Thunderstruck

      Проблема начинается, как и многие его проблемы, – посреди драки.       Томо жестко ударяется о землю и прилагает все силы для переката, используя импульс удара противника, чтобы снова подняться на ноги. Впрочем, это не обошлось без последствий: когда он выпрямляется, пятна танцуют перед его глазами и дезориентация затуманивает его чувства, пока он пытается проморгаться. Своим смутным зрением ему удается увидеть Казуху, стоящего в нескольких метрах от него – даже на таком расстоянии он может видеть беспокойство на лице друга, нерешительность в его позе, когда он опускает клинок.       ­­­– Томо, – ровно говорит он, и его тихий голос каким-то образом разносится по всей поляне. – Разве мы не должны остановиться?       Томо тихо смеется, заставляя себя встать прямо, его обычная ухмылка легко скользит по его лицу.       – Что, уже сейчас? Когда всё шло так хорошо?       Электричество потрескивает по лезвию его клинка, фиолетовые дуги вздымаются наружу, когда он делает выпад, прежде чем Казуха успевает возразить. При его продвижении беспокойное выражение на лице друга тут же исчезает, красные глаза сужаются от стальной концентрации.       Это сторона Казухи, которую Томо всегда любил видеть: нежная натура мальчика превращается во что-то более темное во время сражений. Его движения невероятно точны и отработаны таким образом, что Томо знает – ему никогда не сравниться с ним.       В конце концов, у него не было тех же инструкций, что и у Казухи – он был самоучкой, и большая часть его умений владения клинком является ублюдочной версией тех приемов, которые он освоил во время своих путешествий. Но именно поэтому, думает Томо, ему доставляет удовольствие сражаться, испытывать себя против бесчисленных противников и объединять их навыки в свои собственные.       Казуха, как оказалось, самое веселое, что было у Томо за долгое время, и он не очень хочет, чтобы его встречи с мальчиком ускользнули так легко. Конечно, он может проигрывать, но это временно - если есть что-то, о чем Томо знает, что он может этим гордиться, так это его способность приспосабливаться.       Когда Томо стал приближаться, сокращая расстояние между ними, справа от него подул ветер, и в прошлый раз именно он сбил с ног мечника и заставил растянуться в грязи. Однако теперь Томо более чем подготовился к такому варианту событий, и энергия, которой он зарядил свой клинок, четко прорезает поток воздуха.       Встреча их стихий настраивает Анемо Казухи против него, ветер окрашивается в темно-фиолетовый цвет, когда пар обрушивается на его одежду и волосы. Казуха поднимает руку вверх, чтобы защитить себя от ответной реакции, и Томо прячется под его защитой, его пальцы тянутся вверх, чтобы схватить развеваемую ветром ткань шарфа Казухи.       Он сильнее, чем Казуха, по крайней мере, с точки зрения чистой силы, и ему не нужно ничего, чтобы толкнуть Казуху к себе. Мальчик изо всех сил пытается сохранить равновесие, спотыкаясь вперед. Ткань шарфа соскальзывает с его шеи, и как только Казуха снова поворачивается к нему лицом, готовясь к следующей атаке, Томо подбрасывает шарф в воздух, трепещущее движение рефлекторно привлекает внимание Казухи.       Это всего лишь полсекунды, но это все, что нужно Томо – он входит под углом, из-за которого лезвие Казухи неловко сцепляется с его клинком. Томо чувствует, как руки Казухи дрожат от удара, его меньшее по размеру тело изо всех сил пытается сопротивляться превосходящей силе, которую Томо вкладывает в борьбу.       – Казуха, прости, ­– весело говорит Томо, когда становится полностью уверен, что большая часть, если не всё внимание Казухи сосредоточено на попытках оттолкнуть его, и у Казухи едва хватает времени, чтобы сузить глаза, прежде чем Томо без зазрения совести ставит ему подножку.        Казуха широко распахнул глаза от удивления, падая с несвойственным ему визгом. Пальцы его свободной руки слепо тянутся, чтобы схватить одежду Томо в попытке удержаться от падения. Полностью ожидая этого, Томо свободно позволяет увлечь себя, и отсутствие сопротивления выводит Казуху из равновесия.       Томо в полной мере пользуется возможностью, которую позволяет ему замешательство Казухи, вставая между ног другого и схватив запястье руки Казухи с мечом, отталкивая клинок назад в траву. Другая рука мальчика все еще запуталась в одежде Томо, и Томо слегка мычал, наклоняясь над Казухой, оставляя мало места для борьбы из-за того, что его предплечье стратегически расположено рядом с головой друга.       Несмотря на свое явное поражение, Казуха все еще сражается с ним какое-то время, ветер поднимается вокруг них, когда на лице Казухи мелькает решимость.       – Я бы не стал, – лениво усмехается Томо, проводя пальцами по учащающемуся пульсу на чужом запястье, его хватка сжимается с таким усилием, что он мог бы поранить хрупкую кожу другого, будь это настоящий бой.       Казуха понимает, что это за предупреждение, его пальцы разжимаются от хватки на мече.       – Хорошо, – мягко признает он, его тело расслабляется под Томо с мягким вздохом. – Я уступаю. Хотя можно утверждать, что ты меня обманул.       Томо фыркает, слегка откинувшись назад, наслаждаясь своей победой при малейшем намеке на надутые губы на изящном лице Казухи.       – Эй, на войне все средства хороши, верно? Может быть, юному мастеру нужно время от времени учиться использовать грязные приемчики в драках.       – Я не вижу необходимости идти на компромисс со своими ценностями, – сухо отвечает Казуха, хотя на его губах появляется намек на улыбку, напряжение в его теле ослабляется, когда он наклоняет голову в сторону в знак своего поражения.       Что-то в этом движении заставляет Томо задуматься, затем следующий глоток воздуха резко обрушивается на его пересохшее горло, когда его глаза следят за наклоном головы Казухи, прослеживая обнаженный изгиб его шеи. Нечасто Казуха остается без шарфа, и теперь, когда его насильно разлучили с ним, другой выглядит скорее... неприкрытым.       Шарф, о котором идет речь, все еще лежит в нескольких шагах от них, в траве, собирая пыль, когда Томо пристально смотрит на его владельца, который скромно моргает ему в ответ из-под ресниц. Из-за утреннего ветра и столкновения с травой Казуха выглядит более взлохмаченным, чем обычно, пряди волос выдернуты из обычно аккуратного хвостика, одежда смята.       Он перемещается над Казухой, быстро осознавая их текущее положение, теплоту тела Казухи, так как мальчик все еще прижимается к его груди. Казуха намного меньше него, легко подходит против него с его изящной силой, которую Томо недавно каким-то образом так отчетливо осознал.       Это не должно быть незнакомым зрелищем – это не первый раз, когда они проводят спарринг, и уж точно не первый раз, когда Томо побеждает. Это даже не первый раз, когда он оказывается сверху на Казухе вот так, прижимая другого своим весом.       Но почему-то сейчас, глядя на Казуху, на румянец напряжения на его бледных щеках и слегка запыхавшееся дыхание, Томо внезапно приходит в голову, что Казуха привлекателен.       Ему также приходит в голову, что он, возможно, не должен был так подумать о друге, особенно после чего-то столь безобидного, как спарринг.       Отсюда и проблема.       Казуха внезапно извивается под ним, его бедро касается внутренней части бедра Томо, и Томо смертельно неподвижен при этом движении, его кожа покрывается чем-то опасно близким к предвкушению. Под животом у него кружится слабый жар, его взгляд инстинктивно опускается вниз. Он не уверен, чего он ожидает - или, скорее, на что он надеется - но быстро становится ясно, что Казуха всего лишь пытается освободить свою левую руку, поднимая ее, чтобы прижать к голове Томо, и беспокойство возвращается на его лицо.       – Что-то не так?       – Хм, – красноречиво отвечает Томо, изо всех сил пытаясь вытащить свой разум из залитой дождем сточной канавы, в которой он оказался. – Ничего такого. Я просто... у тебя трава в волосах.       Отговорка очевидна даже для его собственных ушей, но он все равно ослабляет хватку на запястье Казухи, поднося его к голове мальчика, чтобы сорвать стебель зеленого цвета с его грязных белых прядей. Казуха наблюдает за ним с легким замешательством, но не сомневается в этом, позволяя его прикосновениям ускользнуть.       – Спасибо. Но, э... не мог бы ты разрешить мне сесть?       Ой. Верно.       Томо прочищает горло, подавляя желание покачать головой, чтобы рассеять свои мысли, а затем полностью откидывается назад, позволяя Казухе выскользнуть из-под себя. Другой, кажется, не замечает отвлечения Томо, вместо этого он занят тем, что убирает свой меч обратно в ножны и смахивает траву с его одежды.       – Я слышу шум водопада поблизости, – говорит Казуха после того, как Томо более минуты наблюдал, как он трет то же самое стойкое пятно грязи. – Возможно, нам стоит сходить туда.       – Верно. Это моя вина – прошу прощения за вашу одежду, Принцесса.       Это обращение вызывает у младшего равнодушный взгляд, но, к его удивлению, Казуха также не возражает против этого прозвища, вместо этого поднимаясь на ноги и поворачиваясь в сторону озера.       Спасибо Семерым.       Ему срочно нужно искупаться в холодной воде.

*****

      Он вспоминает, что в первые дни своего обучения его учитель приложил некоторые усилия, чтобы познакомить его с актом медитации.       – Сиди спокойно, мальчик, – говорил старик, нетерпеливо теребя бедные измученные уши Томо. – Это важно – общение с предками не только обострит ваш ум, но и даст вам дисциплину, которой вам так не хватает.       Томо, которому в то время было четырнадцать, счел идею общения со сварливыми духами мертвых в высшей степени неинтересной, вместо этого он предпочитал ускользать из задней части поместья в город. В конце концов, его хозяин отказался от тщетной попытки заставить его сидеть спокойно, и место Томо под ледяными водами горы, где они жили, оставалось блаженно пустым.       Теперь, однако, Томо начинает понимать, откуда пришел его хозяин, и в чем заслуга погружения в ледяные пороги природы.       Холодная вода творит чудеса, подавляя, например, его неудачное возбуждение.       Если Казуха и встревожен скоростью, с которой Томо разделся до пояса – не осмелившись рискнуть обнажить то, что так искусно помогала скрыть свободная ткань его штанов, – и нырнул в озеро, Томо этого не увидит. Он отвернулся от Казухи, сидя под водопадом, в надежде, что, если дать своей голове остыть, он сможет более четко оценить ситуацию.       При обычных обстоятельствах его новое видение Казухи не было бы проблемой.       Томо ни в коем случае не застенчивый человек, особенно когда дело касается подобных вещей. Он довольно привлекательный мужчина с такими же разумными потребностями, и у него никогда не было проблем с очарованием, чтобы провести ночь в постели незнакомца, чтобы повеселиться - полюбоваться пейзажем, как он любит это называть.       Но Казуха не чужой. Более того, он... Казуха.       Несмотря на всю свою двойственность в вопросе о своем благородном воспитании, Казуха настолько хорош, насколько это возможно, от плавной грации в его походке до осторожно вежливого способа, которым он ест свою еду. Они никогда раньше не поднимали тему секса – как ни странно, она никогда не поднималась в обычном разговоре, – но у Томо сложилось четкое впечатление, что у Казухи практически нет опыта в этой области.       Вкратце, он пытается вообразить это, бросая ему предложение – Казуха, наш спарринг сейчас точно был чем-то восхитительным, не хочешь заняться сексом? – и его разум развлекает его наихудшим последствием того, что Казуха потеряет сознание на месте.       Хотя это может быть забавно засвидетельствовать, правда в том, что Томо нравится то, что у него сейчас с Казухой.       Казуха - хороший спарринг-партнер, хороший партнер в путешествиях, на самом деле просто хороший партнер, если быть честным с собой. Он быстр и способен не отставать от того, что Томо бросает в него, и даже при том, что он такой тихий, их разговоры всегда имеют способ зажечь что-то странно легкое внутри Томо, вызывая искреннюю улыбку на его губах вместо одной из его натренированных усмешек.       В нем всегда чувствуется строгая сдержанность, но после трех месяцев совместного времяпрепровождения Томо узнал, что Казуха также очень лоялен, предан и внимателен в том смысле, что Томо не подвергался критике действительно долгое время, если вообще ни разу.       Томо никогда раньше не придавал особого значения своим отношениям, но его дружба с Казухой - это нечто иное. Что-то, что он держит немного ближе к своему сердцу, чем всё остальное, и он действительно не хочет разрушать это только ради шанса удовлетворить свои низменные желания.       Значит, его решение принято - он преодолеет этот временный момент безумия, остановится в следующем городе, чтобы выпустить пар, и продолжит жить.       Но, черт.       Теперь, когда он начал смотреть на Казуху таким образом, он не может поверить, что не замечал этого раньше – бледную полоску его тонкой шеи, то, как наполовину изношенное хаори ниспадает на тонкую талию, его изящные черты лица. Именно из-за последней детали он не может перестать думать о том, как спокойное, сдержанное выражение лица Казухи может расколоться и сломаться под правильным давлением, с одним правильным прикосновением...       Томо издает громкий стон, опуская руки по лицу, затем быстро погружает голову в озеро с жалким всплеском. Он остается там столько, сколько может, с его челки капает вода в глаза и на его голую грудь, когда он возвращается, чтобы подышать воздухом.       – ...ты уверен, что с тобой все в порядке?       Не задумываясь, Томо поворачивается лицом к Казухе, надеясь заверить его, что его недавнее странное поведение, на самом деле, вполне нормальное, но ему так и не удается выговорить ни слова.       Казуха растянулся на ближайшем камне, впитывая тепло солнца, что ему очень нравится, лучи света мягко касаются тонкой, как бумага, ткани его кимоно. Он одет только во внутренний слой своей обычной одежды, остальная часть костюма аккуратно выстирана и сложена в кучу возле его босых ног.       Они и раньше видели друг друга в различных состояниях обнаженности, но в основном при невинных обстоятельствах – купание, лечение ран, когда однажды Томо упал в озеро, пытаясь поймать рыбу для Тамы, – и учитывая, что мысли Томо блуждали где-то не там, где надо, невинность – совершенно неправильное слово для описания их ситуации.       Наступает момент паники, когда Томо внутренне вертится, изо всех сил пытаясь найти ту часть Казухи, на которую лучше всего смотреть. Между залитым солнцем пространством обнаженных ног Казухи и влажными кончиками его волос, мягко стекающих озерной водой в впадину ключиц, будущее Томо выглядит все более мрачным.       – Просто...не хотел перегреваться, – слабо отвечает он, в конце концов останавливаясь и переводя взгляд куда-то справа от лица друга.       Казуха наклоняет голову, ненадолго оглядываясь назад, словно желая увидеть, что именно Томо находит таким интересным, и Томо сопротивляется желанию вздохнуть, погружаясь немного глубже под воду. Если ему повезет, может быть, какой-нибудь озерный монстр выйдет из-под волнующейся воды и проглотит его целиком.       Когда Томо чувствует, что наконец-то взял себя в руки, он встает из воды, пробираясь к берегу, морщась, когда ткань его штанов влажно цепляется за его талию. Кажется, сегодня он принял только плохие решения по всем направлениям, хотя, честно говоря, раньше он не был в лучшем положении, чтобы полностью раздеться.       – Эй, Казуха.       Казуха поднимает взгляд от того места, где он перекрасил прядь волос, держа ленту во рту, а руки собирают распущенные пряди вокруг лица. Он завязывает волосы аккуратным хвостом, затем выжидающе наклоняет голову к Томо.       – Что тебе нужно?       Ты, – пронеслось в голове у Томо, и он ненадолго задумывается о том, чтобы провести себе шоковую терапию, когда в следующий раз у него появится возможность побыть одному.       Вместо этого он указывает на свою мокрую фигуру и еще более мокрые штаны, собирая черты лица в то, что, как он надеется, будет подходящим жалким выражением для Казухи, чтобы посочувствовать ему.       – Хочешь оказать мне услугу?       Взгляд Казухи на мгновение следует за движением его руки, и он слегка поворачивается к камню, оглядывая Томо, начиная с его лица и заканчивая миниатюрным озером, которое начинает заливаться у его ног. Затем на лице Казухи промелькнуло приглушенное выражение, слишком быстрое, чтобы Томо успел прочесть его, а затем он соскользнул со скалы, начав искать одной рукой Анемо Глаз Бога в куче своей одежды.       – Ты лучший, – улыбается ему Томо, затем засовывает пальцы в пояс своих штанов, готовясь передать их для экстренной сушки.       – Все в порядке - можешь не снимать их, – мягко отвечает Казуха, а затем быстро приближается к Томо, прежде чем тот успевает моргнуть.       Он поднимает руку, прижимая ладонь к центру его груди, и Томо пытается не дергаться от прикосновения, нежная рука Казухи вызывает электрическое покалывание по его коже. Таким образом, Казуха находится достаточно близко, чтобы Томо мог уловить его запах, – осенний ветер и что-то отдаленно напоминающее клубнику, – и это не то, на что он раньше обращал много внимания. Но сейчас это невозможно игнорировать, его сердце колотится под пальцами Казухи.       – Ух, – выдохнул он, и Казуха кротко взглянул на него. Анемо Глаз Бога в руке начинает светиться, после чего легкий ветерок окутывает тело Томо.       Он закрывает глаза и открывает их снова только тогда, когда чувствует, что рука Казухи покидает его, а другая неторопливо возвращается к скале. Штаны Томо были высушены ветром, вместе с остальной частью его тела, солнце согревало его спину.       Казуха снова перебирает свою одежду, натягивая на плечи половину своего хаори и заправляя другую на талии.       – Солнечный свет долго не продержится, – говорит он легко, очевидно, не обращая внимания на кризис, который ему удалось вызвать у Томо во второй раз за столько часов. – Мы должны найти место для разбивки лагеря и приготовить ужин.       С томной грацией, которую Томо ожидал от мальчика, Казуха заканчивает одеваться, пролетая мимо Томо и исчезая в деревьях позади них, откуда они и пришли.       Томо медленно поворачивается, чтобы посмотреть, как он уходит. Во рту снова становится сухо, кровь течет по венам, он не может забыть мягкость кожи Казухи относительно его собственной. Не помогает и то, что его грудь - одна из наиболее чувствительных областей, и если бы рука Казухи была чуть дальше в сторону...       Он кладет руку на обнаженное место на груди, где всего секунду назад были тонкие пальцы Казухи, желая отвлечься от своих мыслей, пока он не уйдет, глядя на то место, где только что был его друг.       Он в дерьме.

*****

      К его чести, он действительно старается.       Как только они останавливаются в следующем городе, он передает Казухе свою кошку на хранение, затем отправляется в ближайшую таверну, чтобы начать поиск подходящей замены, чтобы выбросить из головы все мысли о Казухе. Когда он так говорит, это звучит не очень хорошо, но на самом деле нет другого способа выразить словами то, что он делает.       К счастью, Казуха никогда не спрашивает его об этих ночных приключениях, его первоначальное замешательство сменяется неуверенным принятием каждый раз, когда он берет Таму на руки и провожает Томо.       Тама, со своей стороны, гораздо менее доброжелательна к уходу Томо и начинала шипеть на него каждый раз, когда он собирается уходить, хлопая хвостом по его руке с благородным видом негодования. В одном памятном случае она вонзила все свои когти в подол его хаори, успокоившись только тогда, когда Томо решил остаться в их лагере до конца ночи, пока Кадзуха незаметно устранял повреждения.       Он думает, что она злится из-за того, что ее так часто бросают, и Томо знает, что ему придется как-то компенсировать это, возможно, лишним куском рыбы, когда они в следующий раз приблизятся к морю.       Но дело в том, что он тоже не ожидал, что это продлится так долго – с самого начала он рассчитывал, что ему понадобится всего одна ночь, чтобы в конце концов удовлетвориться.       И встречи приносят удовлетворение, по крайней мере, на данный момент.       Однако после этого, лежа рядом с каким-то красноглазым, седым или бледнокожим длинноногим незнакомцем из ночи, на самом деле остается только пустое разочарование, которое он не может прогнать. Томо остается с ним всю ночь и до утра, заставляет его постыдно собирать свою одежду и ускользать в ранние рассветные часы, и оставляет его только тогда, когда он, спотыкаясь, возвращается в лагерь и принимает чай, который Казуха каким-то образом заранее приготовил.       – Томо, ты… – в какой-то момент говорит Казуха, обхватив свою чашку руками, а Тама мурлыкает у него на коленях.       Томо, все еще пытаясь прогнать похмелье, вызванное его собственным отчаянием, неохотно опускает шарф, щурясь от ужасного количества солнечного света, который слепит глаза.       Оказалось, он не настолько искусен в маскировке гримасы на своем лице, как он думает, потому что Казуха делает шаг вперед, его пальцы цепляются за шарф, чтобы снова закрыть лицо Томо, пока он продолжает.       – Я не уверен, чего ты хочешь достичь, но, может быть, пришло время для другого подхода?       Слова Казухи, как всегда, вполне разумны, но, насколько может судить Томо, для него открыты только два пути, и один ведет к потенциальному разрушению дружбы и потере второго любимого человека Тамы. Из-под ткани шарфа он издает неразборчивый стон, и Казуха в ответ слегка мычит, сочувственно похлопывая его по груди.       Однако на самом деле только несколько дней спустя, когда он просыпается примерно в час ночи от мучительного сна, связанного с Казухой, он наконец вынужден признать, что его текущее решение, возможно, не работает.       Вообще.       Он лежит неподвижно, глядя в ночное небо и задаваясь вопросом, пытается ли сама Селестия испытать его. Он бы не удивился, учитывая ту руку, которую выбрала судьба, чтобы расправиться с ним.       Когда становится совершенно ясно, что его возбуждение не собирается утихать в ближайшее время, Томо осторожно садится, повернув голову, чтобы осмотреть спящую фигуру Казухи в нескольких шагах от него. Мальчик чутко спит, но Томо уже знает его достаточно хорошо, чтобы случайно не разбудить его. Он поднимается на ноги и ускользает в более изолированную часть леса, в которой они оказались.       Томо на секунду оглядывается, чтобы убедиться, что он один, прежде чем прислониться к дереву, его пальцы теребят ремни на его талии, когда он освобождает свой член и тихонько выдыхает, чувствуя дуновение прохладного воздуха. Прошло слишком много времени с тех пор, как ему приходилось удовлетворять себя, но прикосновение собственной руки все еще знакомо, когда он обнимает ею свою эрекцию, запрокидывая голову назад, пока не ударяется о дерево.       Кончик его большого пальца касается головки члена, и он вздрагивает от этого движения, инстинктивное удовольствие стирает остатки его сомнений.       Как бы он ни старался, он ничего не может с собой поделать, когда в его голове возникает образ Казухи. Томо закрывает глаза и воображает, что рука на его члене меньше и мягче, думает о нежных пальцах с таким же деликатным захватом.       Сможет ли рука Казухи удержать его целиком, вот в чем вопрос – хватит ли длины его небольшой ладони, или ему придется...       Ноги Томо подкашиваются, грубые мозоли тянутся к возбужденному органу, и туманный образ в его голове внезапно становится очень ясным. Остатки его сна снова проявляются в полной мере – он видит красивый изгиб губ Казухи, его белые ресницы, когда мальчик смотрит из-под них, единственный способ встретиться взглядом с Томо с того места, где он стоит – на коленях, когда напряженный жар его рта послушно охватывает всю длину его члена...       – Блять, Казуха, - он кусает свободную руку, достигая пика быстрее, чем он думал, что это вообще возможно, его член дергается в руке, когда он кончает на собственные пальцы, его Глаз Бога вспыхивает приятным белым светом.       Он как можно лучше справляется со своим оргазмом, а затем отстраняется, когда его прикосновение к сверхчувствительному члену вызывает шипение, заставляя его схватиться за дерево для равновесия. Каким-то образом его собственная рука справлялась со своей задачей лучше, чем в любую из последних нескольких ночей, и после этого он чувствовал себя странно бескостным.       Поскольку его ладонь все еще испачкана в собственной сперме, ему приходит в голову, что ему совершенно не удалось отвлечься от Казухи.       Но сделанного не воротишь.       Он очищает руку в темноте, ненадолго осматривается, чтобы убедиться, что не оставил никаких неприятных следов, и возвращается в лагерь. К счастью, Казуха все еще спит, Тама мирно свернулась у него на спине, и Томо обнаруживает, что наблюдает за ними, пока укладывается в свой спальный мешок.       Поэтому его удивляет, что его фантазии не заканчиваются на том, где они были в лесу – в этом есть и более романтичная часть, часть его, которая хочет прижаться к теплой спине Казухи, обнимая друга за грудь.       Всё действительно плохо.       Томо прикрывает глаза рукой, глубоко вздохнув, опускается обратно на землю, напряжение в его усталых мышцах медленно ослабевает.       То, что следует за этим, случайно или нет, – это лучший сон за последние недели.

*****

      – У тебя есть планы на вечер? – спрашивает Казуха, ударяя ногой в живот одного из бандитов, с которым они сейчас сражаются, и небрежно отбрасывает его взрывом энергии Анемо.       Томо не отвечает сразу, в основном потому, что он отскочил, чтобы разобраться с нападавшим перед ним, аккуратно проводя мечом по телу человека и бросившись обратно к Казухе, когда бандит падает на землю.       – Да вроде никаких. Наверное, снова попробую сходить в таверну.       Казуха приподнимает бровь, поворачиваясь к нему лицом, когда ветер у его ног закручивает слабый фиолетовый цвет, собирая остатки Электро Томо и вспыхивая им в защитном порыве у их ног.       – Я хочу пойти с тобой, – без раздумий заявляет он, к большому удивлению Томо.       Он знает, что Казуха любит питьевой аспект, который обычно предлагают таверны, он не откажется от одной или двух чашек здорового рисового вина перед сном. Но младший никогда особо не любил многолюдные и тесные шумные места, его чувствительный слух гораздо лучше чувствует себя на открытом воздухе.       Трудно представить, какую ценность Казуха мог бы увидеть в том, чтобы пойти вместе с ним – если только он не решил уподобиться Томо и не попытался познакомиться с кем-то новым.       При этой мысли у него в груди закипает неприятный жар, а в животе он ощущает противную тяжесть. Он знает, что это ужасно лицемерно с его стороны, учитывая, что последние две недели он потратил именно на это, но мысль о том, что Казуха будет с каким-то безликим незнакомцем...       Томо переворачивает меч в руке и ударом рукояти катаны сбивает последнего бандита так, что тот падает на бок без сознания. Затем он поворачивается, чтобы проверить, как там дела у Казухи.       Как оказалось, его друг также сражается со своим последним противником. Этот бандит сопротивляется немного усерднее, чем остальные. Он выглядит достаточно опытным, чтобы предположить, что он являлся лидером этой разношерстной группы, которую им двоим поручила уничтожить местная деревня.       Тем не менее, Кадзуха в отличной форме, его движения точны, светло-зеленая энергия кружится вокруг его одежды и заставляет ткань его хаори вздуться от ветра. Его волосы развеваются вокруг его лица, обрамляя его таким образом, который, как знает Томо, останется в его памяти на несколько часов после этого сражения.       Он бросается вперед, и Томо внезапно чувствует, что смотрит в зеркало, наблюдая за тем, как Казуха прячется под охраной мужчины, его пальцы тянутся вверх, чтобы зацепить бандану, привязанную к шее мужчины. Ткань отрывается, когда Казуха проходит мимо врага, затем на долю секунды трепещет в воздухе, прежде чем лезвие Казухи пронзает ее, встречая оружие бандита своим собственным.       Мужчина скрипит зубами, но смотрит сквозь пальцы на меньшую фигуру Казухи и явно думает, что здесь у него есть преимущество, учитывая несколько дюймов роста и фунты мускулов, которыми он обладает над мальчиком. В следующее мгновение порыв ветра выбивает человека из-под ног, и Казуха использует импульс веса врага, чтобы прижать его к земле, аккуратно усаживаясь на его спину.       Бандит бьется под ним, но нога Казухи оказывается между его лопаток легким постукиванием, вдавливая его в грязь.       Томо никогда так сильно не хотел быть бандитом.       – И здесь я подумал, что ты хочешь придерживаться своих высоких идеалов, – вместо этого говорит Томо, подходя к паре, чтобы оценить работу Казухи.       Казуха издает уклончивый гул, но Томо видит тень улыбки на его лице.       – Мм. Возможно, ты меня развратил.       Томо изо всех сил старается не реагировать на это так, как ему инстинктивно хотелось, вместо этого со смехом игнорирует комментарий и откидывается назад, чтобы осмотреть поле битвы. Из восьми бандитов в первоначальной группе только трое остались живы, и только один из них – лидер – все еще в сознании.       Не одна из их самых чистых битв, но, по крайней мере, они выполнили требования комиссии, которая на самом деле попросила, чтобы только лидер остался стоять. Двое других подчиненных выглядят молодо и достаточно впечатлены, чтобы просто отойти на второй план и не слушать приказы начальника.       – Что ж, я думаю, ты достаточно долго сидел на нашем счастливчике. Как насчет того, чтобы вернуть его и забрать награду?       Казуха наклоняет голову в знак согласия, затем берет веревку, которую Томо вручил, когда они впервые взяли на себя эту работу, его длинные пальцы завязывают крепкие узлы на запястьях мужчины. Парень поднимается на ноги, и, как и следовало ожидать, предводитель бандитов пытается вскочить на ноги и сбежать.       – Не так быстро - ты ведь наш бесплатный ужин на сегодня, понимаешь? – Томо хватает его за одежды, грубо тянет к себе и начинает отступать в направлении города, полностью игнорируя проклятия мужчины.       Позже, после обмена словами благодарности и изрядным количеством моры, он сидит рядом с Казухой за стойкой в ​​городской таверне, пьет свой второй стакан и пытается увидеть, кого, если вообще хоть кого-то, Казуха может присмотреть себе на ночь.       Однако, насколько он может судить, Казуха на самом деле ни на кого не смотрит, ни в свой напиток, ни на самого Томо, что, хотя и является для него большим личным облегчением, углубляет загадку того, почему Казуха вообще здесь.       Он все еще думает о том, как лучше всего начать эту тему, когда Тама высовывается из-под воротника его хаори, нетерпеливо хлопая по его обнаженной груди, а Казуха останавливается, чтобы наклонить к ней голову, его губы весело подергиваются.       – Томо, вывеска возле таверны гласила, что животные запрещены.       Томо пожимает плечами с легкой ухмылкой, хотя всё равно немного тянет ткань хаори вверх, наклоняясь таким образом, чтобы кошка лучше прикрывалась его грудью.       – Все нормально. Если меня поймают, я просто скажу, что не умею читать.       Это не совсем ложь – ему и в голову не приходило вдаваться в причудливые сценарии, к которым, вероятно, привык Казуха, но он, по крайней мере, знает достаточно, чтобы быть в курсе некоторых правил.       Это просто не было одним из них, вот и все.       Кроме того, это не его вина. Когда его сопровождал Казуха, у него просто не было выбора, кроме как взять с собой Таму.       Когда он поднимает глаза с того места, где возился с маскировкой Тамы, Казуха странно смотрит на него, моргая медленно, ровно, отчего Томо смутно чувствует, что его проверяют.       – Что такое? Видишь что-то, что тебе нравится? – он не может не спросить, и взгляд Казухи бросается на него, розовый румянец ползет по его бледным щекам.       Проклятие. Может, он зашел слишком далеко. Он почти нервно проводит рукой по челке, спеша отклониться.       – Я просто хочу сказать, это важно, понимаешь. Надо выглядеть как можно лучше, если я собираюсь кого-нибудь здесь найти.       Казуха наклоняет голову при этом, на его лице промелькнуло сосредоточенное выражение, в котором Томо узнал лицо, «слушающее природу».       – Тебе лучше не делать этого, – говорит он через мгновение. – Завтра вечером пойдут дожди – мы должны уехать рано утром, чтобы под них не попасть.       Ох. Ну хорошо.       Томо заставляет себя выглядеть должным образом разочарованным, как будто это не ему представили просто идеальный повод провести всю ночь, сидя рядом с Казухой.       – Хорошо, тогда что ты предлагаешь сделать, чтобы скоротать время? Сидеть и писать стихи?       – Занятие литературным искусством - достойное занятие. Ты выиграешь от этого – возможно, тогда и узнаешь, когда в таверне запрещены животные.       – Это то, для чего ты у меня есть, верно? В любом случае, я работал над своими стихами. На самом деле, прямо сейчас я чувствую себя очень вдохновленным, – заявляет Томо.       Выражение лица Казухи не изменилось, но он выжидательно наклонил голову к Томо, явно приглашая его продолжить. Томо прочищает горло, намеренно делая паузу, прежде чем задуматься вслух.       – Тоска по веселью. Жестокий Казуха не позволяет мне. Это... моё хайку.       Молчание, которое следует за его последней строфой, поистине впечатляет. Что-то мелькает на невозмутимых чертах Казухи, призрак того, что может быть смехом или болезненной гримасой в связи с поэтической расправой Томо, но он ничего не говорит, пока тянется к своей выпивке. Он медленно делает глоток своего сакэ, и Томо приподнимает бровь, наклоняясь вперед, чтобы подпереть подбородком руку.       – Так что ты думаешь?       Казуха опускает чашку, затем на долгое время смотрит вверх к потолку, как будто размышляя о чем-то очень важном для себя.       – Томо, – наконец говорит он, делая вдох, словно пытаясь успокоиться, затем переводит взгляд на друга. – Ты бы хотел переспать со мной?       Однажды, когда Томо было тринадцать, его бесцеремонно сбросили с только что украденной лошади в пруд с карпами кои, принадлежащий человеку, который впоследствии стал его повелителем-самураем.       – Глупый негодяй. Ты выглядишь так, словно ты рыба, – сообщил ему старик, в то время как Томо, мокрый, униженный и, по общему признанию, напуганный, как никогда ранее в своей жизни, молча смотрел на него, открывая и закрывая рот, словно мгновенно исчерпав весь свой словарный запас.       Этот момент сейчас странно напоминает то событие. Томо застыл на месте, делая несколько неудачных попыток сказать хоть что-нибудь, прежде чем он останавливается на том, чтобы пялиться на Казуху в шоке, медленно моргая.       Под его безмолвным взглядом вся уверенность, которую удалось накопить Казухе, в мгновение ока угасла, мальчик уткнулся головой в шарф, а его щеки стали темно-красными. Он возится с длинным рукавом своего хаори, отводя глаза, и начинает медленно вставать со стула.       – ...ах. Неважно. Мои извинения. Это было... Я думал...       Казуха соскальзывает со стула, и мягкий стук его ног по полу таверны вызывает у Томо своеобразный толчок где-то в глубине разума. В то же время Тама громко шипит на него, настойчиво хлопая его в грудь одной из своих лап, и это сочетание возвращает Томо на землю.       Ему требуется секунда, чтобы проанализировать ситуацию, воспроизвести события нескольких мгновений назад – предложение Казухи, молчание Томо, смущение Казухи, продолжительное молчание Томо, поспешное отступление Казухи...       Если есть что-то, о чем Томо знает, что он может этим гордиться, так это его способность приспосабливаться.       Его рука протягивается быстрее, чем он думает, хватая Казуху за руку, и он скользит пальцами по учащающемуся пульсу на запястье Казухи, его кожа покалывает от жара предвкушения.       – Подожди.

*****

      Подняться по лестнице в одну из частных комнат таверны – на самом деле одна из самых сложных вещей, которые когда-либо делал Томо, хотя бы из-за огромного самообладания, которое он проявляет, чтобы не нагнуть Казуху прямо над стойкой.       Он практически швыряет мору за напитки ошеломленному бармену, затем ведет Казуху наверх, остановившись только один раз у входа в их комнату, чтобы выудить Таму из его одежды и поставить её в коридоре.       – Извини, но тебе придется отсидеться, – поспешно говорит он, но Тама даже не выглядит обиженной, щелкая ушами в странном удовлетворении, прежде чем уйти, чтобы найти покой в ​​тени.       Хм.       Томо снова обращает свое внимание на Казуху, затаскивает его в комнату и закрывает за собой дверь, а затем сразу же прижимает к ней Казуху, его предплечье опирается на голову Казухи. Он смотрит вниз и тяжело сглатывает, проявляя некоторую осторожность в туманной дымке своего мозга.       – Просто чтобы быть уверенным – я имею в виду, ты и я – ты с этим согласен?       – Томо, – спокойно говорит Казуха, и когда он поднимает голову, в уголке его рта появляется что-то опасно близкое к ухмылке. – Я соврал о завтрашнем дожде.       Затем его голос падает, становится немного застенчивым, но он не отрывает взгляд от Томо.       – Я просто хотел, чтобы ты остался.       Томо не понимает, что он чувствует, в его груди возникает какое-то невозможное давление, заставляет его поднять руку и провести ею по шее Казухи сзади, чувствуя, как мальчик вздрагивает от прикосновения. Нижняя часть его ладони прижимается к голове Казухи, его пальцы зарываются в мягкие белые пряди, а затем Томо целует его.       Это даже не началось, и кажется, что этого недостаточно – Казуха так сладок на вкус, его губы приоткрываются в заполошном вздохе, его тонкие пальцы дергаются вверх, чтобы схватить переднюю часть одежды Томо. Его сладкий аромат повсюду, окутывая чувства Томо пеленой, и Томо инстинктивно дергает за слои ткани, мешающие ему добраться до кожи Казухи.       Шарф Казухи падает на землю, затем - первый слой его одежды, а за ним - брюки, и ему остается только тонкое белое кимоно, которое он носил в тот день на берегу озера. Еще одним рывком Томо отводит плечо в сторону, прерывая поцелуй, чтобы уткнуться лицом в шею Казухи, чувствуя, как Казуха естественно наклоняет голову для него, так послушно уступая место губам Томо, касаясь его ключицы.       Казуха пахнет так хорошо, что это почти вызывает привыкание, а слабое тепло закручивается внизу живота так сильно, что Томо думает, как бы окончательно не сломаться. Он позволяет своим зубам мягко скользить по чувствительной коже горла Казухи, затем отмечает себе место в мягком изгибе между шеей и плечом Казухи, прикусывая достаточно сильно, чтобы образовался синяк.       У Казухи перехватывает дыхание, тихий вздох, доходящий прямо до члена Томо, заставляет его тереться о теплое бедро Казухи.       – Боги, – стонет он, тяжело дыша в шею Казухи, и ловкие пальцы младшего также настойчиво дергают одежду Томо, пока они, спотыкаясь, двигаются к кровати.       Каким-то образом им удается аккуратно встать на свои места в позе, знакомой им обоим – Томо сидит между бедрами Казухи, склонившись над ним с того места, где он лежит на спине, его щеки покраснели, а выражение лица ошеломлено, когда он неуклонно моргает, глядя на Томо.       Вот так он выглядит красиво, с распущенными и растрепанными волосами на плечах, след укуса Томо выгравирован на его коже, достаточно, чтобы Томо хотел, чтобы он оставался здесь навсегда, уязвимым и открытым под ним.       Вместо этого он заставляет себя расставить приоритеты, ставя насущные потребности своего члена превыше всего, зацепляя пальцами часть кимоно Казухи и оттягивая ее, чтобы ткань раскрылась.       На мгновение Томо позволяет себе насладиться зрелищем, бледными, податливыми изгибами талии Казухи, его полутвердым членом, лежащим на мягкой плоти его живота.       Под его взглядом Казуха отворачивается, его челка падает ему на глаза.       – Тебе не обязательно… – он прикрывает глаза одной рукой, как будто защищаясь от взгляда Томо, и Томо сопротивляется желанию оторвать его, полностью развернуть Казуху, как того хочет зуд в его мышцах.       Не глядя на него, другая рука Казухи прижимается к его груди, и Томо делает паузу, заставляя себя обратить достаточно внимания, чтобы понять, что именно держит Казуха – что-то вроде маленькой бутылочки, мази, которую они часто использовали для ухода за ранами.       – Это... всё, что я знаю, - признается Казуха, и даже с закрытым рукой лицом, Томо может видеть, как его румянец стекает с его шеи на бледную гладь его груди.       Томо слышит свой смех, звук на удивление более нежный, чем что-либо еще, и он скользит рукой по теплу обнаженного бедра Казухи, втирая круги в мягкую плоть, когда он отрывает запястье Казухи от его лица.       При виде слабого укоряющего взгляда он невольно усмехнулся и наклонился, чтобы снова поцеловать Казуху. Это движение сжимает их тела, прижимает руку Казухи к его груди, и Томо вытаскивает маленькую бутылку из его настойчивых пальцев.       – Я догадывался. Не волнуйся – я сделаю так, чтобы тебе было хорошо.       Он правильно садится, откидываясь назад, чтобы дать Казухе больше пространства.       – В таком случае перевернись. Так будет проще.       Казуха моргает, его зрачки настолько расширены, что Томо едва видит красные глаза, но уверенность в его взгляде очевидна, когда он перекатывается на живот, его пальцы неуверенно сжимаются в простынях.       Томо сдвигает заднюю часть одежды Казухи вверх, пока ткань кимоно не собирается на его талии, затем кладет руку на бедро Казухи, слегка притягивая его к себе, в то время как его свободные пальцы открывают крышку бальзама.       – Может быть немного холодно, – осторожно предупреждает он Казуху, смазывая свои пальцы, а другой поворачивается, чтобы взглянуть на него, пытаясь подпереть верхнюю половину руками.       Независимо от того, что Казуха собирался сказать, его попытка обрывается звуком приглушенного удивления, тело напрягается, когда Томо проводит пальцем по краю отверстия Казухи, а затем погружает одну фалангу внутрь.       Казуха узкий, и даже при этом его стенки рефлекторно сжимаются вокруг вторгшегося сустава, его пальцы сжимаются и разжимаются в простынях, как будто он не совсем уверен, что с ними делать. Это заставляет Томо внезапно понять, насколько Казуха на самом деле меньше его, как легко он склоняется над мальчиком так, что почти охватывает тонкое тело другого.       Архонты. Он еще даже ничего не сделал, и он уже такой твердый, его член напрягается в штанах. Он никогда не считал нижнюю часть своей одежды особо обтягивающей, но сейчас ткань ощутимо натянулась.       От нетерпения, проявляющегося рябью на губах и заставляющего его зубы чесаться, его рука на бедре Казухи сжимается до такой степени, что он видит синяки на бледной коже другого. Он пытается не торопиться, но ему трудно не торопиться, когда он добавляет второй палец, первым касаясь его простаты.       От этого ощущения прерывистое дыхание Казухи переходит в хныканье, его бедра дергаются вниз, инстинктивно гонясь за удовольствием.       – Это… сделай это еще раз, – наполовину приказывает ему Казуха, его голос звучит немного напряженно.       Томо усмехается, сильно сжимая пальцы, чтобы снова задеть пучок нервов, жар в его животе достиг своего пика от того, как дергается тело Казухи.       – Все, на чем настаивает молодой мастер.       Он не ожидал такой реакции, потому что Казуха сжимает пальцы в момент, когда слышит такое обращение, его следующий вздох становится неглубоким, и он смотрит на другого.       Черт возьми. Они определенно проверят это позже.       На данный момент, однако, Томо думает, что он действительно может умереть, если он не почувствует тепло Казухи вокруг себя в следующую минуту или около того, поэтому он убирает пальцы, тяжело сглатывая, от того, как пустое отверстие сжимается от потери.       Он чуть не разорвал штаны, пытаясь высвободить член, и на мгновение Казуха замечает его, его взгляд инстинктивно опускается вниз.       – Это... – начинает Казуха, но не заканчивает, вместо этого отворачиваясь и крепко хватаясь за простыни, и Томо не думает, что когда-либо испытывал такую ​​волну иррациональной гордости за свою жизнь.       Он кладет руку на середину спины Казухи, скорее для того, чтобы почувствовать его, чем для чего-либо еще, и Казуха вздрагивает от его прикосновения, когда Томо скользит рукой по его бедру, усаживаясь между ног Казухи. Его все еще покрытые мазью пальцы скользят по длине его члена, и он сдерживает стон от этого ощущения, устраиваясь возле входа Казухи.       – Теперь полегче, хорошо? – говорит он, а затем вставляет головку члена внутрь.       Он едва наполовину вошел в Казуху, как ему приходится остановиться – ради него самого, а не Казухи, – его рука сильно хлопает по матрасу позади головы младшего для равновесия, когда он пытается заставить себя дышать. Под ним Казуха почти болезненно напряжен, его спина выгнута, а мускулы напрягаются, когда он дышит сквозь стиснутые зубы, его крошечное тело вынуждено принимать больше, чем может выдержать.       Ему приходит в голову отстраненная мысль, что, может быть, двух пальцев было недостаточно для подготовки - он даже не думает, что четырех было бы достаточно.       Он наклоняется, вонзившись зубами в плечо Казухи, пытаясь контролировать себя, и тело Казухи под ним судорожно содрогается, голос другого превращается в сдавленное хныканье.       – Изв…извини, Кадзу… – шипит Томо, и Казуха не отвечает, его глаза все еще зажмурены до такой степени, что Томо думает, что ему, возможно, придется вырваться.       Но проходит мгновение, затем два, и затем Казуха прижимает ладони к простыне и отталкивается от остального члена Томо, принимая его, пока бедра Томо не соприкасаются с его задницей. Томо чуть не задыхается от следующего вдоха, его бедра рефлекторно дергаются в почти невыносимой жаре, окружающей его, вонзаясь невероятно глубоко в тело Казухи.       Они остаются в таком состоянии, кажется, слишком долго, и Томо изо всех сил пытается удержаться на месте, чувствуя, как тело Казухи медленно приспосабливается к нему, стенки мальчика непроизвольно сжимаются вокруг него, доят его член еще до того, как он даже начал двигаться.       – ...я в порядке, – наконец слабо говорит Казуха, и Томо чувствует, что содрогается от облегчения, теряя последние капли сдержанности, которые он так отчаянно удерживал.       Он сжимает бедра Казухи достаточно сильно, чтобы образовался синяк, выходит практически до конца и толкается в него с такой силой, что это толкает тело Казухи вперед. Его член сильно скользит по чужой простате, заставляя мальчика заглушить вопль в простыни, его пальцы так сильно сжимают ткань, что тупые ногти почти разрывают её до дыр.       Казуха идеален в этом плане, его тело идеально податливо – внутри Казухи почти нет места для члена Томо, а его отверстие так широко растянуто, что мальчику кажется, что он может сломаться от крепкой хватки Томо. Но за хрупкой и тонкой фигурой Казухи скрывается сила, с которой Томо так хорошо знаком, и он грубо трахает Казуху за это, знает, что другой может принять все, что Томо может дать.       Он чувствует, как Казуха дрожит под ним, когда он скользит одной рукой под другую, и когда его ладонь касается члена Казухи, его большой палец скользит по нежной коже живота, где он слегка растягивается вокруг Томо. Казуха напрягается от прикосновения, выдыхает его имя в чем-то близком к отчаянной молитве.       – Н... нет, я не могу... – он пытается возразить, но его голос прерывается беспомощным мычанием, когда Томо полностью берет член Казухи в руку, поглаживая его одновременно с толчками.       Казуха становится бескостным под ним, с трудом удерживаясь между прикосновением к его члену и давлением на его простату. Томо может чувствовать это, когда Казуха бьет его по краю, то, как его стоны становятся громче, а его дыра сжимается вокруг Томо так сильно, что становится почти больно.       Он сильно надавливает на простату Казухи, заставляя мальчика выгибать спину, наклоняясь вниз, пока его зубы не задевают чувствительное ухо Казухи.       – Ты так хорош для меня, – шепчет он, и похвала заставляет Казуху дернуться под ним, когда оргазм обрушивается на него, беспорядочно проходя через руку Томо и марая простыни под ними.       Томо трахает его через это, не останавливается, даже когда дыхание Казухи превращается в отчаянные всхлипывания, слезы наворачиваются на его глаза из-за чрезмерного трения в его простате. Он содрогается под Томо, как будто его тело не может решить, хочет ли оно большего или меньшего, каждая часть его благородного и надлежащего самообладания раскалывается, его точный контроль так тщательно разрушается членом Томо.       Видя Казуху таким обессиленным, и зная, что он первый и единственный, у Томо дергаются бедра, его толчки теряют ритм, когда он входит в Казуху, тихо простонав его имя. Он отдается оргазму до тех пор, пока Казуха не выйдет за его пределы, подергиваясь и хромая под ним, когда Томо выходит из него, сперма стекает по внутренней стороне бледных бедер.       Теперь, когда туман возбуждения наконец-то рассеялся, Томо понял, что он, возможно, немного переборщил. Казуха в беспорядке – мягко говоря, – он слабо лежит на запачканных простынях, слезы все еще прилипают к его заснеженным ресницам, и он выглядит настолько ошеломленным, что легкое беспокойство покалывает грудь Томо.       – Ох, – нерешительно начинает он, и через мгновение Казуха переводит на него взгляд, что, может быть, хороший знак. – Жди здесь.       Он оставляет поцелуй на плече любовника в качестве извинения, затем перекатывается в сторону, заставляя себя встать на свои приятно трясущиеся ноги, и достает влажную тряпку из соседней ванной.       Когда он снова устраивается на кровати, Казуха все еще не двигается, и Томо легко берет его на руки, передвинув у себя на коленях так, что спина мальчика прижимается к его груди.       Он пытается быть нежным, очищая Казуху, отчетливо осознавая количество синяков, которые он оставил на коже другого, но Казуха все еще сбивает дыхание, когда Томо приближается к его все еще опухшему входу, его тело слегка вздрагивает от сверхчувствительного прикосновения.       К тому времени, когда Томо заканчивает, отбрасывая грязную ткань в сторону и делая поспешную попытку натянуть одеяло на испачканные простыни, Казуха, кажется, более отзывчив, наблюдая, как Томо ерзает медленно, сонно моргая.       – Думал, что, возможно, сломал тебя, – со смехом признается Томо, как только Казуха вернулся, не в силах скрыть лёгкое облегчение в его голосе.       Казуха слишком долго обдумывает свои слова, затем качает головой настолько лёгким движением, что Томо понимает это только по касанию мягких волос Казухи на его груди.       – Не... так просто, – бормочет он, и звучит так же упрямо, как и Казуха, с которым так хорошо знаком Томо.       Мудро, Томо предпочитает не указывать на то, как он мог на самом деле выебать Казуху до умопомрачения, вместо этого прислонившись головой к стене, более надёжно обхватив рукой талию младшего. Казуха довольно прижимается к его прикосновениям, так безудержно ласково в его сонном, обескураженном состоянии, одна из его рук поднимается, чтобы лениво ласкать грудь Томо с крохотной улыбкой.       – ...тебе весело? – Томо не мог не спросить, после того как внимание Казухи ушло примерно на минуту - конечно, не то, чтобы он жалуется.       Казуха пожимает плечами или, по крайней мере, пытается, но его движения настолько медленные и бескостные, что ему удается лишь упасть на тело Томо с закрытыми глазами.       – Тепло, – это все, что он говорит в качестве объяснения, прежде чем проваливается в сон на руках Томо.       Хорошо.       Томо смотрит вниз на Казуху, на нежное трепетание пушистых волос собеседника там, где его челка упала ему в лицо, и его грудь сжимается от чего-то странного.       Он полагает, что это то самое.

*****

      Позже он помогает Казухе опереться на несколько стопок подушек, а Тама мяукает от беспокойства из-за явной боли в движениях другого.       – Извини, – снова говорит Томо, но это вызывает некоторые сложности, так как часть его, по общему признанию, все ещё хвастается из-за того, что на теле Казухи так много свидетельств самого себя. – Но я принесу тебе все, что тебе нужно, я обещаю.       – Я буду в порядке, Томо.       Казуха слабо улыбается ему, несмотря на то, что, похоже, он в двух секундах от того, чтобы снова уснуть. Однако уже за полдень, и Томо думает, что, вероятно, будет лучше, если Казуха хоть немного поест.       Он уже собрал что-то вроде пакета для ухода за те часы, на которые Казуха отключился, и теперь он осторожно кладет свое первое подношение на колени Казухи – кучу собранных вручную фруктов, которая почти достигает груди Казухи.       – Это... много, – замечает Казуха, покусывая щеку, словно пытаясь не рассмеяться, срывая один-единственный закатник с вершины стопки. – Ты их сам собирал?       – Ну, я не знал, что тебе нравится. Знаешь, я хотел, чтобы у тебя был выбор, понимаешь?       Затем взгляд собеседника поднимается на него, не в силах скрыть улыбку, и он склоняет голову в знак признательности. Он выбирает еще несколько вариантов из стопки – Томо начинает понимать, что это может быть немного чрезмерно – а затем Томо убирает стопку, скользя и садясь рядом с Казухой на кровати.       – Итак, – начинает он, позволяя Таме, которая чудесным образом простила его, забраться к нему на колени, положив руку на теплую шерсть. – Не то, чтобы вчерашняя ночь не была кульминацией того, что сами Архонты отплатили мне за все мои тяжёлые годы труда, но – это было внезапно, не так ли?       Казуха делает паузу на середине жевания, на долгое время поднимая глаза к потолку, прежде чем сглотнуть.       – Томо, я надеялся, что ты заметишь мои успехи в течение пяти недель.       Ой.       – …так долго, — это все, что Томо мог придумать, чтобы сказать, а затем – Это мое потрясающее хайку, наконец, сделало это?       Казуха прижимает нежную руку ко рту, жест ученого дворянина вежливо скрывает его смех. – Я… именно тогда я очень ясно понял, что ты не поймёшь моих чувств в одиночку.       Возможно, Томо должен обидеться на это, но Казуха не совсем неправ.       – Хм. Ну, хорошо, что ты что-то сказал, я имею в виду. Я также, э... – он проводит рукой по затылку, внезапно чувствуя себя застенчивым. – Я имею в виду, что я давно этого хотел.       Это трогательное признание висит в воздухе на долгую минуту, большую часть которой Томо тратит на то, чтобы разрушить свой плод до состояния небытия, в основном, чтобы отвлечься от тяжести этой внезапной эмоции.       – Я в курсе, – просто отвечает Казуха, а затем останавливается здесь, его красные глаза загораются с намеком на озорство. – Той ночью в лесу. Я слышал тебя.       Ой.       Стоп, что?       – Стоп, что?       Казуха аккуратно доедает последний кусочек своего фрукта, осторожно слизывая сок со своих пальцев, так, чтобы Томо обратил на это больше внимания, если бы он не сгорал от лёгкого смущения.       – Фрукт был хорош, – легкомысленно говорит Казуха, затем осторожно сползает под одеяло и натягивает его на голову. – Ещё раз спокойной ночи, Томо.       – Подожди, Казуха… что?       Пачка одеял, из которой состоит его сосед по постели, дрожит от смеха, из-под простыни доносится тихое хихиканье, и Томо ещё больше ошеломлён этим шумом – это самый свободный звук, который он когда-либо слышал от Казухи, настоящий, полный смех, и чувство прошлой ночи возвращается с удвоенной силой.       Это тепло, которого он никогда не знал, напряжение в его сердце, которое почему-то кажется безопасным, преданность настолько глубокая, что он боится дотянуться до нее, полностью понять, что это такое.       Однако что-то подсказывает ему, глядя на то, как Тама тревожно лапает сверток Казухи рядом с ним, смех Казухи все ещё слышен в его ушах, что в конце концов ему придется это понять.       Но, конечно...       Эту проблему он решит потом.