К тебе

Ты всё показываешь мне сеть вен на руках, сетуешь на старость, на морщинки, пролегающие в уголках пышущих зеленью глаз, а смотрю на тебя и не могу представить никого моложе, кого я видела на земле. И, ох, какая удача! Не увижу уже никогда. Ты напоминаешь мне кошку, усталую, что лениво подставляет голову солнцу где-то на краю бетонной плиты перед морем близ мутнеющей в зное солнечных лучей Одессы. Ты меня этим и поражаешь: всё будет плавиться, изнывать в муках поднявшегося из глубин адского пламени, а ты уляжешься там, откуда лучше обзор, да станешь греться… Ты смешно ворчишь и кутаешься в халат, который гордо несёшь на плечах подобно волшебной мантии — пускай трётся об пол, пускай пачкается, ты этот царственный шлейф ни за что не обрежешь. Напоминаешь мне о том, что если в мире когда-то и гуляло, раздаривая людям чудеса, чистое Волшебство — часть него до сих пор живёт в тебе. И ты передаёшь эту часть мне, как Прометей, что подарил людям пламя, с той лишь разницей, что боги снизойдут к нему, смилостивятся, а титан отвергнет их, и когда люди встанут, чтоб защитить его, божества будут бессильны перед той волей, что окутывает Прометея и тебя, как халат окутывает тонкие плечи. Ты как самая звонкая трагедия, но в которой нет траурных вздохов, падения на авансцену в тщетной попытке разжалобить очерствевшего зрителя: ты звенишь закалённым железом, подобно набату, заставляя вжиматься в кресла и давиться горечью. Ты вдохновляешь. Ты пугаешь, когда твои руки вздрагивают, когда ты тяжело дышишь и снова ворчишь на всех на свете, а я ворчу на них вместе с тобой, потому что они осмелились обидеть самое драгоценное, что у меня вообще когда-либо было и будет. Даже если причиной твоих зло насупленных бровей оказываюсь я. Для тебя не стыдно себя невзлюбить. А после вновь начать обожать, когда разгладятся морщины вокруг твоих глаз и отступит гнев. Потому что у меня нет жизненных ориентиров, лишь тот самый зелёный огонёк, о котором мы с содроганием вспоминаем, рассуждая о природе надежды. Мы с тобой рассуждаем о многом, вечно в спорах, вечно в жажде попробовать понять людскую суть. Тех устало бредущих вдоль улицы пятен, там, за стеклом. Кто они, зачем, почему? Я всё пожимаю плечами и давно не пытаюсь найти ответ. Твоё лицо пламенеет от жалости к ним, маленьким и бестолковым. В тебе так много доброты. Я смотрю на тебя и не понимаю, где ты столько достала, будто в колодец с ней в детстве свалилась, а потом обросла шипами, подобно маленькому ворчливому ежу, что будет фырчать и стремиться цапнуть обидчика за палец, но я видела тебя как есть. Ты будешь выворачиваться и шипеть даже если будешь счастлива — такова твоя натура. Но ведь и ёжик однажды разворачивает мягкое пузико. И ты раскрываешься, подобно цветкам любимых тобой роз. У меня даже цветов любимых нет. Я знаю лишь, что если б ты стала цветком — они бы внезапно появились. Должно быть, ты стала бы розой — самой огненной из всех на клумбе, неприкосновенной, обжигающей и дикой, с шипами до того острыми, что ни один глупый садовник не сунется к тебе. Ведь ты создана, чтоб смотреть и впитывать с каждым колыханием ветра твою силу, неколебимую стойкость и красоту. Садовник испугается, мол, подрезать надо, морозы наступят — погибнет, но он поразится, когда в самую лютую зиму ты растопишь снег вокруг себя. Потому что огонь лепестков не погаснет никогда. Ведь это твои лепестки. Ты и есть любовь в её небанальных проявлениях — мы с тобой совершенно разные, порою ты смотришь на меня и словно пытаешься узнать снова. Порою я смотрю на тебя точно также, потому что ещё одна дверца, ещё капля доверия ко мне — и ты становишься чем-то большим, чем сухой термин в генеалогическом древе. Ты — симбиоз чистейшей экспрессии с отчуждённостью, которой с тобой могли бы помериться, разве что, большие неприступные замки, но даже громада Спишского падёт к твоим ногам, когда ты того захочешь. Потому что с такой силой ты можешь захлопнуть двери в своё сердце и разум. Но мы с тобой когда-то давно дали друг другу ключи, и как бы я ни храбрилась, ни пыталась походить на тебя неприступностью, тебе даже замок открывать не придётся — подуешь и хрупкие петли дверц моего шалаша отвалятся к чёртовой матери. Другое дело — попробовать отыскать замочную скважину твоего сердца, когда тяжеленная стена из камня задвигается на манер пафосного шкафа какого-нибудь мафиози, сливается с остальной громадиной, словно нет и никогда не было тут никакой двери. Но я-то знаю, где искать. Я порою чувствую тебя: когда ты злишься где-то там, за пределами дома, когда ты счастлива в одной комнате со мной, когда кусок не лезет в горло, когда за нелепой болтовнёй ты подливаешь мне ещё и смеёшься-смеёшься-смеёшься, словно я путник, что заглянул на ночлег к доброй ведьме. Порою мне кажется, что у нас даже пульс синхронен. Ты беспокойно поглядываешь на меня, когда я в ужасе, когда давлюсь вдохом, когда не слушаю тебя в очередной раз, и наступаю-наступаю-наступаю на грабли, но ты даёшь мне справиться самой. Ты справилась с более неподъёмными грузами, которых не заслужили твои хрупкие плечи. Значит, справлюсь и я, лишь сверюсь с твоим одобрительным кивком, твоими внимательными, кошачьими глазами, и тогда я снова пойду вперёд. Потому что такова любовь. Потому что такова ты. Мама.