Ралука

Голова до прелести пуста,

Оттого что сердце — слишком полно!

Дни мои, как маленькие волны,

На которые гляжу с моста.

М. Цветаева

      

      

      Я думаю, многие знают это чувство. Когда воспоминания по старым временам разрывают грудную клетку настолько, что больно дышать. И они даже не прилагают усилий для этого. Достаточно лишь нарисовать в голове один единственный момент и все. Все летит к чертям.       И в этот самый момент даже не можешь закричать. Не понятно, от чего. Может, от того, что кричать уже нет сил. А может попросту желания. А внутри зияющая пустота. Ни чувств, ни мыслей, ничего. Одна лишь боль.       Она так часто погружалась в воспоминания, что, порой казалось, словно она в них живёт. Но ведь невозможно жить в воспоминаниях? Или…       В прошлом сезоне все было иначе. Долгое время она не хотела признавать, что чувствует что-то большее к коллеге. Это ведь так ужасно, любить свою коллегу, а самое главное — женщину. Но по итогу попросту смирилась. Нельзя вечно лгать себе только потому, что общество скажет «неправильно». Да и какой вообще смысл имеют чьи-либо слова. И уже после, приняв себя, она наслаждалась каждым моментом, проведенным с коллегой. В пятом сезоне они очень сдружились. Стали больше общаться, как на проекте, так и за его пределами. Они часто ходили в какое-нибудь маленькое кофе и очень долго сидели вместе, обсуждая все на свете.       Конечно, слухи об их странной близости до них доходили. Доходили и творческие работы фанатов. Однако женщины упрямо не обращали на них внимания. Продолжали общаться, продолжали встречаться, продолжали переглядываться.       На момент Третьяковой показалась, что это и есть то самое счастье. Иметь рядом близкого человека, проводить кучу времени с ним и не думать ни о чем.       Но любовные чувства все же давали о себе знать. Женщина часто заглядывалась на губы подруги, и объятия при встрече уже не были столь дружественными. А самое главное: ей стало казаться, будто всем известно о ее чувствах. Ведь неспроста были все эти видео?       Она блокировала всех, кто так или иначе относился к шипу. Она прямо говорила, что все это глупости, а люди их распространяющие психически больные.       Мария всеми силами пыталась удержать ту связь, что была у нее с Лаурой, и в то же время старалась не сойти с ума. А получалось плохо, очень плохо.       А окончательно убил все ее старания и попытки один лишь случай.              Полночь. Время, которое по праву принадлежало лишь им двоим.       — Выглядишь уставшей. Ты спала хоть немного после того, как мы расстались?       — Нет, не спала. Это так заметно?       — Заметно. Опять блокировала сумасшедших фанатов? — женщина выгнула бровь в вопросе. Ответ она знала, однако каждый раз задавала один и тот же вопрос. Кажется, это превращалось в традицию.       — Да. Ты каждый раз об этом спрашиваешь.       Они сидели и просто болтали с чашкой чая в руке. Спать не хотелось. Мария хотела продлить эту ночь до бесконечности, но так как над временем она, к сожалению, не властна, женщина наслаждалась тем малым, что ей давалось. А именно их ночью. Наверное, странно, но ночные посиделки стали для них уже чем-то обыденным, привычным. И самым прекрасным, что было в их жизни в этот момент.       — Просто не понимаю, почему тебя это так сильно задевает. Фанаты всегда занимаются глупостями, и не важно, кто ты: звезда Голливуда или же просто преподаватель Школы Леди. Постарайся не обращать внимания.       — Я не могу, и ты это знаешь. Я очень не люблю, когда влезают в мою жизнь.       И это была правда. Конечно, каждый мечтает о такой публичности, о славе, деньгах и прочем, но не каждый знает, сколько боли порой причиняет публичность. Как тяжело оставаться прежней собой, держать лицо и скрывать эмоции, когда кажется, что все вокруг знают о тебе всю правду, всю твою подноготную?       А знаете, что намного хуже? Когда каждый старается залезть внутрь, всковырнуть ещё незажившие раны, перевернуть всю твою сущность, лишь только за тем, чтобы глупая статейка в самой маленькой газетенке получила известность.       В такие моменты она больше всего на свете желала переродиться обычным человеком и делать все, что было угодно ее душе.       — Но мы сами даём повод.       — Мы просто смотрим друг на друга. Как подруги. — ложь, конечно, ложь. И она знает об этом. Знает, что женщина напротив давно больше, чем подруга. Но разве можно о таком говорить?       — Твой взгляд не дружеский.       На эту реплику Мария не отвечает. Страх, что Лауре все известно, заставляет панику в груди разрастаться все больше. Прежде всего она боится, что подруга прекратит общение, под предлогом своей неприязни к ее нетрадиционной сущности. Дабы унять беспокойное сердцебиение, она берет в руки чашку и отходит к окну. Женщина очень долго думает над словами Лауры. «Она ведь не могла заметить? А если..?»       Ответа не находит. Чувствует на своем плече теплую ладонь и вздрагивает.       — Я не то имела ввиду.       — Все хорошо. — ощущение прикосновения успокаивает. И сердце, и душу, хоть и ненадолго.       Ещё некоторое время они проводят в молчании. Каждая думает о своем. Окно открыто, холодный воздух освежает ум и мысли, даёт сосредоточиться и, вместе с тем, забирает все тепло ароматного чая. В конце концов, напиток остывает.       Мария отходит от окна, ставит чашку на стол. Слышит голос Лауры, но не желает поворачиваться к ней. Боится?       — Может нам прекратить?       Страшная фраза. Третьяковой она не нравится.       — Что именно? — в тихом голосе волнение и дрожь.       Да, ей страшно.       — Ты понимаешь, о чем я. — подходит в женщине и поворачивает ее лицом к себе. — Раз тебе не нравится вся эта шумиха, давай на время прекратим общение. Скоро новый сезон и я думаю, что…       —…что будет лучше прекратить переглядки. — оканчивает фразу Мария.       Ей больно. Конечно, она не хочет прекращать общение, не хочет не видеть любимых глаз во время съёмок и не слышать прелестный голос после съёмок.       — Да, — на выдохе произносит Лаура, — именно. Но это не значит, что мы прекратим общение полностью. Мы будем видеться, говорить друг с другом. — она словно пытается ретироваться, но не понимает, что уже поздно. Корабль потонул, душа разбилась.       Мария слышит голос плохо. Словно уши, а может и мозг, набили ватой. Старается сдержать слезы и сохранить спокойствие. Но какое может быть спокойствие, когда жизнь летит к чертям?       А ведь Лаура и есть ее жизнь.       — Хорошо. Да, так будет лучше. — она не знает, кому будет лучше. Не ей, это точно. — Извини, мне нужно идти.       — Конечно.       Прощание скомканное. Но, наверное, оно и к лучшему.              И все. Да, они общались. Но уже не так, как раньше, это было не то, чем так дорожила Третьякова. Совсем не то. Не было прежней теплоты и уюта. Не было посиделок до поздней ночи и взгляда глаза в глаза, и счастливой улыбки, и звонкого смеха. Они вернулись к тому, с чего начали. Они стали просто коллегами.       Мария Владимировна больше не была ангелочком для всех. Тяжело оставаться столь же доброй и ласковой, когда уже не можешь жить. Когда от воспоминаний тяжело дышать. Когда на бедрах появляются шрамы.       Раньше она не понимала, зачем люди себя режут, зачем вообще причиняют себе боль. Теперь поняла. Теперь жалеет, что поняла.       Она не забывалась в алкоголе. Все таки титул Леди стоило держать, да и тяги к спиртным напиткам у нее никогда не было. Зато она стала чаще забываться в своих мыслях. Шарила в галерее телефона в поисках таких нужных и любимых фотографий. Они с Лаурой часто делали совместные фото на память. С просто улыбками, и со смешными кривляниями.       Она часто пыталась вспомнить тепло ее рук на своей талии. Они уже так давно не обнимались, кажется, вечность. Сколько прошло с последнего объятия?       Женщина тщетно пытается вспомнить число. Сейчас ей все тяжелее было сконцентрироваться на работе, прежде превосходная память начала подводить. Она забывалась в числах. Странно, но она даже не запоминала день недели. Казалось, все дни слились в один сплошной серый день, которому нет конца.       В один из дней Мария решила, что стоит покончить с этим. Она устала. Морально, физически. Она не помнила, когда в последний раз читала, когда в последний раз ела. Ничего не помнила. Кроме не-взглядов Лауры. Это она помнила отлично. И это она не забудет.       Был конец недели, съёмка выгона. Наверное, самая неприятная и самая тяжёлая часть ее работы. Мария ненавидела выгоны. Ей всегда было больно выгонять кого-либо. У всех трудная судьба и ужасная история, все достойны проекта, но не каждая в нем остаётся. К сожалению. Однако несмотря на моральную тяжесть дня, Третьякова решила, что именно сегодня поговорит с коллегой.       Когда съёмка была окончена, Мария спешно начала искать коллегу, которая необыкновенным образом успела быстро пропасть из поля ее зрения. Вся съёмочная группа расходилась кто куда. В этом потоке людей Марии удалось выловить одного, одну.       — Лаура Альбертовна, — женщина обернулась, — мы можем поговорить? Это важно.       — Да, конечно. Подождете в моем кабинете?       Лёгкий кивок. Конечно подождёт. Она будет ждать столько, сколько потребуется.       В кабинете директрисы по личным вопросам она не была давно. Раньше за этим столом они вместе пили чай. Его обычно заваривала Лаура, и, женщина поклялась бы всем, что имеет, это был самый лучший чай в ее жизни.       В кабинете стояла тишина. Нарушал ее лишь ход часов и тяжёлое дыхание Марии. На самом деле, в ее голове стоял шум. Прежде всего, стук сердца. Она очень волновалась и пыталась подобрать слова для предстоящего разговора.       Вдруг дверь отворилась и в комнату влетела хозяйка кабинета.       — Просто ужас. Черти что творится. Представь себе, они решили поднять рейтинги за счёт твоего права вето. Мол, нам стоит рассмотреть этот вариант событий. Невозможно! Право вето лишь наше решение, почему ты вообще должна что-то говорить и делать только ради рейтингов?       Директриса была взбудоражена. Но, несмотря на всю эмоциональность ее речи, Третьякова уловила одну важную вещь. Ты. Они уже долгое время не говорили на ты. И это было… так желаемо, так тепло. Она словно вернулась на год назад. Опять туда. В то время, когда все было хорошо.       Лукина, успокоившись, присела в свое кресло, ожидая речи заместительницы.       Наконец, Мария заговорила.       — Это правда ужасно.       Она пыталась подобрать слова к прозвучавшей речи, наверное, боясь начать основную тему разговора. Однако женщину напротив волновало как раз таки иное.       — Да что уж там. Давай не будем. Ты хотела поговорить?       — Я… Да. Помнишь наш последний разговор? Когда мы решили… — она не успела договорить, как ее прервали.       — Да, я помню. — голос Лауры уже не был таким же твердым. Ситуация тоже не оставляла ее равнодушной.       — Ты произнесла фразу. Сказала, что мой взгляд совсем не дружеский. Что ты имела ввиду? — произнесла неторопливо Мария и опустила глаза, словно провинившийся ребенок.       Лаура издала смешок.       — Господи, Третьякова, ты решила поговорить о разговоре годовой давности? И как ты вообще запомнила, что я тогда говорила?       Лукина словно не хотела поднимать эту тему. Это было заметно по всему ее виду, по нежеланию говорить на эту тему, по тому, что она сразу постаралась от нее уйти. Только Мария была настроена поговорить.       — Да, решила. И запомнила. Просто ответь на вопрос. Я ничего больше не требую.       — Да здесь все понятно. Ты смотрела на меня не как на подругу. Сейчас, кстати, смотришь точно так же.       Она бросила многозначный взгляд на женщину.       — Значит, ты знала? — голос стал до невозможности тихим, а ком в горле мешал выдавить каждое слово.       Лаура ничего не ответила. Лишь встала с кресла, обошла стол и встала напротив Третьяковой, опираясь бедрами на стол. Она долго испытующе смотрела на Марию, словно пытаясь разгадать всю ее суть. Наконец, не выдержала и сказала:       — Знала что?       — Я должна сказать об этом?       — А кто если не ты? Я? — женщина выгнула бровь, не отводя взгляда от собеседницы.       Третьякова, не выдержав такой позиции мест, встала. Конечно, она была ниже Лауры, но стоять с ней почти на равных было намного удобнее.       — Я испытываю к тебе нечто большее, нежели то, что чувствует подруга к подруге. И я полагаю, что это… любовь. — шепотом и словно неуверенно произнесла Мария.       Но неуверенности в ней не было. Она точно знала, что именно чувствует.       — Почему ты не сказала раньше? — также шепотом и немного с упрёком произнесла Лаура.       Ответа она не ждала. Лишь приблизилась к Марии и, положив руки на талию, поцеловала в висок, оставаясь в таком положении. Своими действиями она как бы просила разрешения на что-либо большее.       И, о Господи! Как же это было долгожданно. С тех самых пор Мария мечтала ощутить нежные руки на своей талии. Мечтала ощутить близость родного тела и пленяющий аромат духов. Мечтала о ней. О Лауре.       — Я тоже. — произнесла директриса.       Ее губы мягко коснулись губ подруги. Лаура прижалась ближе к Марии, не разрывая нежного поцелуя. И в нем не было никакой страсти. Лишь невероятные чувства и боль, заменяемая распускающимися цветами в груди, от которых веет весной и любовью. Ее любовью.       Почувствовав влажность и соль на губах, Лаура отстранилась и, положив ладони на щеки Марии, взглянула ей в глаза. Они были полны слез. Но слез отнюдь не горя.       Это были слезы счастья.