Мертвецам

      Наверное, в том, как глубоко и далеко он был спрятан, был какой-то смысл. О! Не просто «какой-то смысл» — самый важный. Не стоило полагать, что у него был истекший срок давности, но уже поздно. Порван однотонный желтый шарф. Разбит хрустальный шар, с плескавшейся внутри масляной жидкостью. Измят блокнот с нарисованными от руки картами. В комнате, куда годами сбрасывались самые ненужные вещи и содержимое которой первым сгорало, если ТАРДИС не хватало энергии, порядка не существовало и прежде, но теперь его отсутствие оказалось возведено в абсолют. Летающая пыль. Разлитая вода. Каждый неловкий шаг по захламленному полу отдавался всплеском и хлюпаньем, напоминающим плач, и от каждого движения к рукам приставали какие обрывки, щепки и осколки. Иногда стены комнаты вздрагивали, будто от чеканного шага армии Грязищи, так что сложно было устоять на ногах: ТАРДИС явно была не слишком довольна происходящим. А может, просто ничего не понимала.              Стоило бы почаще выжигать эту комнату, чтобы не было подобных соблазнов и проблем, но уже поздно. Оставалась последняя надежда: на севший аккумулятор. Ну, или, в крайней случае, на неработающий экран. Но напрасно. На неуверенное прикосновение к кнопке включения корпус отозвался прерывистой вибрацией, а на экране высветилось дружелюбное приветствие. Уверенности оно внушало мало. В конце концов, устройство было совсем примитивным, составлять слова в фразы не могло, и все написанное на экране было придумано его создателями.              Или тем, кто с этими создателями и их невыносимой предсказуемостью, был не согласен.              Не прошло и полминуты, как телефон издал какой-то протяжный тревожный звук и экран потемнел. Аккумулятор угрожал вот-вот разрядиться, не дав времени даже на разблокировку. Звуковая отвертка бы пригодилась, но она осталась в пальто. Тем лучше. Тем меньше шансов успеть.              Можно ли было представить, что все будет так? Едва ли. Во Вселенной много странностей, особенно в последнее время, но жаловаться на жизнь, отправляя SMS мертвецам… Необычный опыт.              С другой стороны, а кто-то верил, что все так просто кончится? Тот, кто не единожды горел заживо, кто пережил нацистские лагеря, кто по-настоящему умирал и возрождался, кто так мастерски владел артронной энергией, сдался бы он так быстро и легко? Что важнее, хотел ли этого хоть кто-то? Хоть на один миг? Они ведь столько лет желали друг другу смерти.              И самых долгих лет жизни. Если честно.              В те времена, когда Галлифрей существовал бесспорно, был знакомым, понятным и родным, когда они еще сохраняли друг к другу подобие доверия и признательности, даже тогда отношения между ними не были такими, как теперь: они выматывали, и они давали силы.              Сколько раз им приходилось верить в потерю и в минуты одиночества поддаваться горю?              В отличие от счастья боль не обмануть.              И можно сколько угодно победно восседать на черепе врага, но какой в этом смысл, если потом, пусть и на долю секунды, вдруг станет нестерпимо больно?              В этом проблема и загадка.              Их детство, по сравнению с их вечностью, одна секунда. Но она оказалась куда важнее столетий вражды и пролитой крови.              Мысли становились все лихорадочнее и страннее. Казалось, еще минута, и план, такой идеальный, такой безразличный и примитивный, превратится в страшное, опасное, истеричное. Честное. А этого никак нельзя было допустить. Нужно было одуматься и уйти, пока не стало слишком поздно, или решиться наконец, а потом все равно уйти, чтобы не тешить себя ни надеждой, ни тревогой.              В тревогах их встреч всегда была крупица радости. Словно они были всего лишь сварливыми стариками, изредка пересекающимися посреди круглого двора и ворчащими на жизни и, в особенно, друг на друга. Да, ее было почти незаметно: другие эмоции, злые, болезненные, захлестывали сознание куда ощутимее. Но потом, когда буря успокаивалась и приходило время траура, только она, крошечная и хрупкая, еще утешала.              И эта непрошенная радость, которую можно было ненавидеть и проклинать, но избавиться — нет, никак, была почти такой же безгрешной, как и боль очередного прощания. Не получилось снова.              Как все бессмысленно. Еще хуже, чем обычно.              В эту минуту становилось почти неважно, сколько было до, если всю свою жизнь она помнит именно от встречи с этим человеком. Ложное детство отложилось темными пятнами, в которых все очертания казались неживыми и какими-то сонными, и только его смех, серебрящийся и, впрочем, совсем прозаичный, отметил очень важную черту. С тех пор все было другим. Такие встречи происходят в каждой жизни, но, пожалуй, не в каждой заходят столь далеко.              Эта вечная вражда, так похожая на затянувшуюся шутку из тех, что они так часто разыгрывали в детстве.              Вечная вражда.              Да.              Разве не с этого все началось?              Нет, не тогда, в световых годах отсюда, а здесь, в ТАРДИС, несколько часов назад. Все это напоминало танцы с быком на заброшенной арене. Быть может, будь у спектакля хоть один зритель, дела обстояли бы иначе.              Никому из них действительно нельзя оставаться в одиночестве. Вот только, что это одиночество значит? И если кто-то по утрам встречает улыбкой в комнате управления, если кто-то приносит мороженое и с упоением рассказывает о той самой книге, подозрительном соседе и странном блюде в самом большом ресторане самой маленькой из местных планет, значит ли это, что они не одни?              Впрочем, разве одиночество само по себе не стало ей верным спутником на долгие годы? Так ли много было тех, кто смел его развеять? Кто смел заглянуть дальше ее уверенностей и страхов? Она бы, наверное, смогла назвать всех.              И точно знала, с кого начать.              Хотя нет. Уже нет.              И следом за лицом, родным в своем непостоянстве, возник настоящий ночной кошмар. Подобный ледяной глыбе, разъеденной присутствием человека, он улыбался из самых глубин ее собственного черепа. Самым страшным было то, что его оскал действительно был встречен узнаванием. Она никогда не видела его, но разум не отзывался и каплей удивления на изломанный хищный образ. Как будто ему там было место.              Заряд аккумулятора уменьшился ещё на один процент.              У них всегда были немного странные способы связи друг с другом. Немного через чур. Друзья находили, что они слишком часто пускают друг друга в свои мысли. Какая разница? Они не видели в этом ни опасности, ни особого значения. Куда предосудительнее было зачем-то расставаться.              Они всегда были рядом. Худший друг. Лучший враг. С начала времен.              С начала ее времён.              И вот теперь это: образ, который разил опасностью и который позволял себе преступно много. И она была бессильна. У нее отобрали самое верное и привычное оружие: знание. Во Вселенной всегда было много не просто разумных, но гениальных существ, но таких опытных, как она… И вот это стало неважно: вся ее жизнь потеряла смысл, потому что каждый встречный теперь знал о ней больше, чем она сама.              И только у одного можно было спросить.              Одна идея об этом ужасала. Сколько раз он оказывался рядом, когда был не нужен, когда хотел посмеяться или причинить боль. И она бы ни за что не признала, что иногда, раз в целую жизнь, он все же появлялся именно тогда, когда это было необходимо. Почему бы этому моменту не настать прямо сейчас?              Хотя ответ, конечно, очевиден. У нее нет времени. И надо думать о Вселенной, о Флаксе, о сонтаранцах и множестве других живых и не совсем вещей. На то, чтобы разобраться в собственном прошлом, есть целая вечность. Да. Да, вечность. Теперь значение этого слова становилось совершенно ясно. Она так привыкла переживать друзей и родных, но, похоже, ей уготовано пережить саму жизнь. Увидеть смерть тех, кто, как и она, не верил, что она существует.              Подобно тому, как он ни раз видела его смерть. В огне, в пыли, в боли: почему он не мог оказаться живым еще один раз? Почему не мог показаться на пороге ТАРДИС, насмехаясь, размахивая руками! Он знал столько необходимого. Он сам был столь необходим.              Поговорить с ним, вспомнить Галлифрей, снова понять, что ничего не изменилось: это звучало, как утопия. Утопия. Она усмехнулась. У них всегда были разные представления о счастье и вечной жизни. И все равно разве в детстве они смели по-настоящему поссориться и расстаться? Почему это стало возможным теперь?              Не потому ли, что все из детство оказалось ложью? Спектаклем? Киноэкраном, в который их поместили, чтобы потом просто стереть?              Как до этого уже стирали других.              Она вспомнила чудовищные пурпурные глаза, кажущиеся почти серыми в тени выступающих костей. Резкие пластины скул, исцарапанные, измятые, как обшивка старого корабля. Оскал желтых зубов, от которых на стертых губах остается золотой песок. И голос, хриплый, надменный, одновременно звучащий со всех сторон.              Неужели такое возможно было забыть?              Неужели среди всех ее ночных кошмаров, напоминающий обрывки чужих жизней, где-то в самой глубине нашлось место и такому существу? И если да, то чего он ждет и что получит? И может ли она получить от него хоть что-то в обмен на…? На что? Что ему нужно, кроме упивания ее ужасом и непониманием? И может ли статься, что в тех снах, которые она никогда не запоминала, они не только убивали друг друга?              Может ли статься, что дышащий смертью друг детства был не единственным, с кем она, фехтуя и прячась от пуль, обсуждала планы на путешествия и ночные прогулки, закрыв свои мысли от всех других?              Невозможно.              Представить на его месте кого-то другого, человека, Повелителя Времени, апалапучийца, силурианца или кого угодно еще — невозможно. Вся Вселенная безграничная и многогранная не вместила бы того, что было между ними в рыжем свете трех солнц Галлифрея. И страшно представить, что он сделает, если узнает, что кто-то хочет занять его место.              И именно потому он должен был знать.              «Привет!»              Стерто.              «Слушай»              Стерто.              Кто они такие, чтобы снова общаться подобным образом? Друзья? Любовники? Нет, давно нет. Их отношения были куда сложнее, и переступить черту обратно уже не получится. Глупо и думать. Глупо представлять. И каждый раз, видя его, она готова была начать новый бой. Но оставаясь наедине с собой, в темных комнатах, где были слышно только четырехкратные удары сердца, она не могла не представлять, что было бы, сложись их история немного иначе. Все миллиарды галактик и планет, зеленые закаты перед сном, платиновый сок на завтрак, музыка амфибий вместо тишины на фоне их разговоров и неуклюжих танцев.              У всего этого не было никакого будущего. Просто глупые, опасные фантазии, от которых стоило бы избавиться пару тысяч лет назад. И все равно они были здесь. Осколками, пронзившими мозг, причиняли боль при каждом вздохе.              «Что тебе известно о моем прошлом?»              Разве не он говорил, что не собирает упрощать задачу и облегчать муки? Он не расскажет и не покажет. Он будет смеяться. Так громко и надменно, что можно будет поддать соблазну поверить, что за самодовольной радостью не скрывается скорбь обиды.              «Я встретила кого-то, кто назвался моим древним врагом, которого я забыла».              Если бы он только был рядом, осязаем и здоров, она бы показала ему этот чудовищный череп с вросшими кристаллами. И если бы они были младше, то отыскали бы способ победить его вместе. А потом, без сил валясь на кровати, еще долго спорили о том, чьим был план и кто нанес решающий удар.              Но он всего это даже не прочитает. И это будет очередной бой в одиночестве или кругу новых друзей. Тех, кто бесконечно дорог, тех, от любви к которым сжимаются сердца, тех, кто никогда самой широкой улыбкой и самым теплым объятием не заменят ее прошлого.              «Он похож на обтянутый фиолетовой кожей скелет. На черепе какие-то разводы и кристаллические наросты. Хотя он проник в мои мысли, так что в реальности он может выглядеть иначе».              И, знаешь, увидев его я на секунду допустила мысль, что это ты. Мне показалось, что его слова о вражде значат чуть больше. Мне показалось, что это твоя самоуверенность, твои манеры, твои слова на грани угрозы и флирта. Я позволила себе думать, что там, в других жизнях, тоже был ты.              Я хотела бы, чтобы там был ты.              «Я хочу знать, с кем имею дело. Что тебе нужно в обмен на информацию?»              Глупый вопрос. Он всегда требовал одного и того же. Ту цену, которую она никогда не решилась бы заплатить. И ее собственное спасение ничего не значило по сравнению с жизнью Вселенной. Но иногда ей казалось, что они подходят совсем близко к тому дню, когда прозвучит правильный вопрос. Хотя, конечно, не сейчас.              В последний раз они виделись, когда один вообразил себя гением генной инженерии, а другой — убийцей. Вот только и этого она сделать не смогла. Их историю снова дописывал другой человек. И что видел он перед тем, как стереть все живое с лица самой могущественной из планет?              В их личных счетах всегда оказывается виноват кто-то другой.              И еще не стоило обманывать себя мыслью, что она хочет узнать о новом враге. Это был всего лишь повод. Попытаться. Попробовать сделать то, что так давно жгло руки.              Написать.              «Мне очень нужен знать»              Стоило бы стереть или удалить, отправив, но какая разница, если все равно никто и никогда…              «Найди меня»              Все это блажь. Она никогда не потакала своим желанием так сильно, так безумно и отчаянно, как в этот миг. Пожалуй, у всего есть свое начало, отправная точка в той или иной системе координат, и конец, точка невозврата.              И телефон полетит в стену, возможно, в тот самый миг, когда на другом конце распадающейся на части Вселенной чей-то воспаленный взор обратится к мерцающему экрану.