Одиночества

И разделили на двоих они

Багряные соцветия тоски.

Вешутов

      Джисон никак не мог уснуть. Он понял, что сон ему сегодня не светит, как только завидел того мужика в дверном проеме своего купе. Он был грузен, почти при любом телодвижении пыхтел по-бульдожьи, а когда вставал и садился на обтянутую дешевой коричневой кожей полку, кряхтел и будто бы булькал. Сначала он, разместив весь свой немногочисленный багаж на полу, уселся пить крепкий чай с сахаром и кимпабом и безуспешно заводить односторонние беседы с Джисоном. - Ну, куда едешь, малец? - Чай поди в универе учишься? На кого хоть? Уж не на юриста надеюсь, их и так, как собак нерезанных… Тучи! Этих юристов-то… - Кимпабу с сырком хошь? Меня жена им снабдила. - Не, ну, в наше время нравы, конечно, совсем другие были... Что сейчас со страной творится? - Чёй-то волосы-то у тебя розовые? Айдол чтоль? Еще и ногти, как у девчонки, накрашены!       Говорил он по-отечески мягко и бойко, заглядывая в лицо, и, вероятно, ища спасения от вынужденного одиночества, искренне хотел поболтать. Но Джисон также искренне не хотел этого и игнорировал мужичка, лишь изредка с натугой выдавая односложное «нет». Он молча смотрел в роман Ремарка, с шумом и раздражением перелистывал тонкие полупрозрачные странички дешевого издания, и понимал, что его единственный попутчик не даст ему покоя. Но потом ему показалось, что он был не прав, потому как уже через полчаса дядька угомонился, засел за второсортный военный романчик и тихонько похрюкивал. В девять вечера он, сняв носки и намокшую в подмышках и на спине майку, прикрылся белоснежной, чуть ли не светящейся чистотой простынёй, и спустя считанные минуты захрапел. Тогда и настал настоящий кошмар. Мужик храпел, громыхая, сотрясая полупустое купе, звеня и свистя. За резким хлопком тонкой и затасканной, с замятыми краями книжки, последовали раздраженно-усталые шаги Джисона из помещения и звук будто ходячей зашторивающейся двери. Он, качаясь, поплелся по бесконечным уже тусклым туннелям вагонов к вагону-ресторану, чтобы хоть как-то утолить печаль от испорченной ночи с книгой об истеричном предвоенном Париже и сном бокалом чего-нибудь не самого крепкого, но достаточного, чтобы навести на него дрёму.       В вагоне-ресторане было чуть светлее, чем в остальной гусенице поезда. Округлые, торчащие из потолка светильники горели горчично-жёлтым, на фоне глухих хрипов машины у скромного бара в самом конце позвякивали бокалы, и пахло чем-то горячим, как когда-то в школьной столовой. Внутри было полно народу. Похожая друг на друга, что лицом, что примитивным флиртом, парочка ворковала за дальним столиком, потягивая бокалы красного вина; группа таких же грузных, как и сосед Джисона, мужчин резво опрокидывала одну за другой стопку чего-то прозрачного и искрящегося, закусывая кимчи, отчего их глотки радостно клокотали; всюду торчали сонные проводники и женщины с полными грудями, пьяными и пьянящими взглядами.       Джисон сел за свободный столик и уставился в растянувшееся до самого потолка чёрное окно. За холодным стеклом мелькали редкие, одетые в белые шубы кусты и деревца, позади них сверкали от пролетающего света поезда желтящиеся снежные скаты, а вдалеке засыпали таинственные и угрюмые дома. Все стояло неподвижно. Мир снаружи засыпал. Джисон же окунулся в счастливое тепло ненавязчиво гремящего вагона-ресторана и книгу, напрочь забыв о соседе и холодном шампанском, которое хотел выпить.       Он смог оторваться от страниц, лишь когда свет померк, и все вокруг стало медовым, а чтение с его зрением едва ли выносимым. Он огляделся и понял, что все разошлись по купе, разделять вынужденное соседство и одиночество. Все, кроме него. Он остался в опустевшем вагоне-ресторане совершенно один, отчего тоска, ушедшая от тепла и приятного присутствия людей вокруг, пришла вновь.       Джисон вообще любил быть один: запереться в комнате и слушать музыку, в хорошую погоду гулять по городу, читать где-нибудь в сквере или кофейне, смотря на мельтешащих вокруг людей, что вечно куда-то спешат, или вовсе сидеть в тишине библиотеки, прислушиваясь к дыханию пыльных томов. Он мог выпить один, поужинать, сходить в кино на очередной безвкусный ужастик. Он редко ощущал потребность в людях, они были скорее приятным дополнением. Но он не не любил их. Скорее наоборот. Ему нравилось наблюдать из окна автобуса за лицами совсем незнакомых людей, за тем как красиво пролетали мгновенья чужой, загадочной судьбы. Любил ни к чему не принуждающий и легкий флирт с незнакомцами или даже взять чей-нибудь номер, когда было настроение. Любил интимные разговоры на кухне посреди ночи, сопровождаемые немой усталостью и неразбавленным мартини. Любил. Но не сильнее одиночества. Для Джисона оно и не было одиночеством вовсе, а наполненностью самим собой. В нем не было ни грусти, ни страданий по общению или чьей-то теплой руке на плече, ни сожалений о холодной второй половине постели, ни томных вздохов над любовными романами. Ему в одиночестве не было одиноко.       Но сейчас! Всё почему-то стало не так. И пустая грусть, от которой начинали слезиться глаза, отчего-то защемила сердце. Кругом было пустынно, люди исчезли, забыв про него, за окном завывал одинокий ветер и его холод просачивался в вагон. Казалось, мир умер, теперь точно и навсегда погрузился во мрак, а Джисон остался один. Совсем! Не было больше очарования чужих, незнакомых сюжетов, не было человеческих запахов, лишь ледяное дыхание вьюги. В них, в следах людей, в ощущении их жизни, их чувств и была будто вся суть земного существования. А теперь все пропало. И идти Джисону некуда. И холодно вокруг, что всё внутри жмется поближе друг другу, ища тепла.       Джисон, гонимый навеянным одиночеством, медленно шаркал по гусенице наполненных медовым светом, сопящих вагонов. Он остановился в лязгающей железом, ледяной и сквозящей гармошке, что была мостиком между ними. В едком, но тоже холодном сигаретном дыму стоял проводник и курил. Его темно-синяя форма к ночи слегка помялась и стала будто сонной, как и её владелец: тугой жилет расслабился и из-под него лезла белая рубашка, с топорщащимся двумя клиньями воротом, расстегнутой верхней пуговицей и закатанными по локоть рукавами. Длинные ресницы медленно поднимались и опускались, красивый острый профиль, со вздернутой верхней губой светился мягким светом в дыму, а длинная смольная челка оттеняла уставшие, вяло опущенные глаза. - В тамбуре же не курят. Забыл? – Сказал Джисон. - Хочешь? – Тот, не поднимая глаз, протянул тонкую сигарету, что только что обнимали его манящие сухие губы. - Косвенный поцелуй и так сразу? Ты даже имени моего не знаешь. Не против? - Внезапный флирт от никак не похожего на того, кто станет таким заниматься, Джисона в растянутой футболке с черепашками ниндзя и розовых кроксах, развеселил незнакомца и тот, хмыкнув, очаровательно, по-кошачьи улыбнулся. - Я никогда не против поцелуев. – Он поднял голову вверх, демонстрируя стройность и длину шеи.       Джисон взял сигарету из бледной с юными, крепкими венами руки и затянулся. Приятное жжение хлынуло в рот, а потом и в горло, как только конец вспыхнул оранжевыми искрами. Но это тепло не могло согреть Джисона, стынущего от ночного зимнего, бьющего сквозь щели ветра, и тот всё равно поежился, прижав руки как можно ближе к острым ребрам. - Я вообще-то не курю, – сказал проводник. - Я тоже, – хмыкнул Джисон, снова затянулся и передал сигарету обратно владельцу.       Тот, очевидно заметив, как Джисон ёжится, молча передал ему синюю куртку, что держал в руке. - А ты? - Мне не холодно. – Голос его был отстранённым и тихим, а движения едва заметными, словно он находился в трансе.       Джисон тут же натянул на себя пухлую куртку, застегнув её до самого конца и спрятав в ней длинную шею. Они замолчали, и тамбур погрузился в приятную тишину, разбавляемую дыханьем незнакомца и звуками спящего, но мчащегося куда-то поезда. Джисон лишь заворожённо смотрел на него. Он был похож на черного, юркого кота, чья шерсть купалась и сверкала в лунном свете, пробивающемся в маленькое окошко. Белёсый дым аккуратно огибал непропорциональные губы и взлетал к потолку, никак не согревая промерзшее изнутри помещение. Он дышал чересчур громко и напряженно, спиной прислонялся к ледяной стене, словно боясь упасть, и едва слышно сопел. Он, очевидно, устал. Джисон вспомнил, что видел его пару раз за сегодня, пока гулял по вагонам: тот резво пробегал по коридору, не замечая ничего на своём пути; нёс кому-то чай; менял испорченную наволочку на новую и ленно, но все равно тщательно мыл полы, то и дело вздыхая.       Взгляд оторвать было невозможно. Парень был магнитом, одиноким фонарем в абсолютной мгле, дарящим тепло и свет. Или чем-то магическим, нереальным, слишком возвышенным для приземлённой реальности, для этого грязного, задымленного тамбура. Его красота не была умопомрачительной, отпечатывающейся назойливым клеймом на глазах, пробирающей до мурашек, не сражала наповал и от нее совсем не подкашивались ноги, но она согревала, отчего-то давала надежду, что есть что-то выше и могущественнее, совершеннее человека.       Джисон вдруг почувствовал, будто помешал чему-то. Чему-то личному, не предназначенному для его глаз. Проводник, вероятно, впервые за день оказался один, в тишине и спокойствии, позволил себе приспустить всегда одинаково улыбчивое забрало, что ежедневно приходилось натягивать. В его непоколебимой броне чувствовалась брешь. Сквозь нее, будто из сердца, сквозило одиночеством и слабостью, которую он, очевидно, хотел скрыть. Джисон, смущенный чужим случайным откровеньем, на которое ненамеренно набрел, убегая будто от самого себя, осознал, что ему пора идти. Но идти не хотелось. При одной мысли, что ему придется сделать шаг вперед и покинуть таинственного незнакомца, возвращалось гложущее, топящее отчаянье. Слёзы подбирались к глазам и что-то сжималось в груди, поднимаясь к горлу тугим комком. Но идти было и правда пора. - Я, пожалуй, пойду. Спасибо за сигарету и за куртку, – скомкано сказал Джисон и уже начал стаскивать её с себя, покрываясь гусиной кожей, как его прервал томный голос. - Останься, – протянул незнакомец и посмотрел ему прямо в глаза. – Пожалуйста. С тобой тут не так паршиво.       Джисон резко остановился, заглянул в красивое уставшее лицо и отчего-то спросил: - А тебе паршиво? - Как и всем. Одиноко здесь. Ночью в поездах лучше спать, иначе тоска нападает. Всегда тут так, почему-то. Зачем спрашиваешь? – после недолгой паузы добавил он. – Тебе ведь и самому одиноко. - С чего ты взял? - Ну, не от счастья же ты в час ночи приперся в тамбур курить с проводником!       Джисон улыбнулся, но взгляд его заметно померк и, ведомый дурманящим очарованьем незнакомца, спросил: - А у проводника имя есть? - Ли Минхо, – он протянул ему ледяную, с немного покрасневшими пальцами и кое-где потемневшими венками, скованную холодом ладонь. - Хан Джисон, – они пожали руки друг друга, едва чувствуя прикосновения. - И ты тут каждую ночь так хандришь? - Да нет. Обычно дежурю. Когда занят, эта дрянь в голову не лезет, но стоит расслабиться… Все. Завяз по горло. - Дрянь? - Мысли разные. Неприятные. Не знаю, как их еще называть, кроме дряни. Такие, знаешь, которые перед сном спать мешают. Самое смешное, что в них нет никакого смысла. Они совершенно бессмысленны! Ни на что не влияют, ни к чему не толкают, не призывают, наверное, кроме ненависти к самому себе и жизни как таковой. Пустой поток сознания, от которого не избавиться. Он всегда с тобой, как болезнь какая-то, простуда. Его можно сбить слегка, как температуру, снотворным, рюмкой соджу, но окончательно вылечить вряд ли. - "Я мыслю, значит существую" слышал такое? - В таком случае, я бы предпочел не существовать, - в его голосе сквозили горечь и отчаянье. - И ты не задумывался, почему тебе так плохо? - Ты меня недооцениваешь! Конечно, задумывался, - Минхо затянулся в последний раз, потушил сигарету о стенку тамбура и ненадолго замолчал, будто размышляя, стоит ли ему рассказать Джисону все, что мучает его, стоит ли открыться, оголив душу перед незнакомцем. Потом продолжил: - Мне всегда казалось, что от людей один лишь вред и без них было бы намного лучше. Мир был бы в тысячу раз прекраснее без людей. Так оно, конечно, и есть. Люди - монстры. Но, видимо, даже монстрам одиноко. Парадокс: мы самые могущественные существа, мы можем буквально горы сворачивать, подчинять, покорять, насиловать, убивать, но бессильны, когда одиноки. Не с кем поделиться радостью, глупостью, печалью или любым другим дерьмом. Я вчера такого кота красивого видел у девушки в сумке! Мордочка рыжая, а на носу белое пятно, будто он в молоке испачкался. Милый такой: ушами дергал и из сумки выглядывал, смотрел внимательно, следил, наверное, чтобы хозяйку не украли. И мне совсем некому было это рассказать. Абсолютно. Можно, конечно, попробовать ребятам, проводникам, но в ответ я ничего не получу, потому что им очень похеру, и на кота, и на меня. Мы с ними такие же незнакомцы, как и с тобой. Может, еще хуже. Вот и выходит, что монстру нужен монстр, а человеку человек. Я слишком долго скрывал это от самого себя, врал, выдумывал глупые причины. Вроде того, что все от безделья и стоит мне поработать побольше, то весь бред из головы сразу уйдет. И что вся моя "хандра" и есть бред, я ее себе выдумал от скуки. Идиот.       Джисон посмотрел на Минхо с грустью и мягко улыбнулся. - Странно всё это. Ну, что люди сами по себе не могут, будто неполные, незавершенные. Чего нам не хватает? Почему мы не как кошки? Они же вон гуляют сами по себе, - сказал Джисон. - Мы и так всегда сами по себе. Просто окружаем себя людьми, разговорами, чем-то якобы важным, фиксируемся на чём-то, чтобы хоть каким-то дерьмом заполнить серотониновую яму. Надуманные чувства, переживания, алкоголь, всё туда. Хотя на самом деле вечно мы одни. Мы умираем одни, не понимаем, что в головах у остальных, зачем-то скрываем от близких и даже самих себя настоящие чувства, боимся показаться слабыми, потому и одиноки. Как в стеклянном кубе: смотрим только на всех, но достаточно близко подойти не можем, потому что заперты в голове в своей, и другим до нас дела нет. Впрочем, как и нам до них. – Минхо вздохнул и добавил. - Всё это фикция. Порой одиноко, даже если рядом кто-то есть, даже если шумно и людно. Не спасают люди. Будто теряешься в толпе: все спешат куда-то, идут, занятые, жизни живут, а ты стоишь посреди улицы и не знаешь, куда двинуться. Стоит ли вообще, чтоб хуже не сделать? Как статуя. Или идиот последний. - Может, люди вокруг не те? Это же просто толпа, в толпе всегда страшно и одиноко, мы же там все незнакомцы. - Мы с тобой тоже незнакомцы, а я почему-то тебе все это сейчас рассказываю и совсем не чувствую себя глупо. - Я просто особенный, - усмехнулся Джисон и игриво подмигнул. - И что же в тебе такого особенного? - У меня, например, другое одиночество. Приятное, негнетущее. Мне в нём комфортно. Наедине с собой я будто лучше себя понимаю, знаю, что мне нужно, а что нет, что нравится и чего хочется. Шум не оглушает мысли, себя слышно. У меня есть я, и этого достаточно. И мне кажется, что этого тоже достаточно для исключительности, я научился находить золотую середину. - Тогда почему ты здесь? – Минхо посмотрел ему прямо в глаза. - Не знаю... - протянул Джисон. Вопрос выбил его из колеи, взгляд снова померк, и он затерялся в собственных путаных мыслях. - Грустно стало отчего-то… Жутко даже. - Это всё ночь, – Он отвёл взгляд к маленькому окошку, в котором на черном полотне бессмысленно кривился бледный диск. - Она делает что-то с нами. Не знаю что, но это все она. Ночью мир умирает, а мы остаемся. Будто в бездну смотришь, а там ты сам, со всеми страхами и прочими прелестями… Главное туда окончательно не свалиться. Хотя, по-моему, я уже, – сказал он и гнетущая тишина заволокла тамбур, как сигаретный дым.       Джисон похолодел изнутри от столь черных мыслей внезапного собеседника. Его уставшее лицо не выражало никаких эмоций, лишь тяжелый призрак усталости застыл в красных глазах. А дым все клубился кругами. - Я бы все равно пошел работать проводником, даже если тут ночами тоскливо. Едешь себе, в окно смотришь, путешествуешь. Романтика! - Сказал Джисон, желая отогнать страшные мысли от Минхо и от самого себя, а тот отчего-то весело и звонко засмеялся. - Наивный, – Протянул он. – Я тоже так думал. Думал: денег подниму немного, пока время есть, по стране погоняю, посмотрю на природу, разберусь с тараканами в голове. А в итоге драю полы и работаю официантом на полставки круглыми сутками. А ещё иногда электриком, посудомойкой, психологом, бухгалтером, продавцом, охранником и даже нянькой. - Вот он, многопрофильный специалист! Тебя с таким опытом работы с руками потом оторвут. - Ага… Если доживу, - он полез в карман мятых брюк и выудил оттуда свалявшуюся, явно старую пачку ментолового Винстона. Вторая сигарета оказалась у него меж зубов, сверкнуло крохотное пламя спички и тамбур снова стал наполнять дымом. - Ты ж не куришь. - Попробуй не кури с такой работой.       Джисон тихонько засмеялся и поймал на себе до странности теплый, ласковый, немного озорной взгляд. Всё снова погрузилось в тишину и Минхо спросил: - Куда едешь, если не секрет? Всё, что спасает от скуки: подслушивать и подсматривать, кто куда едет и придумывать им истории жизни, зачем и почему они туда едут, пока стоишь раком, драя пол. - Не секрет. В Пусан. Тогда расскажи мне мою историю, может ты хорош в этом. - Ну, - протянул Минхо и оглядел Джисона с ног до головы, будто бы затормозив на пухлых губах и розовых кроксах. – Ты студент, учишься нормально, но мог бы и лучше, твоя мать тебе постоянно об этом говорит. Тебе не нравится твое направление, и ты бы ушел, но родители не позволят бросить ВУЗ. Едешь в Пусан к семье, чтобы с недовольным лицом и трезвым встретить Новый Год. Вот так. – На последних словах он игриво мотнул головой, отчего его пышная копна волос затряслась. – А ещё ты весь такой из себя нестандартный романтик в татухах, с пирсингом, читаешь Ремарка, носишь розовые кроксы и красишь волосы в тот же розовый.       Рот Джисона растянулся в широкой улыбке, подняв пухлые медовые щеки выше к глазам, а тамбур наполнился тихим смехом. - Во-первых, - чересчур громко заявил он, — это не розовый, молодой человек, а пурпурный, причем вымывшийся уже! Это грубейшая ошибка и в моих глазах ты пал до моего храпящего пятидесятилетнего соседа. А во-вторых, ты не прав. Всё немного не так. - Прошу прощения, глубокоуважаемый господин Хан, - Минхо с широкой, будто пьяной улыбкой глубоко поклонился ему. – Простите, что не признал Ваш пурпурный. Тогда, где я не прав? - А угадай! - Я тебе гадалка что ли? – Минхо посмотрел ему прямо в глаза, бросив будто бы надменный взгляд. - Ладно. – Джисон уступил под тяжестью такого взора. - Еду я и правда к семье, но не на Новый Год, а на день Рождения племянницы. Мама сказала, если и в этом году не приеду, то меня навсегда вычеркнут из семьи и перестанут присылать рисовые пирожки. Сам понимаешь, выбора у меня не было. После сразу домой, к друзьям, Новый год праздновать. Направление мне моё скорее нравится, чем нет, хотя вряд ли я буду по нему работать. А учусь и правда средне, мог бы и лучше, наверное, но особо смысла в этом не вижу. - Выходит, все-таки нестандартный романтик? – Почему-то он прикипел именно к этой краткой характеристике Джисона. - Выходит, что так. Теперь я хочу сыграть в игру, буду тебя угадывать. - А если я тебе не скажу, что правда, а что нет? - Скажешь, не переживай. – На это Минхо громко хмыкнул и отвернулся к окошку. – Ты тоже студент, но сейчас почему-то не учишься, ну или вампир, раз так хорошо сохранился. Кошатник, не любишь людей, на самом деле тоже романтик, за принципы, природу, любовь и котиков.       Минхо очаровательно и тихо засмеялся, от чего его большие уставшие глаза засверкали. - А если я неисправимый прагматик и не люблю кошек? - Тогда я в тебе разочаруюсь. – Сказал Джисон и захлюпал начинающим течь от холода носом. – И что же правда? - Не знаю, как ты понял про котов, но я и правда их люблю, хотя сейчас из-за работы завести не могу. Если бы мог, назвал бы Тапком. В универе я не учусь, еще на первом курсе выперли, хотя профессия мне будущая нравилась: реставратор. Родители во мне разочаровались окончательно. Они разочаровались еще когда я сказал, что пойду на творческое направление, хотели, чтобы дантистом был, а когда остался без диплома, то они чуть вещи мои из дома не выкинули. Людей я на самом деле люблю, мне кажется, что человек - самое прекрасное и одновременно ужасное существо. Но без нас, наверное, все-таки было бы лучше. Люди, как паразиты, только потребляют и ничего не дают миру взамен, ну, за редким исключением. Но все равно есть в людях что-то загадочное. У меня с ними просто не ладится. Про романтика это вряд ли. Хотя, если главная черта романтиков – депрессивность, то я очень даже вписываюсь. - За что выперли? - Да ни за что практически. За фотографии в юбке и крашеные ногти. Оказалось, что в моем вузе такие студенты, как я, не нужны. Я им якобы имидж испортил. Сказали, что не отчислят, только если удалю все из сети. Я отказался. Пытался как-то оспорить решение, бился, но все впустую, а потом подумал, что вуз, где тебя отчисляют за "гей-пропаганду", мне нахер не нужен. - А если бы знал, что отчислят, все равно бы стал? - Наверное, да. - Кто бы мог подумать, что я окажусь в час ночи в тамбуре с бунтарем. - Да какой из меня бунтарь! Так, просто… - Точно романтик. - Как пожелаешь. - Меня вот за мои никто не отчислил. - Джисон поднес руку, которой продолжал держать Ремарка, выше к глазам Минхо и слегка повертел ей на свету, демонстрируя глянцевые черные ногти. - И за юбку тоже. В старших классах как-то пришли с пацанами в мае в них. Жарко было жутко, а шорты носить запрещали, ну мы и выкрутились. - Боюсь представить тебя в юбочке. - Он окинул Джисона ленным взглядом с головы до ног и все его лицо осветилось томной, медленной улыбкой. - Ты бы видел мои аниме ножки в черных чулочках, ммм. - Минхо радостно рассмеялся и присвистнул, а Джисон был этим доволен, ведь смог хотя бы на мгновенье отогнать от него темные, голодные мысли и добраться до настоящего Минхо: игривого, смешливого, необычного, улыбающегося, не чтобы скрыть печаль, а потому что хочется.       Минхо затих и также безмятежно продолжил курить. Джисон за этот их небольшой диалог успел прикипеть к Минхо, как к кому-то родному. Тот казался ему глубоко несчастным, разочарованным в жизни и в самом себе, несправедливо обиженным миром и невозможно одиноким, готовым делиться самыми страшными мыслями с первым встречным, чтобы только ненадолго избавиться от них, отпустить. Его хотелось обнимать, целовать, утирать копящиеся в глазах льдинки слез и беречь. Беречь его кошачью улыбку, тихий, но звонкий смех, большие доверчивые глаза и искренность. В его печальном признании все равно словно теплилась надежда на будущий хороший исход, на свет в его унылой жизни. Джисон смотрел куда-то в несуществующую даль. Потом он осмелел и спросил: - А ты сюда устроился только из-за денег или еще чего-то? - Надеялся уехать куда-нибудь. Вдруг поезд окажется волшебным и завтра мы окажемся где-то не здесь? В стране Оз, или в Нарнии, или в Семи Королевствах на крайний случай. Я бы отлично рисовал портреты королевской семьи и всяких лордов, Ланистеров там. Или мог бы быть просто бродячим художником. - А если серьезно? Куда? - В никуда. – Он горько улыбнулся и продолжил. – Сейчас вот в Пусан уезжаю, завтра обратно в Сеул и так по кругу, может однажды мне все-таки повезет и уеду куда-нибудь не туда. - Нет, правда, зачем ты тут? Почему катаешься? Это ведь тяжело, вечно в отрыве от семьи, друзей. Разве это помогает в борьбе с одиночеством? - Пытаюсь заставить себя думать, что это не я дурак стою, как вкопанный, пока все остальные живут, а наоборот: я еду, мир стоит. – Сказал он невесело, будто из последних сил держась не сорваться со смеха на плач. – Иногда хочется верить, что все не так уж и плохо, даже если выть готов от всего этого дерьма. – Минхо молча докурил, потушив сигарету о ледяную стенку тамбура, развернулся к Джисону всем корпусом и, смотря ласковым и греющим взглядом, спросил: - Чаю хочешь?       Теплое купе Минхо было слегка уже, чем обычное. Одна нижняя полка с разбитой постелью: сбитое в угол, режущее глаз белизной белье. Крепленный к стене столик с пустыми чашками окольцованными изнутри следами от чая, будто ржавчиной, парой оберток из-под конфет, маленьким, усатым радио и старой, еще из прошлого века, граненой пепельницей, наполненной до краев. Отличный от янтарного, что светил в коридорах, тусклый, неприятно-желтый свет. Мелькающие за холодным стеклом вспышки фонарей. На двери вешалка с его обычной, слегка мятой одеждой. Пахло сигаретами, сладким одеколоном и кофе. Царило отчаянье промозглого одиночества, но как только они пересекли порог, оно смешалось с тихим счастьем встречи и торопливым смешливым шепотом.       Джисон сидел на краю постели и разглядывал спину хозяина комнатки, роящегося в будто кухонных шкафчиках. Даже смольный, слегка смятый затылок Минхо очаровывал. Джисон никак не понимал, почему он так влек его. Только лишь от привычки влюбляться в случайных спутников? Аккуратной, простой красоты? Пустоты в сердце? Он не знал. Но понимал, что уже хотел его.       Пока Минхо рылся в шкафчике Джисон взял со столика раскрытую тетрадь с желтоватыми листами. Она вся была заполнена черно-белыми, мягкими, прямо как сам Минхо, рисунками: какие-то сценки из жизни поезда, люди сидящие на чемоданах, целующиеся, обнимающиеся, пьющие чай, улыбающиеся. Минхо и правда их любил, посвящая им все страницы в альбоме. - Ты красиво рисуешь. - Спасибо. - Смущенно пробормотал он, повернув голову назад. - Давно? - Я, наверное, всегда рисовал. Это все, что я умею.       Джисон продолжил рассматривать блокнот, и отложил его, лишь когда Минхо сказал: - Чая нет. Но есть коньяк! - Он извлек из-за пачек с какой-то крупой и пустых кофейных банок бутылку с горящей янтарем жидкостью. - Только не какая-нибудь дрянь! - Сам ты дрянь. Три тысячи вон за него отдал пока в Кванджу стояли. - Ставлю еще столько же на то, что это разбавленный чай. Или ослиная моча. - А ты что, знаток? - По крайней мере могу отличить коньяк от того, что ты держишь в руках. - Не хочешь - не пей. - Бросил тот, но Джисон тут же подставил схваченную со стола чайную кружку. - Давай я хотя бы помою? - Так лей. Какая разница?       Две чашки из толстого стекла наполнились жгучей жидкостью. В нос ударил запах спирта. Джисон отчего-то вскочил с постели, а Минхо выключил верхний свет, оставив лишь светящий золотом светильник, что висел у шкафчиков. - Не люблю верхний свет. Он холодный. Тут и так холодно, а с ним так совсем... - За что пьем? - Джисон резво тряхнул головой и кружкой, смотря глаза в глаза. У Минхо в их бездне играли светлячки и блестели застывшие от холода слезинки. - За одиночество! - Может, за нас? - За нас! - Отозвалось тихим эхом.       Они чокнулись и в ту же секунду осушили кружки. Прохладный коньяк почти одним глотком хлынул в глотку, по пищеводу и в пустой желудок. Стало теплее, и оба их тела сотряслись от тихого кряхтенья. - Ты прав. - Едва выдавил Минхо, громко поставив стакан на столик. - Ну и дрянь! Даже закусить нечем! - Я знаю чем. Не против? - Джисон, слегка подрагивая от странной близости и легкого смущенья, приблизился к бледному лицу напротив. - Я же сразу тебе сказал, что нет.       Их влажные от коньяка губы, как наконец сложившийся пазл, сомкнулись в нежном слегка отдающем спиртом поцелуе. Они тихонько, едва опьяненно сопели друг другу в лица, щекоча щеки. Открывались, пропуская мокрые языки сквозь сомкнутые губы. Они долго целовались стоя, смелея и перемещая руки с плеч на талии, обвивая шеи друг друга, проводя по лицам холодными кончиками пальцев. Это было не развратно, а так, как никогда у Джисона раньше не было. С любовью, с чувствами.       Казалось в жизни так не бывает. Не влюбляются в секунду, лишь за один странный разговор. Но Джисон не мог противостоять этому чувству, что было для него совершенно ново. Он ощущал нечто подобное лишь несколько раз и не так сильно, не по-настоящему. А теперь он стоял перед, казалось бы, незнакомцем и был открыт как никогда, как не был перед кем-то другим, кого знал годами.       Он почувствовал, что стало особенно мокро и солено, и нежно провел большим пальцем по заплаканной щеке Минхо. - Ты соленая закуска. - Джисон отстранился и, посмеиваясь, обеими ладонями стал вытирать горячие слезы.       Минхо наконец сдался влиянию ночи и своей тоске. Он стоял статуей, смотрел Джисону глаза в глаза и, не издавая ни звука, плакал, давая двум бурным ручьям катится по его бледным ледяным щекам, как по холмам, оставляя мокрые следы. Джисон продолжал пытаться вытереть слезы, но затем просто и мягко обнял Минхо, обхватив его красивое тело и положив голову на свою широкую грудь. Он мгновенно почувствовал как намокает ткань футболки, а плечи Минхо все так же бесшумно содрогаются.       Им не нужны были примитивные слова, которые сколько не говори, лучше не станет. Не нужны были сопливые признания в том, что нуждаются друг в друге в этот самый момент, что доверяют, что благодарны. Не нужны были серенады под окном в ночные часы, чтобы донести друг до друга настоящие чувства. Крепких объятий в паршивый момент было более, чем достаточно. Как и тех недолгих минут вместе, рядом, чтобы осознать, что они чуть больше, чем лишь незнакомцы.       Они стояли так еще долго. Минхо цеплялся за Джисона, как за последнее, что было в его жизни, за спасательный жилет, брошенный ему кем-то в самую пучину океана, в котором он тонул так долго, отчаянно моля о спасении, потому что лодку его давно пробило и она тяжело ушла на дно. А Джисон держал в руках будто не человека, а теплый свет, наконец осознав, почему мир для него совсем недавно рухнул.       Спустя время Минхо наконец оторвал голову от теплой груди Джисона, утер нос и щеки еще раз и смущенно, даже робко улыбнувшись сказал: - Музыку любишь?       Джисон не мог противостоять самой прелестной улыбке, которую когда-либо видел, боясь, что ему вряд ли еще выпадет возможность ею любоваться, и кивнул, дав согласие на музыку. Минхо тихонько потянулся к старому радио на столике и нажал на заедающую кнопку включения. Прибор захрипел, закряхтел, как настоящий старик, но в конце концов заработал, давая нежным гитарным звукам, сплетенным с низким, манящим голосом вокалиста литься из своих динамиков. Комнатка наполнилась обволакивающими, спокойными звуками. Они пробирали до нутра, проникая глубоко в сердце, заставляя то пританцовывать от резко нахлынувших сладостно-горьких чувств. Чувств близости, открытости, доверия, странно и скоро образовавшейся привязанности.       Музыка была чудесная, будто джазовая. Джисон очень такую любил. Он протянул Минхо руку с пальцами, расправленными полу веером, и, изящно поклонившись, сказал: - Позвольте мне иметь удовольствие пригласить Вас на танец. - Я не умею. - А Вы знаете, что отказы на балах это дурной тон? Неприлично выражать неудовольствие и отмазываться тем, что якобы не умеете. Господин Ли, не видите, у нас тут нехватка в кавалерах? А значит, Вы обязаны сказать мне да! При этом нельзя выражать неудовольствие, я не должен знать, что Вы танцуете по необходимости.       Минхо прелестно рассмеялся, сверкнув двумя передними кроличьими зубами, что сделали его еще очаровательнее. - Не смейте смеяться надо мной, господин! Кавалер, над которым потешаются, достоин лишь сожаления! - Простите, господин Хан. - Снова засмеялся Минхо. - Я имел дерзость не знать бального этикета. Конечно, я потанцую с Вами. - Он вложил свою небольшую ладонь в ладонь Джисона.       Джисон аккуратно сжал холодные пальцы в своих и свободной рукой, обхватив Минхо за узкую талию, скрытую под жилетом, подвел его ближе к себе, так, что их носы почти касались друг друга. - Дальше я тоже не знаю как, поэтому сделаем по старинке. - Джисон вдруг вернулся к своему обычному тону и привычной манере речи.       Он, взяв тонкие запястья Минхо во всегда теплые ладони, положил его руки на свои широкие плечи, те обвили шею веревками. Своими окольцевал его талию, собрав длинные пальцы сзади в замке. Он решил вести их маленький танец в обнимку и стал аккуратно, чтобы не наступить Минхо на ботинки, переминаться с ноги на ногу на одном месте, при этом поворачивая корпус и тихонько раскачиваясь. Минхо старался делать то же самое, но все равно наступал на несчастные розовые кроксы Джисона, слегка отдавливая тому пальцы. Их тела поддавались легкой, буквально ветренной мелодии, плыли по ее волнам, качаясь. Голова Минхо упала Джисону на плечо и он влажно и смазано чмокнул его в шею. - Молодой господин, вас что не учили, что во время танцев поцелуи запрещены? Это неприлично! - Неа. - По-детски бросил Минхо, не убрав голову с чужого плеча и так же продолжив кружиться в танце, как со школьной дискотеки. - Невежа! - А ты откуда всю эту дурь про бальный этикет знаешь? - Я мало сплю и много сижу в интернете. Делай выводы. - Что еще знаешь, умник? - Гепарды очень быстрые.       Минхо снова хмыкнул и улыбнулся Джисону в шею. - Я только что понял, что все это вполне может быть частью твоего коварного плана, чтобы влюбить меня в себя. - Сказал он. - А разве я мог дать тебе пройти мимо? - Вот ты, хитрый котяра, завлек меня в свою нору и споил! Все спланировал! Даже погоду подкупил, чтобы я в тамбуре замерз и ты бы мне, как благородный джентльмен, отдал свою куртку. - Именно так все и было. А ты что думал? Я решил спасти тебя от обморожения и все просто так? И что плана у меня никакого не было и ты здесь сейчас со мной по чистой случайности? Думал, особенный? - Конечно, я особенный. - Нисколько. Я всех обманом завлекаю сюда, предлагаю чай, притворяюсь глубоко несчастным, спаиваю, а потом использую в своих целях. Развлекаюсь. Если поднять полку, то увидишь гору мужских трупов. И ты следующий. - Получается я попал? - Наигранно дрожащим голосом спросил Джисон. - По самые уши влип. - Минхо легко прикусил мочку его уха и звонко рассмеялся.       Они танцевали еще долго, переговариваясь о мелочах: любимых карандашах и марках акварели Минхо, видах медуз, в которые Джисон бы хотел переродиться, плюсах и минусах кроксов и милых именах для котов. В какой-то момент Джисону показалось, что вся его жизнь до этой внезапной встречи в прокуренном тамбуре была бессмысленна, и нужна ему только за тем, чтобы этим вечером он сел в поезд Сеул-Пусан и наконец встретился с Минхо. Они были двумя кусочками пазла, которые затерялись на дне коробки и нашлись только сейчас. Даже их губы идеально подходили друг другу: у Минхо верхняя была пухлее нижней, а у Джисона наоборот. В объятиях их ему было тепло, радостно, спокойно как никогда. Он бы пожелал остаться в них навсегда.       Его одиночество никогда не приносило ему дискомфорта. Оно лишь радовало. Но теперь он не мог и представить каково ему будет без Минхо, без этого мягкого смеха и сладкой улыбки аккуратных губ. Как он сможет жить дальше без рассказов о техниках рисования акварелью, запахе акрила, творческих тусовках в его родном Гимпо и имбирном чае с мятой и клубникой, что тот так любил? Пальцев, игриво перебирающих волосы на его затылке? Частых морганий длинными ресницами?       Джисону стало тоскливо, как в вагоне-ресторане, когда показалось, что мир умер, в сердце засквозило отчаянье, а чужие руки, будто почувствовав в нем эту странную метаморфозу, обняли еще крепче. Минхо поднял голову с его плеча и нежно-нежно, робко, как неумелый подросток, стоящий напротив первой, разумеется, самой большой любви, поцеловал Джисона. Их губы снова сомкнулись. Так же сладко и легко, как и в первый раз. Неожиданно прытко и страстно для столь мягкого поцелуя Минхо прижался к Джисону ближе, так, что смог коснуться его острых ребер, тазовых костей и груди, а обеими руками крепко обхватил его голову. Джисон чувствовал, как трепетало под его руками горячее, юное, крепкое тело, как в груди напротив часто стучало сердце, отбивая самый красивый ритм, что он когда-либо слышал. Джисон расцепил замок рук и длинными чувственными пальцами сжал хрупкую талию Минхо, углубляя поцелуй. Руки того сползли с плеч и оказались под футболкой Джисона, стали мягко очерчивать холодными кончиками пальцев едва ощутимый пресс, проходиться по каждой косточке, вырисовывать на медовой, розоватой коже завитки, иногда сдавливать ее. Поцелуи, прикосновения пьянили, дурманили Джисону голову до умопомрачения. Он в секунду избавился от предмета одежды, обнажив подтянутый, но все равно худощавый торс. Его руки с талии Минхо потянулись к пуговицам тугого темно-синего жилета, а поцелуй становился все менее приличным, перебиваясь резкими вздохами. Одна за одной он расстегивал их, пока окончательно не стянул жилет. Вслед за ним последовала и белая рабочая рубашка, обессиленно упав на пол. Поцелуй разорвался. Пока Минхо пытался отдышаться, Джисон оттянул его голову назад, схватив за волосы, от чего с аккуратных раскрасневшихся губ слетел легкий стон, и стал зацеловывать длинную обнаженную шею, спускаясь все ниже и ниже до молочной, светящейся в свете лампы и круглой луны груди, розовых сосков. Он накрыл один из них влажными, коралловыми губами, а Минхо застонал протяжнее, сладостнее. Одной рукой он поднял голову Джисона за подбородок и снова заключил в мучительном поцелуе, в то время как его пальцы устремились вниз по его торсу. Минхо проворно избавил того от штанов, оставив Джисона в одних натянутых в паху фиолетовых боксерах. Он пригвоздил его к себе так, что Джисон застонал тому в губы, а его веки задрожали. Температура их тел и комнаты стремилась вверх, руки нагло трогали самые неприличные места, ни капли не чувствуя стеснения и становясь лишь горячее, бесстыднее.       Минхо утянул Джисона за собой на постель, упав головой на подушку и ком из одеяла, от чего в поцелуе они оба легко рассмеялись. Джисон ощутил пальцами лед металлической молнии брюк Минхо и расстегнул ту, стянул с него штаны, оголив длинные красивые, будто фарфоровые, ноги, и бросил брюки на пол к остальной одежде. Они остались лишь в нижнем, уже тугом белье. Волосы обоих взбились, топорщились, щеки горели алым, губы распухли, а дыхание было рваным, беспорядочным. Минхо смотрел на Джисона снизу вверх, часто моргая и стараясь отдышаться, а тот навис над его лицом, уперев локти по обе стороны от головы и целуя скулы, щеки, лоб, прикусывая мочки ушей. Пряди отросших волос щекотали Минхо. Тот то пыхтел и смеялся, то сладко стонал от прикосновений к паху и шее.       Джисон только и мог, что смотреть на лежащего под ним Минхо. Целовать его. Кожа светилась белым кристальным светом, малиновый румянец играл и бился на щеках, темные волосы беспорядочно разметались по мягкой подушке, капельки пота на обнаженной шее и висках искрились алмазами, а большие черные, но такие ясные глаза сияли любовью.       Было до одурения легко, приятно, приторно сладко. Хорошо. Сердца бешено бились в грудных клетках, желая пробиться друг к другу, души метались, драли все изнутри, так хотелось им соединиться воедино, избавиться от примитивных несовершенных оболочек. Хотелось рыдать от наслаждения, от друг друга.       Руки Минхо на бедрах Джисона ощущались так, как надо. На своем месте. И все вокруг ощущалось также. Будто, это был не внезапный порыв, а единственно нужная им обоим сейчас близость.       Тела слились в одно, двигались в своем собственном ритме. Все также горел теплый свет, кряхтя, пело радио, гремел спящий поезд. Раздавались тихие шлепки кожи о кожу, звуки поцелуев, мучительные стоны и рваное дыхание.       Для них двоих больше не существовало остального мира вне этой комнаты, вне этой постели, вне друг друга.       Джисон не помнил, как уснул. Он помнил, как они, опустошенные и уставшие, но радостные от друг друга, от встречи, что ждали вечность, лежали, плотно прижавшись, спасаясь от холода ночи под тонким шерстяным, кое-где погрызенным молью одеялом, и ленно говорили о Врубеле и Ремарке. Минхо долго доказывал, что "Демон поверженный" не просто "унылая мазня", как назвал ее Джисон, а великая картина, кульминация, катарсис всей трилогии и творчества художника. Джисон говорил, что "Триумфальная арка" Ремарка глубоко переоценена и единственный адекватный персонаж в ней истеричный Париж, что слишком много лунного света и чересчур много вонючего кальвадоса. Потом был нежный неразборчивый шепот, кажется, про выставку Пикассо, что будет в феврале, на которую привезут даже "Гернику".       Еще помнил красивое, утонченное лицо на своей груди. Пальцы, что все играли с его волосами и игриво тыкали под ребра. И глаза. Глубокие.       Помнил громыхание качающегося из стороны в сторону поезда, что укачивал их в своей люльке.       Он открыл слипшиеся глаза, когда было еще темно. Луна на чернильном небе побледнела и пожелтела, и была едва видна сквозь затянувшие весь свод серо-синие облака-полотна. Тело слегка ломило, плечо было надолго отдавлено. На узкой койке места не хватало и Минхо спал практически на нем на протяжении всей ночи. Его ресницы подрагивали, дышал он мерно и красиво, распахнув, похожие на лепестки, губы.       Джисон аккуратно приподнялся на кровати, чтобы не разбудить Минхо. Лишь преступно тихо шурша, он слез с полки, оделся в найденные на полу футболку, белье и спортивные штаны, выпил стакан воды и, взяв со столика свою потрепанную книгу, собрался уходить. Так тихо, как только мог, Джисон распахнул дверь купе проводника и в последний раз обвел комнатку еще сонным, будто полным жидкого мыла взглядом: Минхо также тихо спал, завернувшись в одеяло и обнимая его вместо отнятого плеча Джисона, а чашки на столе все также позвякивали. На цыпочках он подошел и сухими, припухшими губами коснулся чужого виска. Затем ушел.       Он бы, конечно, остался. Даже навсегда. Но теперь действительно было пора.       Декабрьское утро не шло ни в какое сравнение с предшествующей ему ночью. Было ясно, солнце радостно слепило спешащим на перроне людям в глаза. Мороз небольно кусал и щипал щеки и носы, а те загорались красно-розовым. Кругом царил хаос: люди неслись, сшибали друг друга, задевая пыльными чемоданами и рюкзаками, плакали и смеялись дети в пухлых комбинезонах. Двери вагонов были распахнуты, лестницы спущены, все толпились, чтобы наконец выскочить на воздух из душного, пропахшего лапшой быстрого приготовления поезда.       Джисон в беспорядочно перемещающейся по перрону толпе шел к проходам на вокзал. Его кидало из стороны в сторону, на ботинки наступали, совсем не извиняясь, пока он совершенно безуспешно, щурясь от жгущего солнца, пытался высмотреть стоящего где-то у железных дверей поезда проводника вагона, номер которого он совершенно не знал. В галдеже, криках, топоте и звуках катящихся по неровному асфальту колесиков чемоданов он едва разобрал свое имя, что кто-то усердно выкрикивал. Хотя, конечно, совсем не кто-то, а Минхо. Тот стоял ровно, статно у самого края, рядом с поездом, в идеально отглаженной индиговой форме и красивой, как у моряка, острой фуражке.       Джисон резко сменил курс и, расталкивая направляющуюся в противоположную сторону толпу, пробрался к обворожительно красивому Минхо. - Я думал, что ты отвратительный мудила развел меня на секс и свалил. - Сказал Минхо, как только Джисон подошел. - Так оно и было вообще-то. - Весело бросил тот. - Но на самом деле я тебя искал. - Если бы не твоя розовая макушка, я бы тебя не заметил. - Во-первых, повторюсь, это не розовый, а вымывшийся пурпурный. Пора бы запомнить. А, во-вторых, хорошо выглядишь. - Не то что вчера, да? - Улыбаясь и щурясь, спросил Минхо. - Ты тоже. Только жаль, что не в кроксах. - Кроксы это интимное, не для всех, понимаешь ли. - Так неужели ты меня искал? Зачем это? - Думал перепихнуться еще раз, пока время было. - Джисон гадко улыбнулся и получил легкий толчок в отдавленное плечо. - Шучу. Я заходил, но тебя не было, поэтому я на столе оставил кое-что на случай, если вдруг 31 декабря ты уедешь не в Нарнию и даже не в Семь Королевств, а, например, в Сеул и тебе окажется совершенно не с кем отмечать Новый год. Или, если понадобится эскорт на выставку Пикассо в феврале. Или, на самый крайний случай, если захочешь выпить чаю, потому что его мы так и не попили.       Минхо внимательно слушал, легонько кивал, так чтобы парадная фуражка не слетела, и пытался унять бесконтрольно расплывающуюся на лице широкую улыбку. Он снова весь сиял. Но не от солнца, что так настырно его грело, и не от луны, что проливала на его хрустальную кожу свет этой ночью, а сам по себе, изнутри. - Что если я скажу, что подумаю? - Отказы не принимаются. - А если я все-таки откажусь? - Понимаешь, есть особый вид этикета про то, как вести себя, если Хан Джисон тебе что-то предлагает. Так вот, там одно единственное правило: всегда говори "Да", дуралей, иначе такая прелесть, как сам Хан Джисон, достанется не тебе! - Получается, я попал? - По самые уши влип.       И они оба счастливо рассмеялись.