть ли не насильно запершись у себя в покоях. Через время, постучавшись украдкой, к нему, как оказалось, пришла Гин, и её единственную Рюноскэ впустил, запирая дверь обратно на засов. Она поинтересовалась, хорошо ли брат себя чувствует и где всё-таки пропадал, если не секрет и если это не какая-нибудь тайная встреча с девушкой из города, но на последнее Акутагава отрицательно качнул головой: «Ты же знаешь, я скорее затеряюсь в чаще, лишь бы ни с кем не говорить, чем уходить в неё, чтобы поговорить с кем-нибудь». И тут Гин поспорить не могла: брат только с ней мог позволить себе проронить больше двух слов в ответ, что уж говорить об остальных? Юноша же украдкой выспросил как бы невзначай, чем занималась сестрица, до того как Рашамон вернулся из угодий без хозяина, и услышал, что очередная гувернантка учила юную леди иностранному языку для заполнения ценных бумаг. Рюноскэ вовсе не воспринимал оскорблением то, что его родители заодно обучают и Гин всему тому, что должен уметь делать он сам; в конце концов, болезный наследник из них двоих именно старший сын, кто знает, в какой момент здоровье может подвести окончательно? «Ты умирал», — пронеслись в голове слова Атсуши. Интересно, кто-нибудь заметил, что болезненный кашель и хрипы у герцога исчезли? А вот наутро, когда забрезжил серенький рассвет, Акутагава снял с крючка свою сухую выходную накидку, набрасывая её на плечи поверх тёмно-красной рубашки с рюшами, и тихо, минуя двери слуг на первом этаже, вышел через чёрный ход в обход шумной псарне, сжимая в кармане деревянную свистульку в виде птички. Единственное, что он оставил в напоминание о себе — короткое письмо, просунутое под дверь в покои младшей сестры:

«Не беспокойся и не теряй меня. Я вернусь ближе к сумеркам, как и в прошлый раз. Пса выпускай, когда зажгутся фонари. Твой брат навеки».

Роща встречала тёплым ветром и свежим воздухом. Вдыхая полной грудью, Рюноскэ впервые чувствовал, даже останавливаясь ради таких мгновений, что может по-настоящему дышать. Он не ощущал жжения в горле и меж рёбер, он не ощущал хрипоты и игл на нёбе, от которых сжимало тисками лёгкие, он ощущал лишь утреннюю прохладу. Поразительно, на самом деле, что великие лекари бились над лекарством от страшной болезни сына герцога всю жизнь, лишь облегчая его участь, а простая народная мудрость от сына лесника помогла в одно мгновение! Право слово, Рюноскэ было легче называть это народной мудростью, чем… чем бы то ни было. Пока Акутагава не спрашивал прямо, утверждать он не хотел. Лучше пускай Атсуши сознается сам, чем Рюноскэ будет себе додумывать что-то из ряда тех самых страшных сказок про лесных ведьм, колдовство которых кружит голову, топит в болоте и отворачивает всех зверей от мест их обитания. Солнце всходило, опаляя золотом укрытые тенью высоких крон тропы, покуда одинокий герцог шёл в сторону густых охотничьих угодий, повторяя свою дорогу днями ранее. Сгущаются еловые лапы, воздух наполняется запахом свежей зелени и смолы, влажной земли. Птицы вокруг заливаются своей трелью, и Рюноскэ невольно поворачивает голову из стороны в сторону словно в надежде кого-то заприметить, но, естественно, никого не видит. Недалеко от валежника, подле которого пришлось замедлить шаг, Акутагава признал место, с которого свернул с ружьём за зверем, которого так и не настиг; зато отсюда, если зайти немного вглубь, должно быть недалеко от топи, в которой он увяз. Вот здесь-то, пожалуй, и можно сделать привал. Деревянная птичка на раскрытой ладони выглядит маленькой и ещё более несуразной, чем казалась раньше, но Рюноскэ, покачав головой, присаживается на древесный сруб посреди небольшой поляны, закинув ногу на ногу. Интересно, Атсуши услышит или это было шуткой? Стоило приложить хвост-свисток игрушки к губам, как из клюва птички раздался тонкий писк. Герцог дунул сильнее, и птичка свистнула чуть громче, но ничего схожего с птичьей трелью не издала; показалось даже, что от такого звука вокруг затихли настоящие птицы. Странно, Рюноскэ полагал, что будет звучать красивее… Юноша отнял игрушку от лица, покрутив в руке ещё раз, пожав плечами, и попробовал посвистеть ещё раз, только на этот раз прикрыв и открыв пальцем птичке клюв. Теперь свист стал прерывистым, более похожим на трели. Вот оно что! Нужно было просто чуть-чуть приложить усилий. Юноша, оглядевшись вокруг и удостоверившись, что его за этим глупым занятием никто не заметит, посадил деревянную птичку на ладонь, пальцами второй руки то быстро, то медленно зажимая свистку выходное отверстие — и соловьиная трель полилась из деревянного свистка, сливаясь с клёкотом настоящих соловьёв на высоких деревьях. Лес понемногу оживал! Рюноскэ не был уверен, что свистеть в свисток, изображая птичье пение, достойное занятие для человека его статуса, но в своих охотничьих угодьях он сам себе хозяин, потому предпочёл прикрыть глаза и раствориться в воцарившемся дыхании утренней чащи. Ветер шептал в листве, лёгкими дуновениями развевая чёрные волосы герцога, касаясь белыми кисточками свисающих прядей бледного лица. Деревянная птичка, сидя на ладони, будто стала живым соловьём, спустившимся с ветки и решившим нежно спеть прямо на руке человека. Чёрные ресницы дрогнули, когда юноша слегка приоткрыл глаза, но от неожиданности вздрогнул и, отшатнувшись назад, выронил свистульку в густую траву: перед ним свисало знакомое лицо с блестящими жёлтыми, как у кошки, глазами. Атсуши, держащийся руками и ногами за ветвь одного из деревьев, бесшумно нависал прямо перед Рюноскэ и вздрогнул сам, как Акутагава его испугался. Пришлось поспешно спуститься, поднимая свисток с земли с виноватой улыбкой. — Извини, я не хотел тебя пугать, — тут же заговорил лесной обитатель, неловко почесав затылок свободной рукой и протягивая на раскрытой ладони другой руки птичку. Ветвь, выпущенная из-под веса парня, грузно взметнулась вверх и осыпала всех на поляне маленькими зелёными листочками. — Здравствуй. Ты ведь звал меня? — Мог бы и окликнуть, раз пришёл, — Рюноскэ, встряхнув головой, встал на ноги, осторожно забирая игрушку пальцами. Стараясь выглядеть спокойным, он скрывал удивление и даже некоторую радость от того, что Атсуши всё-таки пришёл и выдумкой леса не является. Всё такой же: чёрные митенки без пальцев, вьющиеся по верёвке-подтяжке сиреневые вьюнки и немного зелёных листьев в белых, как снег, волосах. Рюноскэ будто попал в детскую сказку, встречаясь с лесным чудом. — Я просто никогда не слышал, чтобы эти свистки звучали именно так, — глаза Накаджимы, обращённые прямо к лицу Акутагавы, сияли золотом полуденного солнца с сиреневой каймой вокруг чёрных узких зрачков. Диво! — Немного заслушался. Я ведь не знал, что ты резко захочешь оглядеться. — Молча нависать над людьми, зацепившись за дерево — вот чего я не знал и точно не ожидал увидеть, — Рюноскэ не злился, по привычке прикрывая ладонью рот. — Но, если честно, я не верил, что ты придёшь. — Ты что, думал, что я тебе солгал? — зрачки Накаджимы слегка расширились, когда он прищурил глаза и нахмурился, отступив на шаг назад. Акутагава окинул его внимательным взглядом с головы до ног и отрицательно покачал головой. — Просто не предполагал, что у тебя настолько тонкий слух. Атсуши, убрав руки за спину и обойдя герцога кругом, снова принюхался по-звериному, как и в прошлый раз, но сегодня морщиться не стал. Что, уже не чувствует «гниль»? Рюноскэ тут же опомнился, обернувшись через плечо и несколько резко протянув к парню руку, отчего тот невольно вздрогнул, удивлённо глянув на руку пришедшего к нему герцога на своём запястье. — Атсуши, — глухо начал Рюноскэ, не спуская взгляда с его лица с широко раскрытыми глазами и лёгким румянцем щёк, — расскажи мне, кто ты такой. Накаджима явно растерялся, подбирая слова, и осторожно отцепил пальцы Акутагавы от своей руки, встав вполоборота и помрачнев, но тем не менее продолжая криво, будто натужно улыбаться. — Я тут живу, — сказал он, не глядя в глаза. — Обыкновенный человек. — Разве? — здесь уже Рюноскэ, продолжая держать одну руку у рта, обошёл парня кругом, негромко шурша травой под каблуками сапог. — Тогда научи меня лечить людей так же, как ты вылечил меня. Здесь Атсуши осёкся. Он нервно усмехнулся, втянув голову в плечи, и отшагнул назад, но Рюноскэ не отставал — сделал шаг вперёд. Юноша из леса только шумно сглотнул, оттянув пальцами ворот своей белой рубахи, и удивительные его кошачьи глаза забегали из стороны в сторону, ища, за что бы зацепиться взглядом. Акутагава ничего не говорил, но и не сходил с места, дожидаясь ответа. Вот только в глазах Накаджимы промелькнула идея. Его зрачки на мгновение сузились до щёлочек, и вдруг он, цепко хватая рукой в чёрной митенке Акутагаву за его запястье, отскочил вбок и потянул за собой. Рюноскэ, естественно, потянуло за ним, и он не ожидал, что Атсуши, в последний раз обернувшись через плечо и хитро сверкнув глазами, побежит вперёд, не отпуская герцога. — Я хочу показать тебе одно место! — только и выкрикнул вьюноша, прежде чем сорваться с места. И Акутагава, не успев ничего спросить и во имя сохранения запаса дыхания замолкнув, вынужденно побежал следом. Пролетали зелёные стены вереска и кровавые пятна бересклета. По голове грубо гладили низкие ветви сумрачного тиса, от воздуха распирало хрупкие рёбра. Рюноскэ плотно сжимал губы, не сбавляя шага и верно следуя за Атсуши, ловко петляющим меж троп и лабиринтов можжевельника и будто забывшим, что Акутагава хоть и является одним из хозяев охотничьих угодий, но рыскать волком среди чащи он не умеет и только чудом успевает пригибаться, чтобы не выколоть каким-нибудь суком себе глаз. Дыхание участилось, и Рюноскэ в ужасе понимает, что сейчас, как и всегда, будет жечь и сжимать горло разгорячённой цепью, и лёгкие будут комкаться, как старый, сухой осиновый лист; он уже было потянулся схватиться за горло рукой… Лес всё не кончался, сливаясь в одно пятно перед глазами с новыми запахами дерева, земли и свежей, живой зелени; кажется, герцог вновь не узнавал мест. И вдруг — яркое небо. Солнце блеснуло в лицо, ослепляя на мгновение, и земля ушла из-под ног. Единственное, что Рюноскэ почувствовал, перед тем как упасть на траву незнакомого склона и покатиться вниз, было то, как Атсуши отпустил его руку. Кажется, парень немного не рассчитал, ведь герцог на полном ходу сбил того с ног, и оба кубарем полетели к подножию холма. Рюноскэ раскрыл глаза и очнулся только тогда, когда наконец перестал лететь и упёрся руками и коленями в твёрдую землю. Точно под ним, съехав спиной по невысокой зелени, лежал, вцепившись пальцами в траву, Атсуши. Оба смотрели друг на друга удивлёнными глазами, пока Накаджима не стушевался и не запылал лицом, а Рюноскэ, откашлявшись, не отпрянул, оттолкнувшись руками от земли и перевернувшись на спину, вперив взгляд вперёд и дыша полной грудью. Чистое, голубое небо с облачной периной, отбрасывающей ленивые тени на холмы, мерно и спокойно плыло перед глазами. Накаджима, шурша травой, сел рядом, отряхнув белую голову, и стал стыдливо растирать щёки, жмуря глаза; но Акутагава, оказалось, вовсе не смотрел на парня — он смотрел на небо, раскинув руки в стороны и дыша полной грудью. Атсуши не решился нарушить молчание, наблюдая за тем, как с таким же пустым взглядом Рюноскэ приподнялся на руке, приложив одну к груди — его плечи несильно вздымались от его вдохов-выдохов. А затем герцог вскинул голову, по-прежнему смотря куда-то сквозь Атсуши. — Я… не чувствую, что задыхаюсь, — как-то отрешённо и с лёгкой хрипотцой от долгого бега произнёс он, сжимая руку на груди. Вздохнув ещё раз и помолчав, он резко перевёл взгляд на Накаджиму и… улыбнулся уголком губ? — Атсуши, я не чувствую, что я задыхаюсь. — Я знаю, — Атсуши, сложив руки на ногах, сложенных лотосом, улыбнулся. — Я для этого и старался. — Как ты это сделал? — Рюноскэ двинулся вперёд, упёршись рукой в землю. — Что за метод лечения? — Если быть честным, это не совсем… метод, — Накаджима пожал плечами. — Меня этому отец научил. — Что ты использовал? — герцог наконец сел, согнув одну ногу в колене. — Какое-то местное растение? Ягода? — но Атсуши лишь отрицательно качает головой. — Сбор трав? Какое-то движение? Что? — Я уже говорил, что ты не поймёшь, — Накаджима наморщил нос, отмахнувшись и вытянув ноги, упираясь руками теперь в траву позади себя. — Хорошо. Тогда объясни мне, кто ты такой, и я, может, пойму, — в отличие от Атсуши, смотрящего высоко в небо под сенью склонившихся над холмом тисов, Рюноскэ не сводил с юноши взгляда, внимательно следя за малейшим изменением его настроя. Накаджима ни разу не разозлился за всё это время, лишь мрачнел, грустнел или терялся; вот и в этот раз Атсуши, закусив губу, промолчал. — Мне нравится это место, — начал он совершенно про другое. — Я люблю приходить сюда, когда мне одиноко. Что ж. Раз не хочет говорить, настаивать дальше бесполезно. — А что это за место, к слову? — Рюноскэ наконец позволил себе оглядеться, понимая, что что-то такой холмистой местности он не припомнит, что странно. — Я рос в этих охотничьих угодьях с детства, но этих холмов не помню. — Ты просто не умеешь искать такие места, — Накаджима улыбнулся, склонив голову к плечу. — Ты ищешь добычу, смотришь только под ноги, а нужно по сторонам смотреть. — Один раз уже засмотрелся по сторонам. Как итог — потерял ружьё в болоте. — …И запоминать только хорошие моменты. Ветер гулял в траве. Никто из юношей не решался заговорить первым. Атсуши смотрел в голубое небо, улёгшись на траву и заложив руки под голову, Рюноскэ сидел рядом, сложив руку на согнутое колено и смотря вперёд — на раскинувшуюся перед ним неизвестную долину с ручьём в глубине. В голове царило полное умиротворение, хотя непонимание от нового места в исхоженных, казалось бы, вдоль и поперёк угодьях всё ещё копошилось внутри. Разум подсказывал, что это что-то неладное, нечистое, но сердце вторило — если тебе ничего не угрожает, значит, никакие это не тёмные силы, а вполне себе светлые. Интересно, существуют ли добрые ведьмы, белые? Акутагава мельком глянул на Накаджиму. — Я должен тебе кое в чём признаться, — герцог по привычке накрывает рукой рот, и лесной житель тотчас посмотрел на него с вопросительным выражением лица. — Оставлять подранков не к чести охотников, а я, угодив в болото, оставил. Не встречал ли ты подстреленного русака? Атсуши сдвинул к переносице белые брови, тут же сев на траве. — Так и знал, что это был ты, — парень наморщил нос, отвернувшись и цыкнув. — Вот и правильно, что твоё стреляло в топях потонуло. — Ты слышал выстрел? — Я нашёл это несчастное животное или, как ты выразился, подранка в ночь, когда мы с тобой распрощались, и отец помог его вылечить. Через пару деньков побежит восвояси к своей семье. — У него была семья? — Рюноскэ невольно вскинул куцую бровь. — Конечно! — Атсуши резко повернулся к герцогу, смотря прямо в глаза. — Его зайчиха вот-вот должна родить зайчат, и он бежал как раз к ней. — Как ты… это узнал? — Он мне и рассказал. Я сначала вовсе не хотел приходить к тебе после такого, но подумал, что тогда ты посчитаешь меня лжецом. Все вы, люди, такие, — парень вздохнул, перестав хмуриться. — А потом услышал, как ты меня зовёшь на следующий день, и молча подкрался. — То есть испугал ты меня нарочно? — Мм… Возможно, — Атсуши на секунду посмотрел в сторону, пожав плечами, и снова лёг на спину, сложив руки на животе. — Вот скажи, какой толк был бы от того, что ты бы пристрелил того зайца? Неужели ты голодаешь или мёрзнешь? — Нет, просто крольчатина нынче ценится, — Рюноскэ по привычке пытается прочистить горло, но в нём не першит. — Да и отец похвалил бы меня. — Разве твой отец не может гордиться другими твоими поступками? — Какими? — Акутагава закатил глаза, согнув в коленях уже обе ноги и сложив на них локтями руки, упёршись в предплечья лицом. — Наследник из меня неважный, слабый, потому что я родился больным. А больше от меня ничего и не нужно. — Но ты ведь теперь не болен. — И как же я это объясню своим родителям? — Рюноскэ хмыкнул. — Здравствуйте, отец и мать, поклон вам в ноги, я излечён неведомой силой из леса? Атсуши пожал плечами. Действительно, звучит странно. — Вот и я про то. Подумают, что я слаб не только телом, но и головой. — Ох уж эти людские сложности, — Атсуши невольно усмехнулся, а затем медленно встал, отряхнув штаны от травы. Глубоко вдохнув грудью и на мгновение подставив лицо солнцу, он обернулся на герцога и посмотрел на него строго: — Если хочешь, чтобы лес перестал тебя путать, тебе нужно перед ним извиниться. — Как? — Акутагава склонил голову к плечу, не спуская с нового друга глаз. — Смотри, — Накаджима снял с кистей митенки, бросив их на траву под ноги, а затем строгий взгляд сменился на задорный прищур: — Тебе всё равно никто не поверит. Повернувшись спиной к солнцу, юноша начал что-то изображать на пальцах: ребром ладони к ребру тыльной стороны другой кисти, большой палец одной руки прижал, указательный согнул кольцом, три оставшиеся вытянул; на второй руке он совсем немного сгибает на последних фалангах вытянутые указательный и средний пальцы, большой опуская, а два оставшихся прижав кольцом к ладони. Осмотрев свои руки в непонятном жесте, Атсуши приподнимает их к своему лицу, что-то совсем неслышно нашёптывая, а затем встаёт к солнцу боком, позволяя свету столкнуться со своими руками — и на траве оказывается тень зайца: характерные уши, мордочка, передние и задние лапы. Рюноскэ невольно засмотрелся на причудливую игру теней, даже не догадываясь, что из рук можно сложить такие сложные фигуры, но вдруг он слышит, как спокойные до этого кроны зашелестели в ветре. Многословным герцог никогда не был, потому лишь озадаченно поглядел на Атсуши, заметив, как неестественно светятся янтарным его кошачьи глаза, и встал, переведя взгляд на древесную гряду вверху холма. Происходит что-то неладное. Герцог хмурит куцые брови, отступая на шаг и отведя руку к охотничьему ножу на ремне. Лес тихо шумит. Взлетело несколько мелких птиц, чёрными точками очертив в небе круг и пропав восвояси, и Рюноскэ ожидает чего-то неведомого, как вдруг на краю холма появляются… бурые ушастые головы. Около пятёрки зайцев, и ещё несколько появляются то тут, то там, выглядывая из-под кустов и показываясь из-за древесных холмов. Тенью на траве продолжает плясать тень зайца, показываемая Атсуши, пока тот улыбается. Он… призвал диких зверей? — Как это… возможно? — полушёпотом спрашивает Рюноскэ в воздух, не смотря на парня и решительно не понимая происходящего. Ответа, естественно, не следует. Накаджима наконец ставит руки в боки, будто чего-то ждёт, не сводя с деревьев взгляда, как вдруг из леса, прихрамывая и оглядываясь, выходит один из лесных жителей. Заяц шевельнул ушами, встав в стойку и принюхавшись, подёргав носом, а затем, будто заметив Атсуши, опустился на передние и осторожно запрыгал вперёд, останавливаясь буквально в шаге. Одна из его задних лап немного кривит от, вестимо, недавней травмы, и Накаджима опускается на колено, медленно протянув ко зверю руку. Трусливый и жутко дёрганый обычно заяц даёт себя огладить по голове, как домашняя кошка. — Здравствуй, дружок, — начинает со зверем разговор Атсуши, пока косой с любопытством обнюхивает его пальцы. — Как твоя лапа? Уже лучше? А как твои зайчата? «Он… разговаривает с зайцем? Нет, он понимает зайца?» — Целых пять? Ты настоящий герой! — Накаджима улыбчиво щурится, убрав одну руку в карман штанов и достав оттуда тонкую ветвь ягод с листьями, но отдавая не зайцу, который уже потянулся к угощению, а Акутагаве. — Позволь моему другу угостить тебя? У косых взгляд обычно не выражает ничего — зрачки в разные стороны, шерсть жёсткая, когти задних лап больно рвут кожу, если поднять его недобитым. А этот… Этот смотрит осознанно. Рюноскэ не понимает, как это может быть, но он почему-то не сомневается в том, что это — тот самый заяц, по которому он промахнулся несколько дней назад. Герцог, с неуверенностью взглянув на Атсуши и встретив в ответ лишь кивок, осторожно опускается на колено, приняв ягодную веточку и протягивая лесному жителю. Ушастый смотрит с опаской, наклонив голову вбок, но ушей не прижимает, вскорости сделав к герцогу шаг. Заяц будто узнаёт в юноше стрелка, но в то же время уверен, что рядом с Накаджимой ему нечего опасаться, и подходит совсем близко, обнюхав бледную руку с тонкими пальцами и взяв с них ягодную ветвь. Зверь забавно шевелит мордой, жуя угощение и сидя совершенно близко. Рюноскэ снова посматривает на Атсуши, и юноша делает рукой в воздухе жест оглаживания. Акутагава доселе не гладил диких зайцев живыми, чтобы те не вырывались из силка, потому ему непривычно касаться заячьей головы, но зверь не уходит, лишь отводит назад длинные уши. Рюноскэ осторожно оглаживает пушистую русачью голову по ушам и вдоль спины раз, второй, и немного хрипло вздыхает. — Я… не совсем уверен, понимаешь ты или нет, — заяц не меняется в выражении морды, если он вообще способен на такое, — но прости, я не знал, что у тебя… семья. Зверь дожевал ветвь с листьями, замер и в любопытстве встал в стойку, смотря охотнику прямо в глаза. Акутагава поклясться готов, что если бы он умел читать мысли животных, он бы прочёл насмешку в тёмных заячьих глазах, мол, что, без ружья уже ничего не можешь, когда мой хранитель здесь? Хранитель… Точно. Рюноскэ бросил взгляд на вставшего на ноги Атсуши, глядящего в сторону остальных лесных зверей. Заяц шевельнул носом, а затем развернулся и бодрыми, уже не хромающими скачками направился вверх по склону. — Лёгких троп вам и быстрых лап! — прокричал Атсуши, приложив руки горном ко рту, и зайцы, услышав команду, один за одним скрылись в лесу обратно. Лишь один, стреляный, обернулся напоследок, прежде чем удрать. Рюноскэ медленно встал, не спуская с деревьев взгляда. — Хорошо, что он так быстро оклемался. Отец боялся, что он останется хромым. — Даже не знаю, что сказать, — Акутагава откашлялся, прикрывая ладонью рот. — Стоит ли говорить, что я удивлён? — Это лучше, чем обвинять в колдовстве, — Накаджима отмахнулся, при этом не поворачиваясь к герцогу лицом и поднимая с травы митенки. Это можно считать за признание? О ведьмах и ведьмаках ходит лишь дурная слава — они насылают порчи и болезни, неурожай и непогоду, могут проклясть или даже послужить твоей скорой кончине. А что же тут? Живёт в глуши вместе с отцом, лечит людей и животных, умеет их призывать. Ничего ужасающего. Конечно, Рюноскэ уже понял, что Атсуши — не просто лесник, как и его родитель. Но покамест герцог не только не пострадал с ним, но и наоборот — излечился от недуга и увидел лишь волшебство. Как бы спросить, чтобы Накаджима не чувствовал себя в опасности рядом с человеком… — Что ещё умеешь? — Я-то? — Атсуши растерянно поглядел на Рюноскэ, неловко усмехнувшись и тут же отведя взгляд, почесав затылок. — Не так уж много, на самом деле, папенька знает гораздо больше… Но кое-что могу. Показать? Акутагава молча кивает. У Накаджимы просто ослепительная улыбка с его маленькими клыками, как у кошки. Если в нём и есть что-то от ведьмы, то Рюноскэ ни капли не страшно. Юноша с белыми волосами снова сделал руками жест, одну из рук подложив под другую, нижнюю сложив «собачьей мордой», а на второй растопырив пальцы и приложив её к «морде» тыльной стороной вверх. Столкнувшись с солнечным светом, на траве вновь заплясала звериная тень, и на этот раз Рюноскэ чётко узнал оленя. Вновь задул ветер, раскачивая самые высокие ветви, и двумя длинными, изящными прыжками из леса выскочили самые настоящие олени — высокие, статные, благородные, с ветвистыми острыми рогами, белыми хвостами и белыми раздавшимися грудинами. Копытные в два прыжка оказались подле вызвавшего их Хранителя, и один из них, что поменьше, после того как Атсуши огладил его по острой морде, сложил сначала передние ноги, потом — задние, улёгшись на траву. Накаджима легко перешагнул через него, потрепав по шее, и тот тут же встал. Второй олень по-прежнему стоял, качая головой и дёргая ушами. Акутагава невольно сглотнул, глядя на эти рога. Кони рядом не стояли… — Погладь его, — Накаджима улыбается, покуда его олень настоящей рысью закружил вокруг. — И попроси разрешения! — Разве он меня поймёт? — герцог бросил недоверчивый взгляд на Хранителя, и тот засмеялся. — Заяц же понял! «Действительно, я же понял, что заяц понял», — Рюноскэ сам покачал головой, в сомнении вытянув бледную ладонь к оленьему носу, опасаясь укуса, но благородный зверь стоял, высоко подняв голову, словно этот поступок ниже его кровей. Его шерсть была мягкой и тёплой, не такой, как у чучел их голов на стенах. Поразительно… Вот была бы жизнь, если бы господа разъезжали не на лошадях, а на благородных лесных оленях! Оставалось лишь надеяться, что не будет той жизни, в которых герцога считают слабоумным за разговоры с дикими зверьми. — Я, кхм, конечно, не ваш Хранитель, — вполголоса говорит Рюноскэ, чувствуя себя неловко, ведь до этого он разговаривал командами только со знающей их собакой, — но, чтобы ты знал, в конных разъездах толк понимаю. Олень дёрнул ухом. Акутагава уже было подумал, что сказанное на зверя не возымело ни малейшего влияния, но копытное, всхрапнув, медленно опустилось на передние копыта, разрешая сесть себе на спину. Без сёдел и упряжи несколько непривычно, и Рюноскэ перешагивает через зверя, как вдруг тот поднимается без ожидания и топает передним копытом — Акутагава еле успел схватиться за мощную шею. Олень Накаджимы подбежал ближе, и рука Атсуши, неожиданно взяв руку Рюноскэ, перетянула её повыше, к ушам. — Лучше вот здесь, — Рюноскэ молча кивнул. — Готов? — Не думаю, что для поездки на диком звере я когда-нибудь в принципе буду готов. — Тогда вперёд! — Атсуши огладил своего «скакуна» по шее, и тот рванул вперёд, а за ним и рогатый «скакун» Рюноскэ, понеся его в неизвестную герцогу даль. Он уже смирился, что рядом с лесным юношей охотничьи угодья становились… немного иными. Олени мчались вперёд, словно не касаясь копытами земли, воздух звенел вокруг. Не то чтобы Рюноскэ боялся, но на конюшенных меринах-то особо не покатаешься без поводьев, а тут — дикий зверь с неизвестным характером и опасным оружием на своей голове. Высокие ветви едва не касаются голов, и герцог пригибается, крепче сжимая пальцы; у лошадей хотя бы грива есть, а тут — шерсть! За рога не удержишься — вряд ли зверю будет удобно, врежется ещё во что-нибудь впереди или вовсе скинет с себя. Нет, на полном скаку без седёл и поводьев Акутагава определённо не чувствует себя уверенно, потому жмурится, совсем изредка посматривая вокруг. — Доверься ему! — раздаётся голос в стороне, и Рюноскэ глянул одним глазом на Атсуши — тот вовсе едет с прямой спиной и держится одной рукой за оленью шею, не чувствуя стеснения. «Если бы мой отец или я хоть раз доверились дикому зверю, наверняка бы остались без пальцев или рук», — проносится в голове, но выбора не остаётся. Накаджима ещё ни разу — со всеми его странностями! — не подвёл, хотя наверняка мог бы, и Акутагава, глубоко вдохнув грудью, понемногу распрямляется, с опаской оглядевшись вокруг, как бы никакой веткой глаз не выкололо. Олени скачут по зелёной лощине, и деревья сверху оставляют длинную голубую полосу, словно небесную реку. Это… действительно завораживает. На охоте особо не присматриваешься к окружению. Рюноскэ невольно ловит себя на мысли, что об этой поездке на диком звере никто из родни знать не должен. Атсуши, поймав наконец на себе взгляд серых глаз, широко улыбается и отпускает вторую руку, складывая из неё самый обыкновенный жест птицы, заскользивший тенью против солнца по земле, и лес словно вздохнул, встрепенувшись. Высоко в небо взвились целые стаи разномастных птиц, и Акутагава невольно забывает обо всех своих опасениях, выпрямившись и глядя вверх — соколы, кречеты, лесные вороны и другие мелкие птицы расчёрчивают голубизну высоты, крича и гаркая в совершенном ликовании теплу и летнему времени, вовсе не так, как они обеспокоенно мечутся после оглушающих выстрелов. Рядом с оленьей головой откуда-то сбоку вынырнула сойка, блеснув оперением на солнечных бликах, быстро затрепетала маленькими крыльями и оказалась подле плеча Атсуши, что-то радостно зачирикав ему на ухо, совсем как ручная. Седовласый юноша улыбается, щуря жёлтые глаза, и птица забирает один из зелёных листков, запутавшийся в длинной свисающей его пряди с чёрной полосой, улетая. Взгляд жёлтых глаз встречается во взглядом серых. Рюноскэ чувствует, как в груди становится тепло. Странное чувство, у него такого раньше никогда не было, только боль или колющий жар. От этого герцог хмурится и прикладывает ладонь к груди чуть ниже ключиц, не думая о том, что, вообще-то, нужно держаться. За двумя оленями, как потом Рюноскэ заметил, скакали и их оленихи с оленятами. «Скакуны», перемахнув через ручей, остановились на зелёном пригорке, и их стадо встало ниже, дёргая ушами от ветра. Тот, что был под герцогом, топнул копытом и опустился на передние конечности, разрешая — намекая — слезть, и юноша осторожно ступает на траву, глубоко вдыхая свежий лесной воздух. Нет огня в рёбрах, заставляющего сгибаться в три погибели и пытаться выкашлять кровавые куски лёгкого. Рюноскэ в задумчивости оглаживает оленя по тёплой шее, наблюдая, как небо постепенно рыжеет в закатных лучах. А вот Атсуши не слез, и олень под ним обеспокоенно дёрнулся с места, подходя к герцогу. — Темнеет. Нужно возвращаться, — говорит Накаджима, протягивая Акутагаве руку в митенке. Рюноскэ мельком, перед тем как взять Хранителя за руку, глянул на его лицо, и оно показалось герцогу немного беспокойным. Акутагаву рывком приподнимают, и тот усаживается аккурат за Накаджимой. — Держись крепче! Рюноскэ решает пока не задавать вопросов. Неужели сумерки являются причиной потери спокойствия? Олень, казалось бы, тонконогое и изящное животное, без каких-либо усилий выдерживает двух юношей, ни капли не сбавив ходу, и вот уже вновь пересекается знакомая долина, и вот уже рябит перед глазами знакомой тёмной зеленью лес, пока зверь, перескочив можжевельник, не оказывается на знакомой поляне — той самой, на которой герцог остановился утром, чтобы позвать нового лесного друга. Олень опустился на передние копыта, и оба наездника легко соскочили на ноги; Атсуши огладил «скакуна» по голове, что-то нашептав ему на ухо, и тот, словно понимая человеческую речь, развернулся и также легко упрыгал обратно, к своему стаду. Лес по-прежнему светел, лишь лёгкая рыжина небес окрасила верхушки деревьев. — Иди по тропе вперёд и никуда не сворачивай, хорошо? — Атсуши указал в сторону — аккурат ту, с которой Рюноскэ сюда и пришёл с первыми лучами солнца. — К чему такая спешка? — Акутагава, по привычке прикрыв ладонью рот, вскинул куцую бровь. — Что-то должно произойти? — Я… ну, не знаю, как объяснить, — Накаджима замялся, словно должен был рассказать что-то, о чём должен был скрывать. — Просто уже поздно. Когда ты вернёшься домой, будет совсем темно. Рюноскэ невольно вспоминает события прошедших дней, когда он вышел со светлой вечерней поляны с домом Атсуши в совершенную темноту охотничьих угодий. Чёрт, он обещал сестре вернуться к сумеркам! Время здесь, получается, течёт по-другому? — Если захочешь встретиться снова, только свистни, — немного нервно продолжил Атсуши, сцепив за спиной руки и не смотря в глаза. Похоже, это он куда-то торопится, а не что-то должно произойти. — Птичка, да, в неё. Акутагава молча кивает. Отец снова поднимет слуг на уши, но уже всё равно ничего не изменить. Снова выслушивать указания… Герцог проходит в стороны тропы, оборачиваясь в самый последний момент, и убирает ладонь от лица, улыбнувшись уголком губ. — Спасибо за сегодняшний день, в события которого мне никто не поверит, — голосом с хрипотцой говорит Рюноскэ, и от услышанного Атсуши словно засиял. Он продолжал стоять на поляне, наблюдая, как новый знакомый с дворянского гнезда уходит прочь, и лишь после того, как перестал слышать шорох листвы и травы под каблуками обуви, лесник рванул в лес. Акутагава едва не испугался, когда увидел, что на тропе спустя какое-то время светятся два звериных глаза. Сперва показалось, что это волк, но потом выяснилось, что то на дороге лежал Рашамон, сложивший голову на лапы и двинувшийся с места лишь тогда, когда хозяин показался в поле зрения. Пёс тихо заскулил и, закачав мохнатым хвостом, подошёл под хозяйскую руку, ластясь гладкой чёрной головой. Хм… Обычно Рашамон оставался на одном месте только в тех случаях, когда терял след, а командой было служило преследование, а не поиск. Как так вышло? Уже второй раз кряду. Огонь одного из разыскивающих конюхов ударил прямо в лицо, и Рюноскэ зажмурился, несколько отодвинув голову назад, когда слуга с испугом отскочил назад и, поглядев на юного господина, крикнул куда-то в сторону: «Он здесь!» Заискрились поисковые огни кругом в темноте, сбегаясь ближе, но на этот раз Акутагава ждать не стал, продвинувшись вперёд и сухо отвечая на вопросы прислуги, в порядке ли он и что произошло — не произошло абсолютно ничего и да, он в полном порядке. Гин, вновь обеспокоенная, но уже не плачущая, стояла у входа в поместье, как и его родители. — Где ты пропадал на этот раз?! — отец спрашивал в гневе, стоя на ступенях, покуда Рюноскэ, указав псу в сторону псарни, остановился перед ним, держа одну из рук за спиной, а второй прикрывая рот. — Искал своё ружьё, — спокойно отвечает юноша, поглядывая на Гин — та не спускает с него взгляда. — Как видишь, не нашёл. — Весь день? — мужчина хмурился. — Когда ты займёшь моё место, такие пропажи тебе будут непозволительны. — Но я пока не занял твоего места, — Рюноскэ для правдоподобности кашляет. — И вы сами прекрасно знаете, что в роще мне становится легче дышать. — У тебя снова обострение? — тут уже вперёд вышла мать, не давая отцу вставить слова. — Вызвать лекаря из города? — Нет, матушка, не стоит, — Акутагава несколько смягчился. — Я провёл много времени в лесу, мне уже лучше. Юноша всё ждал, что отец выпалит, что сын обещал вернуться к сумеркам, но никто из родителей и словом про это не обмолвился — значит, Гин ничего им не сказала о письме, хоть и беспокоилась. Сестрица не подводит в сокрытии тайн. Она, переодетая в ночное платье после ужина, вновь зашла к нему перед сном, скромно постучавшись и получив тихое разрешение войти. — Ты обещал, — негромко произнесла она, хмуря тонкие тёмные брови, и дальнейшее в разъяснении не нуждалось. — Что происходит? Рюноскэ помолчал, а затем устало откинулся на спинку стула, потирая переносицу. — Моё ружьё утонуло в болоте, — также негромко ответил юноша, пока сестра присела на подлокотник рядом. — Я пытался его достать, но тщетно. — Весь день? — Гин склонила голову к плечу. — Нет… Просто не сказал отцу, что моё ружьё утонуло, до того как я ранил зайца на охоте. Ты знаешь, как он относится к тому, как люди оставляют подранков, — Рюноскэ глянул Гин прямо в глаза снизу вверх. — Я искал хотя бы тушку, но не нашёл абсолютно ничего. — Позвал бы Рашамона с собой. — Будто ты не знаешь, что тихо они не умеют. Всех бы перебудили. — Ладно, твоя взяла, — Гин, вздохнув, посмотрела в тёмное окно. — Спокойной ночи. — И тебе приятных снов без ведьм, — девушка зашагала к двери, остановившись, перед тем как раскрыть её и выйти в свои покои. — И, если захочешь что-нибудь рассказать мне, я всегда выслушаю. Ты же знаешь, я не сдам. Какая проницательная юная леди!

***

— Пап, ты просто не представляешь, что сегодня было! — парень со смехом взобрался под крышу изнутри избы на свою постель, свесив руку в щель к комнате. — Он снова приходил, представляешь? — Знаю, — недовольное ворчание. — И как только лес его пустил, ума не приложу… — Откуда знаешь? — из верхней темноты сверкнули два жёлтых глаза. — Неужели новое знакомство настолько вскружило тебе голову, что ты забыл, что я вижу и слышу всё, что здесь происходит? — Ах, совсем вылетело из головы! — парень снова усмехнулся и лёг обратно, перестав показываться. — Надеюсь, он придёт снова. — Надеюсь, что нет. Ты ничего ему о себе лишнего не рассказывал? Последовала пауза. — Не-ет…

***

На следующее утро Рюноскэ решил не плошать. Он позаимствовал ружьё у отца, оставив записку о том, что нашёл след косуль; сестре же юноша отписался, чтобы не беспокоилась о нём и сегодня — он вернётся, но до сумерек уже не обещает. Ружья он даже не заряжал, зайдя достаточно далеко и припрятав оружие под приметным бревном, а сам бодрым шагом зашагал вперёд. Сегодняшнее утро не отличалось хорошей погодой, и небо серело — предусмотрительно было взять с собой плащ с высоким воротом на случай дождя. К чему ждать ещё один день? Всё равно Рюноскэ не горел желанием погружаться в рутину, когда появилась альтернатива. Он не стал доходить до какого-то определённого места, он достал деревянную птичку прямо на тропе, стоило пересечь рощу, и осторожно задул в неё соловьиной трелью, опустив ресницы и смотря только под ноги. Птицы перекликались вокруг, словно приветствуя юношу, и тот резко остановился только тогда, когда спереди послышался шорох и взгляду предстали чьи-то спрыгнувшие сверху ноги в чёрной истоптанной обуви. Акутагава, убирая птичку от лица, поднимает голову, улыбнувшись. Накаджима, заложив руки за спину и качаясь с пятки на носок, улыбался. Его глаза, как Рюноскэ заострил внимание, казались в пасмурную погоду более сиреневыми, чем обычно, и фиолетовые вьюнки, обвивающие его пояс, казались темнее и скромнее обычного, предчувствуя ненастье. У Атсуши невероятно красивые глаза. — Доброго утра, — седовласый махнул рукой в приветственном жесте. — Как тебе спалось? Вижу, ты сегодня с другом. — Я- что? — Рюноскэ уже хотел было улыбнуться в ответ, но от услышанного на затылке волосы дыбом встали — герцог резко обернулся через плечо, инстинктивно стараясь закрыть собой Атсуши, которого никто не должен видеть, и увидел… свою собаку. Рашамон шёл издалека, высоко поднимая тонкие лапы и свесив язык, а затем подбежал к хозяину и встал подле ног, задрав длинную морду и будто спрашивая: «Куда идём сегодня?» — Тебя что, не закрыли вчера? — Твой? — Атсуши не спускал взгляда с Рашамона и, кажется, ни капли его не опасался. Акутагава просто привык, что от большой чёрной собаки с капающей с пасти кровью и пеной от перевозбуждения и охоты люди держатся в стороне, но было бы странно, если бы обыкновенного борзого побаивался Хранитель Леса, спокойно умеющий разговаривать со зверьми и наверняка с волками. — Его зовут Рашамон, — Рюноскэ вздохнул, качая головой и прикрыв глаза рукой. Атсуши тем временем опустился на колено, огладив высокого пса по голове, и тот сел, протягивая лапу «поздороваться». — И я понятия не имею, зачем он за мной увязался. — Какой очаровательный. Здравствуй, дружок, — Накаджима пожимает протянутую лапу и чешет пса за мягким ухом. — Хотел провести время с хозяином, а он тебя прогоняет, да, Рашамон? Какой злой хозяин! — Не балуй его, — Акутагава понимает, что предупреждает об этом поздно, ведь разомлевший от общения с кем-то его понимающим пёс лёг и перевернулся животом кверху — какое доверие, вы просто поглядите на этого подлизу! — И не думал. Он просто рад тебя видеть. Да, большая и грозная собака? — Атсуши чешет собаку под лапами, и чёрный хвост размахивает кругом травинки и землю. — Похоже, он больше рад видеть тебя, нежели меня, — Рюноскэ спрятал руки под плащ, снисходительно поглядев на собаку — борзой так ласково вёл себя только с ним и с его сестрой. Мать собак не жаловала, а отец не позволял псам так делать при нём — только охота, потому и не одобрял, когда старший сын своего пса «разбаловал». В принципе, отец так и к обоим своим детям относился, особенно к болезненному сыну, который мог не оправдать надежд достойного наследника из-за своей физической слабости. — Возвращайся домой, Рашамон, — произносит Акутагава, и пёс, замерев, переворачивается на спину, с тоской поглядев тёмными глазами своему человеку в лицо. — Место. Иди на место. — Не думаю, что он хочет, — Атсуши, встав с колена и усмехнувшись, потрепал пса по голове, когда тот сел. — Здесь никто не спрашивает, чего он хочет, — Рюноскэ непреклонен. — Рашамон, место. Возвращайся домой. Пёс, переминаясь с лапы на лапу, поскуливает, а затем и вовсе касается подушечкой края хозяйского плаща. Акутагава в удивлении приподнял одну из рук. — Нет, даже не проси меня, я не возьму тебя с собой! — Рюноскэ хмурится. — Он настаивает, — Накаджима по-прежнему улыбается. — А я настаиваю на обратном. Домой, Рашамон! У пса поразительно блестящие глаза. Акутагава, прищурившись, скрестил руки на груди и отвернулся, наморщив нос. — Ну-ну, ещё заплачь. Если сейчас же не повернёшься обратно — я перестану брать тебя с собой. — Какой ты жестокий! — Накаджима покачал головой, разминая пальцы. — Так и быть, помогу, — юноша негромко свистнул, обращая внимание пса на себя, и аккуратно взял его голову в свои руки, огладив по мягким щекам. Сиреневые глаза парня внимательно глядят в тёмные собачьи глаза напротив. — Твой друг хочет, чтобы ты вернулся домой. Пожалуйста, сделай это. Он будет тебе очень благодарен. Прикоснувшись лбом к собачьему лбу, парень ненадолго замолкает, а затем отпускает голову собаки из своих рук. Пёс поглядел на Рюноскэ, склонив голову к плечу, а затем встал и резво посеменил обратной дорогой, оглянувшись несколько раз, но не в надежде, что его отзовут, а проверяя, всё ли в порядке с его человеком. Когда собака скрылась, Акутагава расслабленно выдохнул и поставил руку вбок. — Впервые я повторяю ему команды по несколько раз. — Не переживай. Рядом со мной они все такие, — Атсуши отмахнулся. — Как думаешь, хотят ли живые души уходить от тех, кто впервые за всю жизнь их понимает? Это было сказано о животных. Акутагава же несколько призадумался. Они брели по лесной тропе, и Накаджима звонко рассказывал о том, как дела у некоторых зверей в лесу и как лес чувствует себя в целом, как он не любит начало охот и всеми силами пытается запутать охотников и помочь животным. Рюноскэ, слушая и шагая рядом, не перебивал, пока вдруг Атсуши не замолк, а Акутагава не спросил: — Скажи мне, время здесь идёт по-другому, верно? Накаджима замялся, выглядя смущённым и напуганным одновременно. Он почесал затылок, хмуря белые брови, и отвернул голову. — Ты… правильно заметил. Не знаю, как тебе объяснить это, но… — Не нужно объяснять, — Рюноскэ медленно махнул рукой, приложив её к своему рту. — Просто подтверди. — Время здесь течёт по-иному, ты прав. — Здесь — это где? — герцог не спускает глаз с Атсуши, и тот, мельком глядя Акутагаве в лицо, старается не пересекаться с ним взглядом. — Мне нужно знать границы. — Их нет, — Накаджима пожал плечами. — Они появляются вокруг нас с отцом. Если мы не захотим, никто посторонний нас не увидит, а мы их — да. Ещё лес помогает, он чувствует людские души тоньше нас. Это сложно, люди не понимают, потому и объяснять невозможно. Мы пытались, поверь. — То есть, меня ты хочешь видеть? Атсуши замолк. Рюноскэ показалось, что лицо юноши покраснело, и тот неловко сцепил пальцы рук, остановившись и покачнувшись с пятки на носок. Герцог остановился тоже, выглядя спокойным и держа лицо неизменным. Теперь он понимает, почему Рашамон в прошлые разы просто-напросто терял его след, а слуги не находили — герцог уходил в… совершенно другой лес. — Понимаешь, — Накаджима глубоко вздохнул, прежде чем начать говорить, — среди людей очень редко встречаются те, кому мы с отцом… Кому я могу по-настоящему доверять. — Откуда такая уверенность? — Рюноскэ прищурил серые глаза, приблизившись к Атсуши и нависая над ним тенью. — Ты умеешь читать мысли? — Нет, этого даже отец не умеет, — Накаджима прячет взгляд, отступив на шаг. — Но лес чувствует, что ты не навредишь мне, отцу или животным. По крайней мере, больше не навредишь. Рюноскэ отошёл, приложив пальцы к подбородку в задумчивом жесте. — Хочешь сказать, та топь, в которой утонуло моё ружьё — это лес сделал нарочно? — Акутагава заострил внимание на слове «лес», пошевелив пальцами и указывая куда-то вверх, на деревья. — Именно так. — Подожди, — Акутагава хмурит куцые брови, заходив по тропе туда-сюда, и Накаджима наблюдает за ним, избежав зрительного контакта. Рюноскэ рассуждает вслух: — Хочешь сказать, всё это время ваш лес впускал меня к вам из моего леса? — Да, знаю, для людей это обычно звучит глупо. — Ну, — Рюноскэ вдруг остановился, пожав плечами, — учитывая, что ты умеешь лечить и понимаешь зверей, как и они — тебя, я не вижу смысла сомневаться во всём том, что ты мне рассказал. — Правда? — у Атсуши глаза блеснули сиреневым. — Нет, взаправду правда? Я думал, что- — Одно меня беспокоит, — Акутагава резко посмотрел на Накаджиму, и их взгляды встретились. — Среди нас, людей, ходят слухи, что в сердце нашего леса живут ведьмы, способные нас убить, — у Накаджимы кошачий зрачок немного расширился. — Почему же тогда вы опасаетесь нас точно так же, как мы — вас? Лесник не ответил сразу. Он хмурится, сжав руки в кулаки и глядя в землю. Рюноскэ кажется, что его глаза светятся нехорошим сиреневым светом. — Я не ведьма, — в голосе Атсуши звучат металлические нотки. — И я никого не убивал, чтобы ты знал, Рюноскэ. Воцарилась тишина. Накаджима не двигался с места, Акутагава переваривал услышанное. Где-то наверху зашелестел листьями ветер, и небо совсем стало серым. Герцог, посмотрев вверх, безмолвно приложил руку к груди и поклонился, чего Атсуши не мог не заметить. — Я прошу прощения перед тобой и твоим отцом, просто я не знал, как ещё я могу к вам обращаться, — он сделал шаг вперёд, внимательно смотря, не отступит ли Атсуши, затем ещё и ещё, совсем приблизившись, а затем, не встретив сопротивления, взял руку Накаджимы в чёрной митенке одной своей и накрыл второй. — Как мне называть тебя? Накаджима долго смотрел на свою руку между ладонями герцога, и его лицо перестало быть хмурым. Он наконец посмотрел Акутагаве в глаза. — Зови меня моим именем, хорошо? Рюноскэ, прикрыв глаза, почтительно кивнул. Охота охотой, а манеры даже в лесу никто не отменял. — Хорошо. Я понял тебя, Атсуши. Они смотрели друг на друга какое-то время, и Накаджима уже думал было улыбнуться в знак понимания, но неожиданно ему на нос что-то капнуло сверху. Оба одновременно вздёрнули головы кверху, и Рюноскэ неудачно попала одна из капель прямиком в глаз — парень шикнул и зажмурился, растирая глаз рукой. — Дождь не должен был начаться так скоро, — разочарованно говорит Атсуши, прикрывая голову рукой и задумчиво сдвинув брови к переносице, ища уже взглядом разлапистые ветви, под которыми можно переждать непогоду, но Рюноскэ его опережает — он расстёгивает плащ на груди, снимая со своих плеч и поднимая на руках над своей головой и головой Атсуши. — Не зря я надел его, — Акутагава огляделся, понимая, что дождь только усиливается. — Навес так себе, но лучше предложить не могу. Оба одновременно перевели взгляд друг на друга, неосознанно придвинувшись друг к другу ближе, чтобы капли дождя их не задевали. Лицо Атсуши здесь, в темноте, кажется зардевшимся, Рюноскэ же смотрит спокойно, с лёгкой улыбкой. Накаджима наверняка готов был бы отскочить в сторону, да в дождь особо не отскочишь. — Идём скорее, — Атсуши поднимает руки, также придерживая над собой плащ герцога. — Переждём у меня. — Мне казалось в последний раз, что твой отец не очень-то меня жалует. — Он ко всем так, не бери в голову, — Накаджима делает шаг вперёд. — Идём, иначе промокнем до костей! Акутагава не любил дождя, когда находился прямиком под ним, но если ливень заставал его в поместье, то юного герцога невозможно было отогнать от окна — от чистого мокрого воздуха становилось очень легко дышать. Сейчас Рюноскэ и так мог дышать полной грудью, благодаря Атсуши, но по привычке под дождём наступало спокойствие. Обувь увязала в размокшей земле, приходилось наклоняться от мокрых веток, чтобы не повстречаться с ними лицом, мокли ноги. Чувствовалось, что плащ промок насквозь, но благо что сверху ещё ничего не протекало. Юноши на удивление быстро добрались до избы, только на этот раз с её задней стороны; Атсуши знает свой лес, он наверняка провёл по короткой дороге. Или же это опять эти его штучки, которые ему сложно объяснить, а людям — вроде Рюноскэ — сложно понять. Дверь была закрыта, и Накаджима, опустив одну из рук, постучался. Дверь никто открывать не спешил, зато краем глаза Акутагава замечает в окне мелькнувшую белую фигуру — вот и папенька Атсушин нарисовался. От его взгляда становится не по себе. — Я должен тебе кое в чём признаться, пока есть время, — вдруг быстро затараторил Атсуши. — Мой отец чувствует, когда ему лгут, так что, пожалуйста, будь предельно честным, хорошо? — В смысле? — но ответа не последовало. Дверь со скрипом приоткрылась, и оба юноши подняли глаза из-под плаща-навеса на хозяина дома. Седой, ничуть не изменившись, прищурил красные глаза с вертикальными зрачками и почти незаметно царапнул чёрными острыми ногтями по дверному косяку. — Снова ты его привёл? — спрашивает мужчина, смерив взглядом герцога. — Не мог же я его оставить мокнуть под дождём, папенька? — Атсуши виновато улыбается, и отец качает головой, закатив глаза и раскрыв дверь шире. — Хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, — хозяин дома пропускает сына вперёд, а к герцогу склоняется лицом к лицу, не скрывая недоверия. — Но, как видишь, здесь никаких собак нет. — Папа, пусти его! — Сначала оружие, — и седой протянул герцогу руку, выжидая. Рюноскэ подумал было сначала на ружьё, которого при себе у него не имелось, а затем понял, что речь идёт об охотничьем ноже. Одну руку пришлось опустить, чтобы снять тот с пояса и вручить мужчине в руку. Тот, осмотрев «дар», хмыкнул и отошёл, молча пропуская гостя вперёд. Акутагава поклонился торсом, всё ещё держа плащ на руках, и вошёл, встряхивая влажной головой. — Благодарю за гостеприимство хозяина, — говорит он более тихо. — Хозяев здесь двое, — бросает седой, развернувшись к охотнику спиной. — Дверь закрой, не хватало ещё луж на пороге. — Я допустил невежливость в прошлый раз. Не знал, что вернусь сюда снова, — Рюноскэ огляделся по сторонам, на что Атсуши махнул рукой куда-то в угол двери — и точно, на деревянной стене был кованый крюк, на который можно было повесить одежду. — Я тоже не знал, что ты сюда вернёшься, — мужчина сел в самый дальний угол длинного деревянного стола, скрестив руки на груди. Акутагава пропустил язвительность мимо, разумом понимая, что тоже не доверял бы ни одному человеку, если бы те по каким-то причинам навредили бы ему в прошлом. — Разрешите узнать, как к Вам можно обращаться, господин, — Рюноскэ вешает плащ в указанное место. — Вашего сына я уже знаю, а Вас — нет. Седой не ответил. Атсуши сновал по избе туда-сюда, собирая деревянную посуду и что-то в мешочках и корзинах, скрытых в темноте, и в какой-то момент он остановился, хмуро глянув на отца. — Пап, ты сам говорил, что не отвечать на вопросы невежливо, разве нет? — И с каких пор ты стал таким требовательным? — отвечая сыну, седой сразу перестал быть настолько настороженным, устало выдыхая. Атсуши улыбнулся, а вот мужчина только покачал головой, вновь поглядев на Рюноскэ. — Господа у вас в поместье, барин, — произносит он более дружелюбно, поставив руки в чёрных рукавах локтями на стол и скрыв нижнюю половину лица под сплетёнными пальцами кистей. — Если не боишься, проходи и присаживайся. — Не вижу причин вас бояться, — Рюноскэ, кивнув головой в знак уважения и соглашения, прошёл и сел на другой край стола. У хозяина избы сверкнули красные глаза, как у дикого зверя, и возникло ощущение, что эти алые цветы и ягоды, обвивающие белоснежные волосы и одежду по его плечам, тоже многочисленные красные глаза, смотрящие в самую душу. — Неужели не знаешь, кто мы такие? В доме повисла угрожающая тишина, даже Атсуши, раскрывший большой сундук у стены и что-то в нём разыскивающий, обернулся на отца и на герцога, переводя взгляд с одного на другого. Акутагава знает, что взгляд нужно выдержать. — Могу предположить, но, пока сомнений не убудет, утверждать не стану, — Рюноскэ сложил руки на стол, сцепив пальцы в замок и держа спину прямо. За стенами шумел ливень. Седой не сводил с герцога немигающего взгляда. — Вот как, — задумчиво произнёс он, не смотря даже на сына, всё стаскавшего на стол и севшего точно посередине между ним и гостем, явно не понимая, к кому придвинуться. — Тогда развей мои сомнения и скажи, кто ты и откуда. — Герцог из поместья Акутагава, Акутагава Рюноскэ. Этими охотничьими угодьями владеет моя семья. — Ваши, значит, охотничьи угодья… — седой нехорошо усмехнулся, а затем сложил руки на стол точно так же, как гость. — Имя мне Тацухико Шибусава, и, как ты уже мог понять, герцог, я отец Атсуши. Не приведи неудача тебе его обидеть. — Пап! — Атсуши резко нахмурился, сжав одну из рук в кулак и грозно глянув на отца. — Меня и так все боятся, так не пугай хотя бы того единственного, с которым мне посчастливилось встретиться! — Посчастливилось? — господин Шибусава даже с какой-то тоской поглядел на строжащегося сына. — Великая беда снизошла до тебя, когда ты столкнулся с этим человеком! — И никакая не беда, он весьма неплохой! — Сколько раз тебе говорил не приближаться к людям… — Если бы он угрожал тебе или мне, его бы здесь не было, — Атсуши скрестил руки на груди и показательно отвернулся от отца. — Я всегда желал тебе лишь блага, неужели тебе так сложно соблюдать хоть немного моих правил? — Я уже не маленький, чтобы опасаться всех и каждого. Для чего мне тогда клыки и когти, если ими нельзя пользоваться? — Атсуши, следи за выражениями! — Я прошу прощения, — Рюноскэ постарался вставить слово в семейный разговор так, чтобы он сам никого не перебил и не перебили его самого — и получилось: оба домочадца посмотрели на него. — Господин Шибусава, — Акутагава встал, приложив руку к груди, — я понимаю, что люди не внушают вам доверия, и не буду переубеждать, что это стоит перестать делать по отношению ко всем, — всё-таки как удобно говорить длинными фразами, когда кашель не душит! Но паузы на вдох по привычке герцог всё ещё делает. — Но я могу поклясться, что Атсуши я не причинил и не подумаю причинить никакого вреда. — Разглагольствуешь ты красиво, барин, — Шибусава медленно моргнул, и Акутагаве даже показалось, что под человеческими веками на долю секунды у хозяина избы промелькнули дополнительные прозрачные веки, раскрывшиеся вверх и вниз, как у змеи. — Но я уже достаточно пожил на этом веку, чтобы верить на слово каждому. — Разве ваш лес пустил бы меня сюда ещё раз, если бы я задумал нечто плохое? Здесь хозяин избы неожиданно осёкся и резко перевёл взгляд на сына. Атсуши посмотрел в ответ и пожал плечами. Кажется, Рюноскэ сказал что-то, что отец юного лесника не должен был слышать, но доказать по-другому он не мог. — Вижу, Атсуши уже проболтался тебе кое о чём, — тут уже Шибусава не спускает глаз с сына, а тот смотрит в сторону от него, подперев подбородок ладонью. — И что же ещё тебе, герцог, рассказал мой дорогой сын? — Не беспокойтесь, Атсуши рассказал мне ровно столько, сколько мне нужно знать. Кроме того, что и Вы, и он можете появляться перед людьми по желанию, и того, что Атсуши обладает неведомыми мне способностями, я не знаю больше ничего. Тацухико долго молчал. Накаджима почему-то начал нервничать, перебирая пальцами, но мужчина вдруг изменился в лице в более спокойную сторону и впервые прикрыл глаза. — Садись уже, — тон Шибусавы стал тише. Атсуши заметно расслабился. — Вижу, что не лжёшь. Спасся. Рюноскэ, сев на скамью, сам почувствовал облегчение. Спасибо Накаджиме, что хоть как-то предупредил. Тацухико лишь молча наблюдал за тем, как его сын показывает новому другу убранству их с отцом дома. Он даже поманил его за собой наверх, показав своё небольшое «царство» под крышей и даже разрешив посмотреть на птичьи гнёзда сверху, что ютились над балками высоких стен. В одном из гнёзд сидела сойка, а под ней пищали два птенца. Маленьких птиц ни один охотник никогда не стреляет, но при взгляде на убранство гнезда дикой птицы изнутри что-то в груди шевельнулось. Да, охота — это хороший промысел в плане плодотворности. «Мы прекрасно понимаем, что дикой природе мы не хозяева и кто победил — тот и продолжил жить, — сказал в какой-то момент Атсуши. — И во времена, когда люди убивают ради собственного пропитания, мои предки, как рассказывал отец, тоже не вмешивались — таков закон жизни. Никто никогда не осуждает волка за то, что он загрыз лань, понимаешь? Но, когда люди почувствовали власть и стали убивать ради забавы, рубить деревья, тут уж мы встали против. Именно поэтому душа леса не пускает в его сердце тех, кто может принести вред, — Рюноскэ внимательно слушал. По крыше сверху тарабанил дождь. — А тех, кто приходит просто так, без злого помысла, лес приглашает сам. Мы можем даже помочь тем, кто заблудился. Но многие таких, как мы, попросту боятся, — здесь Накаджима неловко усмехнулся. — Я бы тоже испугался, наверное, если бы передо мной внезапно возник незнакомый человек и стал звать за собой…» Акутагава внимательно наблюдал за выражением лица Накаджимы. Здесь, под крышей, не очень светло, но его блестящие сиреневые глаза приковывают к себе взгляд. Рюноскэ сидел рядом, упёршись рукой в набросанное под тряпьём и покрывалами сено, и в какой-то момент Атсуши, заговорившись, вдруг коснулся ладонью тыльной стороны его руки. Оба тотчас посмотрели друг на друга, и Накаджима замолк. Здесь, во мраке и в шуме ветра над головой, кошачьи глаза блеснули бледным жёлтым, когда юноши оказались непозволительно близко лицом к лицу. Рюноскэ практически чувствовал дыхание Атсуши на губах, стараясь дышать без хрипоты. Никто не смотрел друг другу в глаза. У Накаджимы очень горячая ладонь, будто раскалилась на углях. Воцарившуюся тишину вокруг прервал скрип двери — это отец вышел вон из избы, когда закончился дождь. Накаджима вздрогнул и резко отпрянул, не зная, куда деть взгляд, растёр лицо рукой и спрыгнул вниз, игнорируя ступени, вбитые прямо в стену. Акутагава только хмыкнул, задумчиво коснувшись пальцами своих губ, и осторожно слез следом. Его плащ уже высох. И на улице небо немного прояснилось. В том, другом, лесу, должно быть, уже сумерки. Обратной тропой шли в молчании, стараясь не смотреть друг на друга. Вернее, стараясь не встречаться взглядами, потому что, когда смотрел Атсуши, в сторону глядел Рюноскэ, а когда поворачивался Рюноскэ, Атсуши упирался взглядом в землю под ногами. Акутагава мог бы дойти сам, как уже бывало, но в этот раз Накаджима решил побыть спутником, и герцог не стал прогонять. Они остановились на краю густого леса — аккурат там, где их утром догнал барский пёс. Рюноскэ, убрав руки в карманы охотничьих штанов, смотрел вдаль, на фиолетовое небо, украшенное первыми звёздами, и Атсуши стоял рядом, убрав руку за свою шею. — Мы… встретимся же ещё, верно? — Накаджима неловко нарушает тишину и вечернюю перекличку птиц. — Отец недоволен моими долгими отлучками, — Акутагава, глубоко вдохнув грудью лесной воздух, повернул голову к юному лесничему. — Но не думаю, что ему по силам будет меня удержать. Встретимся. — Обещаешь? — Обещ- Герцог не успел договорить. Атсуши вдруг оказался слишком близко, схватив его за высокий ворот чёрного плаща, и вжался губами в его бледные губы, не дав сделать и вдоха. Это продлилось ровно секунду, прежде чем Накаджима отпрянул, не глядя в глаза, и в один прыжок скрылся за деревьями, не дав даже проследить свой путь. Акутагава так и остался стоять с широко раскрытыми глазами, очнувшись спустя время, приложив ладонь ко рту и быстрее зашагав к обратную сторону — к поместью. Из размышлений Рюноскэ вырвало то, что под корягой, под которой он утром оставил ружьё, оружия не оказалось. Герцог, чувствуя, как сердце рухнуло в ноги, обшарил всё вокруг, но от отцовской вещи не осталось и следа. Чёрт подери! Как так?! Где оно может быть? Очередная потеря так просто не сойдёт ему с рук! Акутагава также впервые ощутил, как от накатившего страха у него вновь сковывает горло. Нет, дыши, дыши! Это всё привычка! Рюноскэ, схватившись за грудь, упёрся рукой в ствол ближайшего дерева, зажмурившись и стараясь глубоко дышать. Твои лёгкие в порядке, в полном порядке… Ты не задыхаешься, приди в себя! Нужно вернуться домой. Сердце бешено колотится, но горло вроде как перестаёт сдавливать. Нужно просто успокоиться… Акутагава почти выпрямился, когда показался на территории поместья. В окнах уже горел свет, но в этот раз собаки не бегали кругом и никто его не искал — всё-таки ночь ещё не наступила. Дворецкий, завидев господина из окна, поспешил ему открыть двери, и Рюноскэ зашёл обратно, встречаясь взглядом с отцом, стоящим высоко на ступенях на второй этаж. Наверняка сейчас спросит, где его ружьё… — Как твоя охота? — неожиданно холодно спрашивает он, на этот раз не сердясь, но что-то это было подозрительно. Акутагава отдал плащ прислуге, стараясь не выдавать волнения. — Не думал, что в дождь можно хоть кого-то выследить. — Именно поэтому я вернулся без трофея, отец, — Рюноскэ спокоен. — И где же твоё ружьё, которое недавно было моим? — вопрос ожидаем, но от него всё равно пробрало. Акутагава чисто инстинктивно бросает взгляд на стену над камином одной из комнат, двери в которую приоткрыты, и вдруг видит, что… отцовское ружьё на месте. Цвет этого ремня Рюноскэ прекрасно узнаёт, потому и не сомневается, что это именно то ружьё, которое он забрал утром. — Как оно сюда… — полушёпотом спрашивает юноша сам у себя, но родитель его перебивает, спускаясь со ступеней вниз с заложенными за спину руками. — Неужели ты удивлён? — Рюноскэ тотчас глядит на отца. — Твой верный пёс принёс его аккурат перед дождём, и оно каким-то чудом оказалось незаряженным. Как ты это объяснишь? Мысли хаотично метались в голове, как вдруг… выстроились в логичную линию. В дождь ведь никакой охоты быть не может? — Там, где я был, дождь начал накрапывать, и я отдал твоё ружьё Рашамону, чтобы не потерять, как своё, — ровно отвечает Акутагава, стараясь не выдавать волнения. — Я укрылся от дождя под деревьями и после него ещё немного походил по тропам, но, как ты понимаешь, отец, после ливня искать какие-либо следы бесполезно. Отец прищурился, смерив сына взглядом. Почему-то юноша сравнивает своего отца с отцом Атсуши, под взглядом которого он чувствовал себя даже спокойнее, чем под взглядом собственного родителя. Собственно, отсюда у него и способность выдерживать тяжёлые взгляды тех, кто старше и власть имеет. — Я даю тебе ровно день, — вдруг заговорил отец. — Если ты не принесёшь мне голову косули, на след которых ты напал намедни, я уличу тебя во лжи, а ты знаешь, как я не люблю лжецов. Ты понял меня? Сердце снова оборвалось. Атсуши, он… не простит, если Рюноскэ кого-то убьёт. — Понял, отец. — Можешь проходить к столу, — мужчина развернулся и зашагал в комнату с камином. — Ужин ждёт.

***

— Он всё равно не нравится мне, Атсуши. Люди — они все одинаковые! — Папа, это у тебя все люди одинаковые! — парень хмурится, свесившись из своего «гнезда» под крышей. — Ни один человек мне ещё не вредил. — Не вредил — не значит, что не сделает этого, — следует непонятный звук — это отец царапнул крепкими острыми ногтями по чему-то деревянному внизу. — Ты ещё многого не знаешь. — Так позволь мне узнать наконец хоть что-то самому! Ответа не последовало.

***

Хорошо уметь держать лицо при накатывающих эмоциях — никто из домочадцев не догадался, что Рюноскэ обеспокоен предстоящей охотой. Он с детства выучен, что любая ложь никогда не имеет хороших последствий, а те, кто уверен, что ложь сладка, чудовищно необразованы — так твердил отец. Акутагава отчасти был с ним согласен — мало кто любит обманщиков, но… но если маленькая ложь может спасти и обманывающего, и обманываемого, то в чём её вред? Но отец был категоричен: либо ты честен, либо подлый лжец, иного не дано. Акутагава раздумывал всё утро, что же делать. Ружьё, естественно, вновь было отцовским, и после завтрака наспех юноша выходит на двор, забирая собаку с псарни. Молодой герцог делал вид, что не замечает, как отец внимательно следит за ним из окна своего кабинета, и уходит в лес, пустив пса жестом вперёд, прекрасно зная, что отец зрением насквозь не обладает и не видит, что борзому дана команда «рядом», а не «искать». Может, поискать мёртвую тушу? Скорее всего, она будет уже не первой свежести, да и то удачей будет, если там не будет голого смрадного скелета. Какова вероятность найти только что умершую косулю? Практически нулевая даже с собакой, ведь её просто может не быть в этом лесу. Выкупить у кого-нибудь в городе чучело? Отец не настолько слабоумен, чтобы поверить в это. Рюноскэ забросил ружьё за спину, смотря под ноги невидящим взглядом — думает. Пёс, судя по шороху, сновал где-то рядом всё это время, но, когда Акутагава поднял голову, он понял, что что-то не то — и верно: вокруг царила обыкновенная лесная тишина без единого звука собачьей поступи. Он убежал куда-то далеко? Ему не было дано команды поиска! Герцог остановился, оглядевшись. Он уже был на конце рощи и решительно не понимал, куда могла запропаститься собака на открытой местности. Акутагава свистнул, не привычный подзывать пса по кличке на далёких расстояниях, но пёс не ответил — никто к хозяину не побежал. Акутагава свистнул ещё раз, зашагав вперёд. Он что-то нашёл? Почему тогда не лает? Рюноскэ пересекает поле с высокой травой, всё ещё озадаченный наставлением отца и обеспокоенный к тому же пропажей собаки; может, Атсуши в тот раз ему нашептал что-то ещё? Вряд ли такое может быть. Хотя… Рашамон — охотничий пёс. Может, лесничий приказал ему забыть все охотничьи инстинкты, чтобы больше никогда не участвовать в загонных охотах? Неужели Атсуши на это способен? Неужели- Где-то сбоку раздался шорох. Рюноскэ оглянулся, заметив наконец знакомую чёрную голову, подпрыгнувшую не так далеко, и свистнул пса. Тот засуетился в высокой траве, но то приближался, то отдалялся, будто бегая кругами. Да что же это происходит с ним? Акутагава уже было хмурится, шагая навстречу, как вдруг… Прямо перед ним из травы выскакивает Атсуши с выкриком: «Ба!» Рюноскэ моментально отшатнулся, схватившись за сердце, а Накаджима, выждав секунду, засмеялся. Вот подле кого крутился Рашамон всё это время. Учуял так далеко! Предатель. Акутагава от испуга глубоко задышал, пытаясь унять сердцебиение. — Не надо… так делать, — на выдохе произнёс охотник, упёршись руками в колени под звонкий смех лесничего. У Атсуши вновь глаза сияли золотым, и вьюнки на его поясе распустились, сиреневые по краям. — Я же мог по привычке… уф… — Ты был слишком хмурым, вот я и решил тебя взбодрить, — Атсуши утирает слёзы с глаз, поставив руки в боки, но, заметив ружьё за спиной охотника, вмиг потерял в лице и нахмурился. — Почему ты снова с оружием? — У меня… возникли некоторые проблемы с отцом, — Рюноскэ, откашлявшись, выпрямился, краем глаза замечая, что Накаджима сменил гнев на обеспокоенность. — Пойдём подальше отсюда. — Я могу чем-то помочь? — Это не из-за тебя, не волнуйся, — Акутагава двинулся вперёд. — И оно не заряжено. Не выстрелит без моего участия. Накаджима ничего не ответил, послушно зашагав следом за герцогом. — …Он сказал, что без головы косули я могу не возвращаться, — Рюноскэ, осмотревшись по сторонам, сбросил ружьё с плеч и поставил стволом к дереву. Атсуши сидел напротив на пне и внимательно слушал, зажав руки между своих ног. — Без ружья и пса я уйти не мог, а после знакомства с тобой мне кажется, что я… кхм, не смогу предать твоё доверие, убив кого-то. Хранитель молчал. Он явно раздумывал, что же делать, и лишь спустя время щёлкнул пальцами, подскочив на месте. — Идём к моему отцу. Я уверен, он поможет. — Я уверен, что он пристрелит меня моим же ружьём, если узнает, с какой проблемой я к нему явился. — Со мной не пристрелит! — Атсуши хватает Рюноскэ за руку, и тот еле успевает взять ружьё с собой. — Рашамон, вперёд! Рашамон был собакой Акутагавы, но послушался он Накаджиму, радостно рванув в лес. Предатель вдвойне! Оружие было сброшено на траве за пределами избы, чтобы лишний раз не вызывать у старшего лесника гнев, да и пса пришлось оставить у колодца, сказав сидеть на месте. Услышав просьбу, у Шибусавы глаза засветились в праведной злости, но лишь на мгновение; он царапнул ногтями деревянную стену, развернувшись к ней лицом, а затем замер, поставив одну руку вбок, а другой потирая переносицу, раздумывая. Атсуши и Рюноскэ сидели на скамье напротив него, периодически переглядываясь между собой и едва ли не одновременно вздрогнув, когда седой наконец заговорил: — Если твой пёс взаправду так хорош, пускай принесёт мне череп оленя или лани из леса, — не смотря на юношей, он заходил по избе, роясь в тёмных мешках и что-то оттуда доставая. — И без лишних вопросов. Рюноскэ и Атсуши переглянулись снова, но уже бодрее, и Накаджима уже было подскочил с места, вылетая из избы, как вдруг голос отца остановил: — Сын пусть уходит, он знает, что делать. Ты, герцог, остаёшься. Рюноскэ как встал, так и сел обратно. Без Накаджимы здесь было несколько неуютно, но ему и так уже согласились помочь, так что… жаловаться не на что. На стол перед ним легли обрывки бумаг, старая чернильница, неизвестные ягоды, толкушка и много чего ещё — господин Шибусава явно понимал во всей этой утвари больше, чем герцог, — а затем за стол сел и сам хозяин избы, зажигая свечу в латунном подсвечнике. — Я делаю это только потому, что Атсуши души в тебе не чает, — говорит седой, не поднимая на гостя взгляда. — Была бы моя воля — прогнал бы тебя. Духа человеческого не переношу. — Если хотите, я изваляюсь в траве, чтобы от меня так сильно не несло людьми. Шибусава вскинул на Рюноскэ сомневающийся взгляд, но лишь оскалил такие же клыки, как у Атсуши, и ничего не ответил, продолжая приготовления к… чему-то. Мысленно герцог назвал это ритуалом. Прошло, казалось, около часа, прежде чем Накаджима вернулся в избу с оленьим черепом в руках. Старый, замшелый, грязный — провалялся где-то не меньше нескольких лет. И нижней челюсти не было, как и нескольких зубов. Рашамон, если выглянуть в окно, лежал у колодца, и Атсуши, стукнув черепом о стол, выискал в деревянной утвари миску, сказав, что вынесет псу воды. — И закрой за собой дверь. Не входи, пока не позову. На этих словах Акутагаве стало совсем неуютно. Накаджима на секунду задержался на пороге, прежде чем дверь захлопнулась и Рюноскэ остался один на один в полутёмной избе с её хозяином лицом к лицу. Шибусава не поднимал на него взгляда, что-то начав быстро писать пером по куску бумаги, а затем растолок красные ягоды прямо в руке и мазнул большим пальцем получившейся кашей по листку, оставляя красную полосу поперёк написанного. Акутагава наблюдал молча, не смея пошевелиться, пока вдруг Тацухико не соизволил сказать хоть что-то: — Говорю сразу: я давно не практиковался, так что может не получиться, — Рюноскэ тотчас кивнул, мол, и так сойдёт, как вдруг из-за пазухи своей белоснежной накидки хозяин избы достал его, охотника, нож, изъятый прошлым днём, и положил на стол перед ним. — Раз ты знаешь, кто мы, — игра света от свечи скользнула тенями по лицу с красными глазами напротив, — то прекрасно понимаешь, что в колдовстве не обойтись без крови. Капни ей на череп, если хочешь, чтобы всё было верно. Если не хочешь, выходи вон и никогда больше не возвращайся. Тебе всё равно никто не поверит, герцог. Акутагава внимательно выслушал, не спуская с господина Тацухико глаз, а затем взял нож, преподнеся к раскрытой левой ладони. Решение далось не сразу, всё-таки способности Атсуши были невинны, а здесь — череп, заклинания и кровь… Вот и нашлась ведьма запретной чащи — Шибусава собственной персоной. Герцог нервно сглотнул, зажмурившись и с силой царапнув остриём ножа по руке. Неприятная боль пронзила конечность, и герцог инстинктивно сжимает пальцы, раскрыв глаза — ладонь наполнилась алой кровью. Будто бы чтобы удостовериться, Рюноскэ поднимает взгляд широко раскрытых глаз на Тацухико, и тот, держа клочок жёлтой бумаги с заклинанием чернилами, кивает на череп. Акутагава, выдохнув носом (огонь свечи дрогнул), наклонил раненую руку над мёртвой костью, капая прямо на лоб. Взмахом руки Шибусава показал, что достаточно, и на растекающийся по черепу красный ручей заклинанием кверху клеится бумага. И дальше произошло то, что мгновенно заставило герцога позабыть о боли в раненой руке и вообще о том, что колдовства в мире не существует и всем правит наука. Череп задрожал, будто живой, и начал обрастать плотью, мясом и шерстью прямо на глазах у ведьмака и герцога, заволакивая бумажку с заклинанием. Отросла нижняя челюсть, показались язык, глаза, даже ломаные давным-давно рога начали отрастать. Обросший череп подпрыгнул, и на столе теперь красовалась настоящая свежая голова, только что срезанная с убитой туши. Тухлятиной не пахло, а с разрезанной шеи текла кровь. Настоящая! Рюноскэ невольно отодвинулся, с ужасом и непониманием смотря на мёртвую оленью голову, а Шибусава расслабленно вздохнул. — Забирай её и уходи. Если её не тревожить, она будет настоящей, но если попытаться отломать хотя бы рог — пеняй на себя, — Рюноскэ не успел кивнуть, как свеча задулась, и изба погрузилась во мрак.

***

— Чем ты так обеспокоен, дитя моё? — Я… переживаю, что у Рюноскэ что-то пойдёт не так, — Атсуши со своего «гнезда» под крышей ответил не сразу. — А вдруг обман раскроется? — Ты сомневаешься в моих силах? — красные глаза устремились куда-то наверх. — И сдался тебе этот Рюноскэ… Только о нём и слышу! — Ты не понимаешь, пап, — Накаджима явно ворочается с боку на бок, судя по хрусту подстилки. — Это мой первый друг, который хорошо ко мне относится! — Его пёс друг лучше, чем он сам и в принципе любой человек на этой земле. — Но не могу же я жить со зверьми всю жизнь? С ними даже не поговорить толком! — Заведи ворона. Они прекрасно учатся говорить. — Мне нравится другой ворон, — Атсуши вздыхает где-то наверху. — Чёрные волосы, чёрная одежда, стать… — Мне совсем не нравится, как ты о нём отзываешься.

***

Была поздняя ночь, когда в дверь Гин постучали. Девушка долго мучалась бессонницей, потому не спала и услышала знакомый стук. Странно, её брат к ней заходит крайне редко — чтит неприкосновенность женской крепости, так сказать. Она встаёт, зажигая свечу в подсвечнике у постели, и бесшумно подходит к двери, тихо её открывая. На пороге действительно стоит Рюноскэ. — Не разбудил? — брат спрашивает шёпотом. — Нет, заходи, — Гин раскрыла дверь шире, впуская брата к себе, и тот, что удивительно, прошёл, а не спросил что-то из коридора, хоть Гин всегда приглашала — значит, дело действительно важное. — Что-то случилось? — Помнишь, ты сказала мне, что я смогу поговорить с тобой, если захочу? Гин, услышав это, закрыла дверь и закивала, пройдя на свою постель и приглашая брата сесть рядом, но тот не садится на чистую простынь — он загнул край покрывала, под которым обычно покоится постель днём, и присел на него. Девушка смотрит заинтересованно, убрав прядь распущенных на ночь волос за ухо. — О чём ты хотел поговорить? — Возможно, тебя удивит, но я начну издалека, — Рюноскэ тихо прочистил горло. — Скажи, есть у тебя возлюбленный среди юношей, которых ты могла видеть в городе или среди гостей? Гин, услышав такое, зарделась и нахмурилась, но, естественно, по-доброму — они с детства привыкли секретничать друг с другом, никогда не рассказывая родителям никаких тайн, и вину за разбитые или порченые вещи брали на себя наперебой, лишь бы родной душе не влетало. Влетало обоим. — Какие у тебя интересные вопросы, — Гин, усмехнувшись, слегка стукнула брата кулаком по плечу. — С чего вдруг такое любопытство? — Я первый спросил, сестрица. — Ах ты, — Гин, задумавшись, взяла с изголовья подушку, обняв её руками. — Ну-у… Даже не припомню. Особо не присматривалась. — А если честно? — Я тебе что, когда-нибудь лгала? — Гин наморщила нос. — Сам знаешь, отец учил нас быть честными. — Этого у него не отнять, — Рюноскэ вздохнул. — Совсем никто не нравится? Даже на примете никого нет? — Абсолютно, — девушка покачала головой. — Не занимайся сводничеством, пожалуйста, если ты пришёл кого-то мне советовать. — Я? Советовать тебе в этом плане? Гин, ты точно осознаёшь, что общаешься со своим родным братом? — Рюноскэ улыбнулся уголком губ, глядя на сестру. — Просто поинтересовался. — Родители подослали? — Нет. — Тогда откуда такой интерес? Акутагава-старший замолк. Он как-то неопределённо вздохнул, отвернувшись и перестав улыбаться. Акутагава-младшая склонила голову к плечу, придвинувшись ближе. — Рю, что случилось? — Я… уф, как-то не очень о таком беседовать, — юноша покачал головой. — Просто хотел тебя предупредить, что, скорее всего, место преемника после моего отца займёшь ты. Гин помолчала, удивлённо хлопая глазами с длинными чёрными ресницами. Сестра никогда не отличалась глупыми вопросами. — Что-то я пока не вижу логической цепочки между твоим вопросом мне и твоим признанием сейчас. — Ты ведь никому не расскажешь? — Ты дурак? — Гин придвинулась совсем близко, обхватив братскую руку. — Когда мы раскрывали родителям секреты друг друга? — Я просто волнуюсь, потому что тема достаточно… необычная. — Я вся внимание, не тяни. Что тебя тревожит? — Понимаешь, все мои прогулки в лес от рассвета до заката… Я не охочусь. — Я подозревала, ла-адно, — Гин выдохнула носом, крепче обняв подушку. — Но откуда ты тогда принёс оленью голову? — Потом объясню как-нибудь, не в этом дело. — И что же дальше? — Я, как бы это сказать, встретил там одного человека. Юноша, мой ровесник. У него весьма необычные глаза, чем он меня и привлёк. Клянусь, ты таких ни разу не видела, — Рюноскэ говорит вполголоса, поглядев на сестру впервые после признания, и снова отводит взгляд. — Он понравился Рашамону, представляешь? С первой встречи. Гин не перебивала, молча слушая. — Его отец весьма заботится о его благополучии. Не представляешь, как он не доверял мне в наши первые встречи, но с добычей оленьей головы он очень мне помог. Рюноскэ замолк, собираясь с силами. — Этот парень дружелюбный и понимает зверей лучше всякого охотника. В общем, полная моя противоположность. Тебе бы он тоже понравился, но я боюсь знакомить его с тобой из-за родителей, уж пропажу-то нас обоих они заметят и средь бела дня. И да, самое главное, — Рюноскэ берёт руку сестры, прикладывая к своей груди и делая несколько глубоких, размеренных вдохов. — Он смог вылечить меня. Девушка, кажется, потеряла дар речи. Это… как это возможно? Никто не говорил этого вслух, но брату в его совершеннолетие пророчили не более пяти лет, учитывая, что болезнь становилась серьёзней и серьёзней. А тут… ничего нет, словно и не было! Если это не чудо, то что? — Это… да как же… — девушка искренне удивлена, сжимая на ночной рубашке брата пальцы — её ладонь не чувствовала привычных юноше хрипов под рёбрами и тяжкого вздымания грудины. — Это… просто невероятно… как он это сделал? Он что, волшебник? — Он мне не рассказал. Говорит, это сложно нам, людям, понять. — А как зовут этого твоего друга? — Гин заглянула брату прямо в глаза. — Неужели безымянный? — Нет, у него есть имя. По крайней мере, мне он представился Атсуши. Гин ничего не ответила. Отложив подушку, она вдруг встала перед братом и схватила его за плечи. — Скажи честно: Атсуши тебе нравится, да? Акутагава-старший, широко раскрыв глаза от внезапного раскрытия всех карт, вздрогнул, и Акутагава-младшая, видя такую реакцию, затрясла брата за плечи, как куклу. — А ну отвечай! — Я не думаю, что- — Не отпущу, пока не признаешься! — Гин, хитро ухмыляясь, хватает подушку и легко бьёт ею брата по голове, и тот падает на спину, показывая жест «сдаюсь» ладонями вверх. Девушка забралась на кровать, стоя на коленях сбоку, и вдавила брата подушкой в постель. Она никогда так не делала, но теперь, зная, что брат не задыхается, могла полноценно играть с ним в бой подушками. — Ты действительно не задыхаешься, даже непривычно… — Ладно, твоя взяла, твоя взяла, он мне нравится, только слезь, — Рюноскэ усмехнулся, но Гин и не подумала его отпускать. — А ему ты это говорил? Если бы меня вылечил незнакомец от сложной болезни, я бы за него сразу замуж вышла. — Ты бы так не сделала. — Я образно, — Гин задумалась. — Ты хотя бы поблагодарил его? — Конечно. — А сказал, что он тебе нравится? — Ну, я думаю, он и так это понял. — Он что, мысли твои прочитал? — Нет, он не умеет. — И как же тогда он это понял? — Гин прищурилась и резко вдавила подушку в грудь брата ещё раз. — Вы что, целовались? — Как ты- Гин широко раскрыла серые глаза, замерев. Она медленно отодвинулась, не сводя с брата взгляда, и Рюноскэ, слишком поздно поняв, что это было шутливым провокационным предположением, поднялся с подушкой в руках и отвёл взгляд в сторону, впервые чувствуя, как щёки горят. Но вдруг Гин резко обняла его сбоку. — Наконец-то! — радостно зашептала она. — Я так рада, что моего полумёртвого брата, избегающего всего живого на этой земле, хоть кто-то полюбил. — Мне, вообще-то, неловко это обсуждать. — С кем же тебе обсуждать это, как не со мной? Ну, и с ним, получается, — Гин с улыбкой отодвинулась, сев на постели рядом вновь, а затем, о чём-то подумав, вдруг потеряла в лице. — Ох, я, кажется, теперь поняла, к чему ты сказал про преемничество. Рюноскэ тоже перестал улыбаться, отложив подушку сестры на постель. Здесь не было места горечи отнимаемой судьбы — здесь было резкое непринятие отцом и матерью как таких отношений в принципе, так и отношений с человеком безродным. Тупик. И это ещё Гин не знает, что отец у Атсуши — прославленная на весь лес ведьма! Хотя, может, догадывается… По сути, и Атсуши, скорее всего, тоже ведьма, но ему не нравится, когда его так называют. — Что ты будешь делать? — негромко спросила сестра. — Я точно не знаю, но у меня есть подозрение, что скоро всё решится само собой. — Как? — Пока не хочу загадывать наперёд, — Рюноскэ скрестил руки на груди, прикрыв глаза и держа спину прямо, — но мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещала. — Я могу тебе помочь? — Помогу я себе сам, сестрица. А вот к тебе у меня две просьбы: первая — ни за что, ни при каких обстоятельствах, даже если ты узнаешь нечто страшное насчёт… меня, не сомневайся, что я люблю тебя и всегда тебя защищу, — Рюноскэ взял руку сестры в свои руки, улыбаясь и глядя ей в глаза. — А вторая заключается вот в чём…

***

В ту ночь ударила сильнейшая гроза. Она будто служила предвестником того, что произойти должно что-то ужасающее. Ливень всегда означал для молодого герцога спокойствие, но не в этот раз: сегодня дождь словно насмехался, разлившись чёрными и бурными реками. Оленью голову нельзя было тревожить. Акутагава подозревал с самого начала, что именно она и станет поворотным моментом, просто свою судьбу он решил отложить. В лес он не выходил с того дня, хоть и был обеспокоен тем, что Накаджима его потеряет. Он в принципе был обеспокоен всем происходящим, будучи напряжённым, как натянутая тетива, все эти несколько дней, безвылазно проведённых в поместье, будто чего-то ждал. И оно случилось, когда слуги внутреннего двора подняли панику, крича что-то про колдовство в шуме начинающегося дождя и сверкающих молний. Оленья голова, брошенная псам на растерзание, вспыхнула ярким огнём, стоило первому борзому впиться в неё клыками. Стая с визгом и громким лаем разбежалась по псарне в стороны, и слуги, вбежавшие на шум переполоха, узрели лишь старый, покрытый мхом и грязью череп без нижней челюсти, во лбу которого дотлевало ведьминское заклинание на непонятном языке. Собаки ни за что не растерзали бы охотничий трофей так скоро, тем более бесследно. К окнам тотчас сбежались и члены семьи, отец даже распахнул ставни, громко спрашивая, в чём дело. «Колдунство, милорд, чистое колдунство! — припал к стене под окном один из испуганных слуг. — От головы только череп остался, собаки даже прикоснуться не успели…» Рюноскэ всё прекрасно слышал, наблюдая из своего окна. Сердце рухнуло в пятки. Нужно было уходить в лес и не возвращаться. Нет, разыграть собственную смерть на охоте. Или сознаться в слабости здоровья и вовсе никуда не ходить. Но теперь было слишком поздно. Понимая, что времени нет, Акутагава распахнул окно, выходящее на лес, и, нервно сглатывая, перенёс ногу через подоконник, смотря на размокшую землю внизу. По лицу хлестал дождь, герцог даже накинуть ничего не успел — так и спрыгнул, в чём был одет, чудом ничего себе не сломав, благо что сад был не так высоко. Холод пробрал до костей, белая рубашка тотчас промокла, но медлить было нельзя, и герцог, на миг ослеплённый сверкнувшей молнией, бросился бежать. Ему показалось, что он слышал, как распахнулись двери в его покои. Отец был человеком неглупым и легко мог догадаться, в чём же всё-таки дело. Рюноскэ также глупым не был, потому не хотел знать, что хуже: быть уличённым в сговоре с ведьмами или быть обвинённым в собственном колдовстве. На месте отца, наверное, юноша также не стал бы разбираться, но юноша покамест был в своём теле и разуме, потому выбрал побег. Это было ожидаемо, на самом деле. Это было чертовски ожидаемо… Чёрное небо рокотало над головой. Даже если на герцога спустили бы собак, они не стали бы нападать на хозяина, да и Рашамон защитил бы — по молодости он уже перегрыз одному из своих братьев глотку, не поделив говяжьей туши. Дождь, казалось, пропитал само нутро, сапоги вязли в мокрой земле, чавкали, хлюпали, но Рюноскэ не останавливался — нужно было уйти как можно дальше. Возможно, если бы прошло ещё немного времени, он обязательно рассказал бы сестре всё остальное, но времени не было. Ничего и никогда в его жизни не случалось вовремя. Он еле успевает пригнуться от ветвей, чтобы те не полоснули его по лицу, и продолжает бежать вперёд, благодаря всё на свете, что не задыхается. Глаза щипало от мокрых ресниц, нос периодически оказывался забит водой, но юноша шёл дальше, зная, что медлить нельзя. Отец просто убьёт его, если догонит. Застрелит из собственного ружья. Наследник изначально был слаб, а от его связи с ведьмами из леса и вовсе потерял любой статус. Подумать только: семья Акутагава обвинена в колдовстве, и не голословно, слуги собственными глазами видели! Рюноскэ оборачивается, проверяя, насколько далеко ушёл, и ему кажется, что он видит и слышит огни конной погони. Отец не дурак, чтобы преследовать ведьмачье отродье пешком; дураком является лишь его сын, решивший, что сможет сбежать от правосудия. Лучше уж поскорбеть о несчастном случае на охоте, чем прославиться таким ублюдком в семье!.. Ноги проваливаются в бездну. Колени подгибаются, и Рюноскэ соскальзывает в мокрую лощину, споткнувшись о корягу и рухнув на землю. При нём нет даже его кинжала, чтоб хотя бы изобразить попытку защиты! Но, кажется, именно это падение спасло его от неминуемого преследования — чёрный конь перескочил обрыв, двинувшись дальше в рощу, а Рюноскэ с похолодевшим от испуга сердцем, проводив преследователя взглядом, встал, встряхнув головой, и поспешил свернуть к долине. Ему нужно всего лишь дойти до чащи, чтобы скрыться в лесу ведьм и отец его потерял… или кто бы то ни был. Мало ли, родители натравили охотников и слуг. Долина кажется большим чёрным морем. Трава шатается из стороны в сторону под порывами ветра, и такая открытая местность не внушает никакого доверия — в любой момент могут выстрелить в спину. Одно спасает: видимость при таком ливне отвратительная. У Рюноскэ не остаётся выбора, и он, оглядевшись вокруг, бросается вперёд, приложив ладонь к мокрой ткани рубашки на груди и тяжело дыша. Будь он по-прежнему болен, он бы давным-давно задохнулся, но сейчас он держится. Если бы Атсуши был рядом, если бы можно было скрыться от погони раньше! «Нет, нет, — проскальзывает в голове мысль, единственная отличная от мешанины образов и представлений о своей кончине, — пускай Атсуши находится далеко… ему не нужны те проблемы, в которые я вляпался по собственной воле». Герцог уже практически пересёк самое сердце долины, как вдруг позади слышится топот копыт. Чёрт возьми, не успел! Среди оглушающего шума ливня вокруг звучит выстрел, и Рюноскэ чувствует резкую обжигающую боль, полоснувшую плечо. Преследователь промахнулся, но случайно ли? «Стой на месте!» — командует знакомый голос, и Акутагава замирает, схватившись за ранение. Нагнал всё-таки. Хмуря куцые брови, в груди он ощущает жжение от нехватки воздуха из-за долгого бега и… раздражение. Раздражение, которое всю жизнь в себе отчаянно давил, когда отец разговаривал с ним. Раздражение, которому не позволял вырваться наружу. Но теперь скрывать было нечего, и Рюноскэ, презрительно щуря серые глаза, с прямой спиной разворачивается, устремляя взгляд на наездника в чёрном плаще. Его отец спрыгнул со своего чёрного мерина, и в отблеске молний далеко в чёрной выси сверкнуло его ружьё. Заряженное. Отец и сын смотрят друг на друга, не произнося ни слова. Рюноскэ унаследовал от родителя способность выражать все свои мысли взглядом: «Ненавижу тебя за то, что жил твоими надеждами и не оправдал их». В ответ ему блещут серые глаза: «Если бы ты умер в детстве, твоё место уже давно было бы занято куда более сильным наследником и не тратило бы время на ожидание тебя». Старший герцог медленно вскидывает ружьё. «Ты даже на охоту не способен». Младший герцог выдерживает взгляд. «Ты не способен даже воспитать собственных детей в любви и заботе». Звучит выстрел, и после оглушающей вспышки молнии и грома, осветившей всю долину, перед глазами Акутагавы-младшего внезапно наступает темнота. Боли нет. Сердце по-прежнему бьётся, и по груди стекает лишь вода. Это не тьма. Это огромная тень, полностью закрывшая собой. Перед его глазами выросло человекообразное чудовище, в мгновение ока выпрыгнувшее из леса и стоящее теперь на звериных лапах вместо ног, покрытых белой шерстью и чёрными полосами под обрывками чёрных штанин, имеющее вместо рук звериные лапы с блестящими когтями. Рюноскэ отступает на шаг назад, прежде чем чудовище, принявшее выстрел серебряной пули в свой бок, выпрямляет мощную спину и, качнув длинным полосатым хвостом, оборачивается через плечо. В темноте на исказившемся в оскале лице с чёрными полосами на щеках и круглыми звериными ушами на голове с белоснежными волосами сверкают два жёлтых кошачьих глаза. Их взгляд пересекается с серыми глазами, смотрящими на оборотня снизу вверх, и оборотень, хмуря белые брови на всё ещё человеческом лице, тут же бросается вперёд, одним ударом лапы вышибая ружьё из рук преследователя в чёрном плаще. Лошадь, взбесившись и встав на дыбы, бросается прочь от одного только рычания зверя сквозь клыки наружу, и беззащитный преследователь остаётся в поле один. «Ведьмовские отродья! Я знал, я знал, что-» — голос отца тонет в раскате грома, прежде чем его тело разрывают пополам две мощные звериные лапы и отбрасывают в разные стороны. Рюноскэ не двигается с места. Оборотень, на две головы выше молодого герцога, выпрямляет спину, качая хвостом из стороны в сторону, как кошка. Его уши отведены назад, и немигающий взгляд жёлтых глаз устремлён теперь на него. Окровавленные лапы сжаты в кулаки, но зверь и шага не делает вперёд. Акутагава бесшумно дышит, медленно опуская ладонь с раненого плеча, и осторожно подходит ближе, не отводя взгляда. Чем Рюноскэ ближе, тем оборотень больше, и тень его закрыла собой человека, когда небо раскроилось молнией. Зверь в обрывках штанов, чей пояс украшен вьюнками, скрывшими свои бутоны, осторожно опускается на колено, сложив на него когтистую лапу, когда герцог подошёл ближе, и человек протягивает к его лицу руку, огладив по окровавленной щеке с чёрными полосами. Всё та же белая прядь с чёрной полоской от неровной чёлки, всё те же глаза. — Атсуши, — только и произносит герцог, прежде чем зверь, немного расширив кошачьи зрачки, медленно закрыл глаза с белыми ресницами и, уменьшаясь в размерах, упал и на второе колено, теряя равновесие и сознание. Кровь из раны стекала по белой шерсти, пропитав обрывки белой рубашки. Рюноскэ старался не смотреть по сторонам, чтобы не видеть растерзанного тела. Долина заливалась дождём, грохотал гром, но ни одной живой души, кроме бежавшего герцога и Хранителя Леса, здесь больше не было. Атсуши стремительно терял драгоценную кровь, и медлить было нельзя — юноша взвалил его на свою спину, зашагав вперёд. Нужно было срочно найти господина Шибусаву. Лес вёл вперёд. Лес выл ветром, чувствуя, как одному из его хозяев больно и как тот умирает. Вокруг, среди мокрой травы, ползали змеи с красными глазами, шипя и виляя кончиками хвостов, и Рюноскэ казалось, что лес наблюдает за ним. Он жмурил один глаз, силясь держать голову ровно, пока вскоре не ступил на знакомую поляну. Дверь одинокой избы громыхала, распахнутая, и во мраке её нутра стоял чёрный силуэт, сверкая алыми глазами. Ветер развевал белые волосы. Земля вокруг кишела выползшими наружу белыми змеями. — Помогите, — только и смог произнести Рюноскэ, показываясь из-за деревьев. — Атсуши ранен! Хозяин Леса не сказал ни слова. Он в один прыжок, казалось, пересёк расстояние от порога до герцога со своим сыном на спине и поднял Атсуши на руки, позволяя юноше наконец разогнуться. В ударе молнии Акутагаве чётко увиделась белая чешуя на щеках господина Шибусавы, но лишь на секунду — тот вбежал в избу, не закрывая двери, и Рюноскэ взлетел по ступеням за ним, тяжело дыша. Резаная рука будто перестала болеть, но окровавленный рукав всё равно лип к мокрой коже. — Я з-знал, — Тацухико осторожно положил сына на стол, не зажигая ни свечи, ни лучины. Птицы в гнёздах замолкли, никто не шуршал в тёмных углах. — Люди вс-сегда принос-сят лиш-ш-шь боль. Белые змеи заползали на порог. — Заклинание оленьего черепа было разрушено, — Акутагава говорил хрипло, низко, наблюдая за тем, как Шибусава приложил когтистые руки к ране на боку юноши. — Я бежал от своего отца, и Атсуши защитил меня. Тацухико бросил короткий взгляд на герцога. — З-закрыл тебя от выс-стрела? Идиотс-ский пос-ступок ради человека. — Он разорвал моего отца на куски. Здесь Шибусава ничего не ответил. Он закрыл глаза, что-то шепча одними губами и с силой давя на сыновью рану, и Рюноскэ чувствовал, как от тёмной магии темнеет в глазах. Он пошатнулся, присев прямо у стены, но сознания не потерял. Что-то стукнуло о стену, и в темноте мелькнула вытащенная из раны оборотня пуля, отброшенная на пол. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем ливень за дверью стал обыкновенным дождём и гром перестал рокотать, а в избе наконец послышались шаги. Господин Шибусава подошёл ближе и сел возле стены рядом, глубоко дыша. — Что с… Атсуши? — Акутагава тяжко поднял голову. — К утру должен оклематься. — Теперь понятно, откуда он умеет излечивать. — Я предупреждал, что от людей один лишь вред, — Тацухико качает головой. — Но… Впервые на моей памяти ты, человек, помог ведьме. Если бы ты не принёс его вовремя, я бы потерял моего единственного сына. — Атсуши говорил, что он не ведьма. — И он не соврал. — Кто он тогда? — Это сложно объяснить, — повторил знакомую фразу Шибусава, и Рюноскэ уже хотел было сказать про это, как вдруг перед его лицом показалась белая ладонь с чёрными ногтями, а к его лбу прикоснулись три пальца. Сознание померкло, но при этом Акутагава продолжал дышать и чувствовать. Перед его глазами, кажется, расстилался ночной лес, и сквозь деревья и кусты ползло, шипя, что-то огромное, пробуя длинным раздвоенным языком ночной воздух. Незримый свидетель замер, от лица — морды? — которого Рюноскэ наблюдал, видимо, прошлое, высоко подняв голову в темноте густых деревьев, и перед его глазами явилась картина нескольких людей в чёрных плащах, стоявших кругом над корзиной с дрожащим свёртком внутри, а рядом с корзиной лежало несколько трупов лесных животных с резаными глотками. Акутагава почувствовал в это время мыслительный процесс незримого свидетеля таинства, несколько отличающийся от мышления человеческого, но некоторые слова удалось разобрать: «Мои звери… Кровь. Жертва. Что-то в корзине. Ритуал. Смерть. Нельзя». Люди говорили неизвестным языком, и один из них поднял руки к небу, будто что-то прося у своего, человеческого, божества, а затем все шестеро замолкли, склонив голову к корзине. Тот, кто был у них главным, достал из-за пазухи нож, воздев над свёртком, и реакция незримого свидетеля не заставила себя долго ждать — взметнувшись вверх, он спикировал, как хищная птица, с шипением и широко раскрытой пастью на незваных гостей, тревожащих лесной покой, и того, что был с кинжалом, полностью проглотил, а других разметал длинным и мощным белым хвостом с узором красных пятен в виде глаз, впечатывая в землю по пояс с хрустом костей и в стволы деревьев с кровавыми ошмётками от разбитых черепов и давленых внутренностей. От людей не осталось и следа, и незримый свидетель огромными белыми кольцами обвился вкруг корзины, заглядывая внутрь и языком развернув свёрток. В корзине лежал младенец с волосами цветами снега и жёлтыми глазами, не проронивший ни звука и встретившийся со взглядом огромного белого змея. «Ребёнок. Все эти звери… мои звери. Человеческий. Не могу оставить. Моя сила. Возьми». Видение прошлого покрылось рябью, как от камня, брошенного в воду. Сознание снова померкло, но логово ведьм не вернулось — Рюноскэ, кажется, провалился в беспамятство, не выдержав заклинания. …Светило яркое солнце. По крайней мере, это первое, что предстало перед глазами, когда Атсуши открыл их. Знакомая крыша, и под рукой шуршит сенная подстилка. Он что, у себя в «гнезде»? Юноша пытается приподняться, сделав глубокий вдох, и бок режет тупая боль. Взгляду предстают рваные штанины, распустившиеся на поясе вьюнки и белые повязки, перевязывающие его живот. В голове начинают ворочаться последние воспоминания: во тьме и грохоте разверзнувшейся пасти чёрного неба Атсуши куда-то бежит на четырёх лапах, затем — выстрел, затем — много человеческой крови. Откуда?.. Накаджима щурится, приложив руку к виску. Так, подождите, он, кажется… что? убил человека? Разорвал на куски. Он помнит белую молнию позвоночника, промелькнувшую на секунду перед глазами, а затем знакомое лицо, смотрящее ему в глаза и зовущее по имени. Это был Рюноскэ. Атсуши бежал на помощь к единственному человеку, которому был небезразличен, и спас его. А что было дальше — он не помнит. Но, видимо, раз бок подлатан и он не умер, значит, с ним полный порядок. Ну, почти. Не считая больного места от пули. Под крышей его с отцом дома щебечут сойки. Рядом с его рукой стояла деревянная кружка с водой и клочком бумаги: «Обычная вода на случай, если захочешь пить, когда очнёшься. Отец». Действительно, в горле будто пески… Юноша, опустив кружку, осторожно спускается по ступеням, вбитым в стену, вниз, и видит дремлющего за столом отца, подпёршего щёку ладонью. У Хозяина Леса всегда чуткий сон, и, когда Атсуши ступил ногой на пол, тот тут же проснулся, сонно моргая. — Доброго утра, дитя моё, — негромко говорит он, прикрывая рот с острыми тонкими клыками рукой. — Как себя чувствуешь? — Вроде живой, — Атсуши держит руку у раненого бока, второй растерев висок. — Сколько прошло времени? — С тех пор, как твой драгоценный ворон притащил тебя? Около двух дней. — Мой- ох, — Накаджима в беспокойстве приложил руку ко рту, широко раскрытыми глазами глядя на отца. — Он в порядке? Что с ним? — Сиречь тебя интересует в первую очередь, в порядке ли какой-то человек, когда ты сам получил пулю под ребро? Поздравляю, к слову, с первым ранением, — Шибусава потягивается руками вверх, зевая вновь, и в его рту виден длинный раздвоенный язык. — Теперь ты настоящий Хранитель Леса, пострадавший от людей. — Папа, я серьёзно! Где Рюноскэ? — Я попросил его уйти ради твоего блага, — Шибусава подпёр другую щёку другой рукой, отвернувшись и смотря в сторону. — Ты и так от него настрадался. — И он согласился?! — у Атсуши расширились зрачки. — Даже не перечил. Молча вышел. «Как жаль, — проносится в голове у ведьмы, когда его сын резко повернулся к нему спиной. — Придётся тебе, нора моя, вскорости расширяться на ещё одного отщепенца…» Накаджима в ужасе, огорчении и непонимании рванулся к двери. Как? Почему?! Они даже не поговорили на прощание! Неужели он не дождался его пробуждения? Зная отца, он мог попросить уйти насовсем! Атсуши выскочил на траву, игнорируя боль в боку и оставляя дверь распахнутой, и с отчаянием поглядел вдаль, на лесную тропу. — Очнулся наконец? — прозвучал хриплый голос сбоку, и юноша вздрогнул, повернув голову. Его драгоценный ворон стоял у стены избы, скрестив руки на груди. Сухая белая блуза, чистая и сверкающая, гладкие чёрные брюки без единой рваной дыры, сапоги, натёртые до блеска. Рюноскэ смотрел на Атсуши, мягко улыбаясь, и вдруг протянул к нему руку, приглашая подойти ближе. Накаджима, чувствуя, как сердце бешено — и приятно — бьётся в рёбрах, утёр ладонью один из глаз и сделал шаг навстречу, прежде чем обхватить герцога под руками. Сам же Рюноскэ огладил юношу по спине, положив голову ему на плечо. — Отец сказал, что ты ушёл, — негромко произнёс Атсуши, глубоко вдохнув и зажмурив глаза, схватившись пальцами с острыми ногтями рубашки Акутагавы на спины. — Так и есть. Попросил выйти за порог, чтобы ты не полетел ко мне навстречу, когда очнёшься, и не навредил себе ещё больше, — Рюноскэ осторожно поднял голову, с улыбкой глядя в жёлтые глаза. В окантовке плясала задорная сирень. Живые, любимые глаза. Атсуши, широко улыбнувшись и уже не скрывая румянца лица, переместил руки Рюноскэ на плечи. — Я боялся не успеть сказать, что полюбил тебя, — Накаджима, конечно, не смотрит в глаза. — Вернее, ну, как бы объяснить… Ты первый человек, который не увидел во мне чудовище, хотя я им являюсь. — Я не видел чудовища, — Акутагава пожал плечами. — Я видел очень большого и злого кота, который упал мне в руки, — Атсуши усмехнулся, как вдруг Рюноскэ мягко взял его пальцами за подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза. — Люблю тебя, Атсуши. Извини, что не сказал раньше, как-то не привык. Опасаться больше нечего. Герцог сам коснулся бледными губами губ Хранителя Леса напротив, осторожно целуя и убирая руку с его подбородка на белый затылок, оглаживая по волосам. Атсуши, кажется, мурлычет, и его пояс с вьюнками изгибается на манер кошачьего хвоста, обвивая Рюноскэ под рёбрами, пока сам юноша, прикрыв глаза с белыми дрожащими от трепетного чувства ресницами, вжимается губами в губы в ответ, обнимая одной рукой за шею, а другой продолжая сжимать на спине рубашку Акутагавы.

***

«Здравствуй, моя дорогая сестра. Извини, что заставил тебя понервничать, но твой незадачливый и не оправдавший ничьих надежд брат, то есть я, жив и цел. Помнишь, я просил тебя не бояться меня? Искренне надеюсь, что после всего пережитого я всё ещё не являюсь монстром в твоих глазах. Если хочешь встретиться (не в последний раз!), приходи в сумерках к краю рощи и возьми с собой Рашамона, с ним тебе нечего бояться. И не забудь, о чём я тебя просил!

С любовью и уважением, твой брат навеки».

***

Вечером под золотистым небом кружили стрижи и ласточки. Гин никогда раньше не горела желанием охотиться, жалея зверей и птиц, но сейчас, когда ружья из их дома пропали, стало немного спокойнее. Она сказала матери, что ненадолго уйдёт прогуляться и возьмёт с собой собаку брата, на что женщина, вздохнув, сказала только: «Только не уходи далеко… я не выдержу ещё одной пропажи». Да, отец пропал, как и младший герцог Акутагава Рюноскэ. Единственной наследницей оставалась герцогиня Гин, как и говорил некогда брат. И как он так всё узнал заранее? Девушка не сомневалась, что брат жив, просто беспокоилась, когда он даст о себе знать. Рашамон, грустивший несколько дней без хозяина и ничего не евший, брёл впереди, опустив голову. Гин надеялась, что прогулка развеет собачье отчаяние, но покамест вид голодающего от горя пса только удручал. Когда борзой неожиданно поднял голову, прислушался к чему-то и, одиночно гавкнув, рванул куда-то вперёд, герцогиня попыталась его окликнуть, но тот лишь остановился, оглянулся на хозяйку, мол, идём скорее, и вновь сорвался с места. В роще она прекрасно видела, куда бежит пёс, но угнаться за охотничьей борзой вряд ли под силу хоть какому-то человеку. «Вот ведь воспитал мне на радость!» — с укором подумала Гин, поднимая подол платья и стараясь ускорить шаг. Рашамон нырнул в высокую траву долины, и герцогиня не была в восторге от перспективы шагать ещё и в такие заросли, но, встав на краю рощи, она увидела наконец, куда так стремился пёс: он с визгом и скулением кружился вокруг двух человеческих фигур. Одной из них был точно Рюноскэ, а вторая, преимущественно в белом, была незнакома. Гин улыбнулась, помахав рукой в перчатке, и Акутагава-старший, подняв голову и приложив ко лбу ладонь ребром, чтобы солнце не слепило, помахал в ответ. Он подал ей руку, когда Акутагава-младшая почти к ним спустилась, и распростёр руки, зная, что Гин кинется его обнимать. Но вместо этого получил подзатыльник и нахмурил куцые брови. — И я рад тебя видеть, сестрица, — виновато проговорил юноша, растерев ушибленное место. Незнакомый юноша в чёрных митенках на руках и с жёлтыми глазами рассмеялся. — Я так переживала за тебя! — Гин нахмурилась, поставив руки в боки. — Рашамон ничего не ел уже как несколько дней, кожа да кости. Ты потрясающе безответственен, братец, вот что я тебе скажу. — Ох, я прошу прощения, — Рюноскэ приложил руку к груди, поклонившись. — Просто так получилось, не думай, что я со зла. — Уж успела понять, что не со зла, — Гин убрала тёмную прядь за ухо, а затем наклонилась вбок, глядя за братскую спину. — А тебя зовут Атсуши, верно? — Он самый! — Накаджима клыкасто улыбнулся, шутливо поклонившись точно так же, как Акутагава. — Приятно познакомиться, юная леди. — Брат много чего о тебе рассказывал, — с хитрым прищуром сказала она, и на заинтересованный взгляд Атсуши Рюноскэ отрицательно закачал головой. — Столько интересного, не поверишь! — Так, хватит, — Акутагава смущённо прокашлялся в кулак. — Гин, сестрица моя, ты принесла мне то, что я просил? — А ты сомневался? — девушка хмыкнула, вынимая откуда-то из-под верхней складки платья маленькую бархатную коробочку, вкладывая юноше в руку. — По наследству оно должно было перейти тебе, так что я не претендую. — Знал, что не подведёшь. — Что это? — Атсуши, удивительно не посвящённый в увиденное, подозрительно прищурился. Рюноскэ отвёл взгляд, пряча коробочку в руке и не позволяя Накаджиме её отнять. — Что ты скрываешь от меня? — Ещё рано, — бледные щёки немного покраснели, и он вовсе убрал коробочку за спину. — Как-нибудь потом узнаешь. — Не очень-то и хотелось, — Накаджима фыркнул, скрестив руки на груди. — А теперь — то, ради чего здесь Рашамон. Иди сюда, мальчик, — Акутагава присел на колено, и пёс, радостный появлению хозяина, в нетерпении сел рядом, переминаясь с лапы на лапу. — Так, как Атсуши учил… кхм, поверить не могу, что делаю это… — У тебя получится, — Накаджима присел на корточки в траве рядом, приложив ко лбу пса свою ладонь. — Я помогу. Давай. — Так, — Рюноскэ глубоко вдохнул, — Рашамон, мой любимый пёс, послушай меня… То, что меня не будет с тобой рядом, не значит, что я больше не твой хозяин, но слушаться теперь ты обязан и Гин — теперь она такая же твоя хозяйка, как и я, — молодой герцог смотрит собаке в глаза, огладив его за ухом. — Быть самым верным и послушным псом подле неё и защищать мою дорогую сестру ценой своей жизни, договорились? — борзой смотрел хозяину в глаза, словно понимал. Или нет… — И главное тебе моё указание: не ищи моего следа, пока я сам тебя не позову. Рашамон не издавал ни звука, замерев. Атсуши убрал ладонь от собачьей головы, прежде чем Рюноскэ огладил его и встал на ноги. Пёс махнул мохнатым хвостом, встав на лапы. — Теперь я спокоен, — юноша отряхнул руки. — А ты говорил, что не справишься, — Накаджима похлопал герцога по плечу. — Это что только что такое было? — спустя паузу удивлённо спросила Гин. — То, о чём я думаю? — Нет, вовсе нет! — Рюноскэ отрицательно закачал перед Гин руками. — Это просто внушение. Рашамон умный, он всегда меня понимал. — Врёшь, — Акутагава-младшая нахмурилась, строго смотря брату в глаза. — Мог бы, но сейчас я говорю правду, — Гин ничего не ответила, только подозрительно хмыкнула и огладила крутящегося вокруг неё пса по голове. — Как там мама? — Переживает, конечно. Отпустила меня, только когда я сказала, что беру с собой твою собаку. — Уф… Неудобно вышло, — Рюноскэ отвёл взгляд. — Ты скажи ей как-нибудь, что я жив и со мной всё в порядке. — Скажу. Обязательно. Все трое помолчали. Тихо поскуливал только Рашамон, пока вдруг Атсуши не ткнул локтем Рюноскэ в бок. Акутагава сначала вопросительно поглядел на юношу, а затем что-то вспомнил и вынул из кармана штанов деревянную птичку-свистульку, вложив сестре в руку. — Ты не показывай её никому, хорошо? — Акутагава-старший осторожно сжимает тонкие девичьи пальцы вокруг птички. — Если захочешь со мной встретиться, выйди далеко в лес с псом и подуй в неё. Я услышу и приду. — Она же совсем тихо свистит, — Гин с недоверием осмотрела подарок. — Я также думал, — Рюноскэ пожал плечами. — Но Атсуши доказал мне обратное. — Я сам её сделал, — Атсуши улыбнулся, махнув рукой в митенке, и Гин кивнула. — Пользуйся на здоровье. — Хорошо, я поняла, только у меня тоже будет просьба, — Рюноскэ с удивлением склонил голову, смотря на сестру, как вдруг та хитро ухмыльнулась. — Зуб за зуб, братец. Только просьба не к тебе, а к твоему чудотворцу-лесничему. — Я весь внимание, миледи! — Накаджима, переглянувшись с герцогом, вышел вперёд. — Выполню всё, что прикажете. Только Рюноскэ знает, что ухмылка его сестры не к добру, ой не к добру… — Я не верю, что этого сыча можно полюбить по-настоящему, — Акутагава-младшая скрестила руки на груди. — Докажи, что я могу доверить его тебе, Атсуши. Накаджима ничего не ответил. Акутагава даже сообразить ничего не успел, как Атсуши схватил его за белый воротник, притянул поближе и поцеловал в щёку, а затем с хитрой улыбкой отпустил. Рюноскэ как стоял, так и встал столбом, глядя куда-то вдаль, а вот Гин довольно всплеснула руками, жмуря глаза. — Вот и славненько. Теперь верю. Накаджима засмеялся. Герцогиня, поцелованная в руку братом и его суженым, ушла следом за верным ей псом, помахав юношам на прощание, и Акутагава провожал её взглядом, пока та не скрылась из виду. У Атсуши на закате сверкали золотым глаза, и из-под верхний губы виднелся небольшой клык. Хмыкнув и оглядевшись по сторонам, Рюноскэ вдруг притянул Атсуши к себе за руку, строго посмотрев в его кошачьи глаза, а затем уронил на свою руку, осторожно касаясь губами губ.

Ведьм стоит опасаться точно так же, как и людей. Но иногда можно сделать парочку исключений.