улыбка хиросимы

— назови меня так еще раз. — кика. — что это вообще значит? — больше, чем я способен вынести. хаджиме смотрит в потолок. за окном серым, выжигающим глаза светом брезжится рассветная морось, но вообще-то утро не наступает, потому что ночи толком и не было. это ничего, думает хаджиме, попробую еще раз после обеда. заснуть. он перекатывается на бок, чувствуя тошноту, подкатывающую к горлу, и вдыхает запах простыни: ее вчера забрали из химчистки, она пахнет гипоаллергенным порошком и пустотой. стекло часов отражает угол комнаты и на циферблате у них три стрелки: секундная, минутная и часовая. последняя близится к семи. сегодня ровно две недели с того момента, как хаджиме разучился спать; глаза не удается даже прикрыть, его все время трясет, челюсть ходит в разные стороны, он насквозь прокусывает себе щеку, потом долго отхаркивается кровью. благословение божье — поспать пару минут. это не просто видится таким, это и в реальности дар свыше, как материнская рука, ложащаяся на макушку и треплющая темные волосы; хаджиме чувствует себя беспредельно бодрым, хоть и не видит снов. они не приходят ни в виде кошмаров, ни в виде вязких утробных воспоминаний, ни в виде радостных отражений малейшей надежды на светлое будущее. хаджиме не расстраивается. хаджиме знает, что единственное возможное светлое для него — это рехаб. ему так легко и просто, а еще он не верит в толкования сонников. он помнит глухой далекий звук материнского голоса, объясняющий — «собака — друг», «кошка — зависть» — и это больно, а боль никому не нравится. хаджиме еще помнит, как огромный кусок стекла вошел в четвертый участок мозга и разрубил там сразу несколько мощных воспоминаний, поэтому у дерева внутри самого глубокого змеевидного подвала его черепного дома остались лишь корни, никаких ветвей. просыпается во второй раз, понимает, что задремал, он снова смотрит на время. на кухню идет шатаясь, опираясь на стены в рыжих потеках. сильно пахнет йодом. йод вообще повсюду. йод на плите цветом визжащего мяса, йод на обоях цветом, застрявшим среди рельс, йод — это грудное молоко, птичья кормушка, кофе из старбакса за 10 баксов. для того, чтобы взбодриться нужен шприц в дрожащей руке, жгут по вене, тесно сжатые зубы; колется только инсулинками — тонкая, короткая игла. она входит в запястье до основания и зрачки закатываются наверх, хаджиме запрокидывает голову. у него не остается ничего, кроме степных волков, баюкающих край сознания. госнаркоконтроль перекрыл поставки героина два года назад и большинство инъекционных в городе — дезоморфинщики. хаджиме смешно: он не помнит жизни до дезоморфина, не помнит во время, не помнит после и единственный образ, сохранившийся в его голове — образ мученика, протягивающего к нему свои костлявые руки. волосы у него светлые, пустые и тонкие; кожа холодная, сырая, как почва; приходя и касаясь, он пачкает все в земле и сукровице. за окнами мягкий снег, под зеркалом — алфавит с картинками. принцессы, птички, часики, варежки. алфавит принесла чиаки. она сказала, что нашла на улице, села на расстеленный футон, положила голову хаджиме на плечо: они вместе читали. а — агония, б — бездарность, в — вопль. а — апельсин, б — бобр, в — вентилятор. чиаки уснула, и хаджиме мысленно выгравировал у себя на плече ее имя. потом подумал, что среди дорог — синяков вдоль вен и шишек — оно будет смотреться мерзко, как на мясной кукле, потому что на его мертвенно-бледной коже все кажется черным мазутом. кровоподтёки для вас, для нас, для чиаки. мое единственное украшение. я оставлю ей благодарность на моей могильной плите и свои школьные учебники с чернильными птицами внутри, думается хинате, когда он закрывает глаза.

***

с нагито он знакомится в тубдиспансере. кафельный гладкий пол напоминает ему нательный крест, он сравнивает ощущения каждый раз, когда приземляется на скрипучую скамейку у кабинета врача. на двери кто-то канцелярским ножиком высек «будьте вы все прокляты», а еще маркером поперек косяка нарисовал член и маленького кролика с маленькими буковками — до этого хаджиме никогда не мог разобрать слова. — там написано кика. — а? рыжее пятно суетливо, костлявой задницей падает прямо на пол. промахивается мимо сидений, видимо, думает хаджиме. потом очертания приобретают незнакомый облик, только и можно, что различить это рыжее — свитер с колючей горловиной, рукава на худых, почти прозрачных кистях. — под кроликом. там написано кика. я тоже постоянно туда смотрю, а вчера наконец-то прочитал. макушка похожа на соломенную сахарную вату, как набивка из пуховой подушки, волосы торчат в разные стороны, словно бы пацан вычесывал колтуны. хаджиме громко кашляет, кашель этот подхватывает пацан, потом они кашляют дуэтом, и губы второго дрожат в улыбке сквозь кровяные хрипы. — я тебя здесь впервые вижу, — гортанно произносит хаджиме, вглядываясь в спиральную глазную радужку по соседству. он обычно никогда не отводит взгляда, не разрывает зрительного контакта, это ему важно, потому что смотря прямо в глаза можно узнать гораздо больше, чем если бы в них не смотреть. — я хожу на второй этаж. мне сегодня нужно повторно. ну знаешь. анализы. хаджиме понимающе кивает. с его биоматериалом тут возятся каждую вторую среду месяца: с тех пор, как чиаки нашла его обледеневшее тело на кухне. это не произошло специально, что было удивительно, потому что подобные вещи происходят намеренно повсюду, но только не на холодном разбитом паркете в квартире хаджиме. в шприцах и блевотине не было ничего хорошего, и чиаки, маленькая мамина девочка, наверное, была в ужасе, наверное, она не поверила собственным глазам. но на то она и была с хаджиме пятнадцать лет подряд. чтобы видеть подобное и принимать в этом участие, как в романе достоевского. всегда, приглашая неотложку, ей удавалось проникнуть в карету вместе с формалиновыми фельдшерами, хоть она и не была ни женой, ни родственницей, из раза в раз оказываясь рядом с пострадавшими. очнувшись с катетером в вене, вне желанной дозы, хаджиме спросил у себя, почему у него нет права на ошибку, и понял, что такое право у него есть. — ты тут от рехаба? — как ты понял? мальчишка коротко кивает на папку с документами в руках у хаджиме. он хмыкает, и рот его разрезает кривая расщелина. потом хаджиме догадывается, что это улыбка. — моя мама лечилась в этой клинике. очень давно, — он ведет острым плечом, свитер висит на нем мешковиной. хаджиме, заглядывая в глаза еще раз, вдруг обнаруживает там какую-то вселенскую потерянность. она выцветает до состояния речной болотистой воды и повисает в воздухе, потому что хаджиме думает слишком громко. — мы можем поговорить о чем-то другом. — о чем? — почему ты здесь? — он конечно выбирает тему еще более трепетную, чем смерть родителя. хаджиме напоминает себе, что смерть — неотъемлемая часть жизни. собеседник наверное напоминает себе о том же. — болею. разве по мне этого не видно? — улыбка, похожая на срез. почему ты так разговариваешь? почему ты здесь? почему ты такой маленький; тебя как мокрого щенка хочется пожалеть в объятиях. хаджиме мотает головой: — не видно. ты хорошо, эм, выглядишь. свитер классный. — думаешь? — ага. — спасибо. никто не хвалил мой свитер до этого момента. — а теперь похвалил. — похвалил. — не волнуйся, — юноша подтягивает к себе ноги, задирает голову, утыкаясь затылком в известковую стену. в диспансере они белые, похожие на могильные. в подобных местах принято делать похожим на могильное все, что вообще-то странно и неприятно: когда ты смертельно болен, тебе не хочется думать об этом, ты предпочитаешь радугу и солнце с розовыми щеками — прямо как в детском саду. однажды хаджиме видел и такое: на стене напротив его палаты во весь рост был изображен дельфин, играющий на гитаре. тогда хината подумал о том, как это вообще ощущается, ведь в сущности, у дельфинов нет ни рук, ни пальцев для того, чтобы создавать музыку. ему стало предельно грустно, когда мальчишка вдруг снова заговорил, — я не заразный. у меня закрытый т… — я не боюсь. мне все равно, если честно. это вдруг показалось хаджиме удивительным! он в тубдиспансере, он рядом с пациентом, сдающим повторные анализы, без синтетики на третью неделю у него развивается паранойя, но ни единой мысли о том, что он стоит под стрелой, общаясь с больным туберкулёзом лицом к лицу, так и не промелькивает. хаджиме знает про закрытый тип, про то, как быстро он может перейти в кошмарную активную форму, про легочный и внелегочный: он читает все брошюры и плакаты, пока ждет здесь своей очереди. — ого. — да. пацан на полу улыбается. потом делает над собой какое-то невероятное усилие, кривит курносый нос и поднимается на ноги. они тонкие, совсем как спички, из прорезей в джинсах торчат светлые коленки. хаджиме замечает на них синяки. — меня нагито зовут. а тебя хаджиме хината, да? — откуда ты… — тебя врач зовет. только тогда хаджиме резким ощущает голос, раздавшийся из-за могильной двери, и где-то на краешке сознания понимает, что совершенно отключился. перед собой он видит только чужое лицо с лисьим разрезом глаз, хитрый прищур, кривые, но острые клыки широкой улыбки. кажется, это называется диссоциацией. когда встает перед кабинетом, оборачивается. — увидимся? нагито фыркает, подавляя смешок, и смотрит на него снизу вверх, потому что склоняется вперед в совершенно детском жесте. — да, хаджиме хината. увидимся. временной континуум, тысячи вселенных, еще две тысячи светлых провалов в памяти, измятые бумажки самокруточного табака, истории про убийства, тетка, приезжающая на каждое рождество, темный взгляд тупого существования, разрушающее множество — хаджиме это терра инкогнита. и когда в эту же ночь кошмарный сон о гниющем нутре накрывает его, он прячется в свете гирлянды на окне и думает про нагито. самый первый сон за три мучительные, мясные, обрамленные справками и выписками из рехаба, недели чувствуется радостью, и в какой-то сладкой дымке образа своей разлагающейся голени и прозрачных кистях нового знакомого, он чувствует в ногах перекрученное одеяло. влажную от пота простынь и наивный завиток волос на лбу — такой же влажный, как и постельное королевство. хаджиме жмурится. когда жмуришься все легко и просто, потому что всплывающие круги цветного в полумраке напоминают про космические станции в обрамлении земных вечнозеленых, как в «outerwilds». выдыхает медленно, через рот. солнечный город в сознании всплывает черным гулким и вязким — иногда хаджиме думает про ауру собственного дома. может проблема и вовсе не в нем. может это дерьмовое место ставит раком любого, кто ступит сюда хоть раз. он вспоминает гандама и соду в созависимости, чиаки с ее исполосованными запястьями, пеко в крови фуюхико и в крови собственной. «бога нет. жизнь выебала твоего бога, и тебя, хаджиме, выебала тоже.» светлый силуэт в мишуре рыжего маячит в самом нутре бессознательного. хаджиме слышит треск оконного стекла в порыве северного ветра и проваливается в тягучее марево сна.