Ещё раз с самого начала

— Черт! — Статный мужчина в черном элегантном пальто шипит и встряхивает ногой, стремясь хоть немного избавиться от попавшей в ботинки воды. И дернуло же его что-то припарковаться у самой большой и глубокой лужи.       «Сам дурак» — хмыкает про себя Антон, наблюдая всю эту картину, и ниже натягивает на лицо капюшон. Погода в ноябре самая мерзкая. Шастун кутается в толстовку и кожанку, чтобы хотя бы последние триста метров до школы пробежать в относительном уюте. Про мужчину на парковке он тут же забывает. В последнее время это вообще ему очень свойственно — забывать.       Пока Антон размышляет над погодными условиями Воронежа и встроенным в мозг рандомайзером решает, сделал он на сегодня домашнее задание или нет, Арсений проклинает все и всех: город за то, что тут, как и в Питере, очень часто идут дожди и хмурится небо, сами дожди за то, что льют не переставая уже неделю, машину за то, что не припарковалась по-человечески, и, конечно, топ победителей завершает огромная лужа, набежавшая за несколько дней рядом с парковочным местом. Иногда Попову кажется, что все эти лужи он сам наплакал, поэтому на вкус они непременно должны быть солоноватыми, однако мужчина предусмотрительно этого не проверяет.       Поднимаясь на школьное крыльцо, Арсений невольно замедляет шаг. Заходить чертовски не хочется. Если бы кто-то знал, как он устал… Брюнет тяжело вздыхает, переводит взгляд на крайнее окно третьего этажа, где с минуты на минуту должен начаться урок литературы у одиннадцатого класса. Арсений любил свою работу, честное слово любил. Но вот с недавних пор та часть дня, когда нужно зайти в школу, была самой болезненной — как только мужчина заходил в здание, он первым делом шел на этаж, где должен был быть урок у выпускного класса, и взглядом находил ярко-зеленые глаза, пытаясь увидеть в них ответ на один единственный вопрос «ты меня помнишь?». Каждый день проходить через это было просто невыносимо.       Через приоткрытое окно на первом этаже глухо слышно прозвеневший звонок. Учитель еще раз тяжело вздыхает, ведет плечами и проходит через тяжелую входную дверь в школу. — Итак, всем доброе утро! — Чересчур бодро для человека, не спавшего всю ночь и промочившего утром ноги, поздоровался Арсений при входе в класс. Шумный одиннадцатый класс наперебой стал здороваться с обаятельным преподавателем, однако тона не сбавил и на места не расселся. — Как будто утро может быть добрым, — пробурчал Шастун, лежа целиком на третьей парте, за что тут же получил болезненный тычок под ребра от Димы, — и этот выпендрежник наш классный? — с поверхности парты раздается презрительное фырканье. — Вообще-то, даже по твоему авторитетному, никем не уважаемому мнению, он очень классный, — Позов, сидящий за той же партой, все еще пытается отодрать друга от стола. — Напиздел, получается. — хмыкает Антон, успешно отмахиваясь от Диминых рук. — Получается так, — огрызается одноклассник, наконец оставив попытки привести друга в чувство и отвесив ему при этом весьма ощутимый подзатыльник. Шатен уже хочет подскочить и отомстить, но бархатный мужской голос из конца класса его останавливает. — Давайте вы все успокоитесь, рассядетесь и мы сможем дружно обсудить, насколько добрым было утро у героев романа «Мастер и Маргарита», да? — не дожидаясь ответа, Арсений проходит за учительский стол и извлекает оттуда немного потрепанную с углов книгу.       Пронзительный взгляд ледяных глаз скользит по каждому ученику в классе, которые нехотя замолкают и потихоньку занимают привычные места. — Шастун, обрати на меня свой ясный взор, пожалуйста, — учитель улыбается лишь уголками губ, а на лице отчетливо проступает беспокойство. Привыкнуть к каждодневному ритуалу невозможно. — Конечно, Арсений Сергеевич, все ради вас! — ворчит шатен, но все-таки поднимается с парты, попутно разминая мышцы спины. В зеленых глазах ни капли тепла или любви, только усталость и раздражение. И непонятно, что для Арсения теперь привычнее. — Спасибо тебе огромное, — тяжело отвечает на колкость мужчина,  — Настя, краткий обзор предыдущего урока. — тут же переключается он на миниатюрную одноклассницу Антона, сидящую на второй парте соседнего ряда и тщательно что-то печатающую в телефоне. Шастун облегченно вздыхает, радуясь, что не придется отвечать. Спустя пару минут занудного ответа Фроловой, Антон снова медленно сползает на манящую прохладную поверхность, подложив под подбородок руки, но глаз не смыкает. Учитель смотрит на него с легким недовольством, но ничего не говорит. Странный он, — думает Антон, — и смотрит странно. Шастун странности не любит.       Урок заканчивается быстрее, чем погруженный в свои мысли парень успевает уснуть за партой. Звонок неприятно бьет по ушам и отдается легкой болью в висках, отчего Антон их непроизвольно трет. Дима на это обеспокоенно косится, но молчит. Лишний раз дергать друга не хочется, он и так не в духе сегодня. — Шастун, задержись, пожалуйста, — вкрадчиво просит Арсений, даже не оторвав взгляд от журнала, как раз, когда подросток, поудобнее перехватывая лямку рюкзака на плече, уже приблизился к двери. Шастун оглядывается на преподавателя, но нарываться не хочет, поэтому лишь недовольно хмурится, засовывает руки в карманы джинсов и неловко топчется у двери. Дима, ободряюще хлопнув друга по плечу и по-свойски кивнув преподавателю, выходит последним, закрыв за собой дверь.       Как только по классу прокатывается тихий щелчок, Арсений поднимает глаза на Антона. Тот похож на сонного и хмурого птенца. Перо от подушки в волосах удачно дополняет образ. — Вы хотели мне что-то сказать? — стараясь быть не слишком дерзким, но и желая поскорее смыться, интересуется мальчишка. — Скорее спросить, — голос преподавателя немного ломается и ему приходится откашляться. Шастуну неловко. Он не знает, как реагировать на мужчину. Поз сказал, что Антон к нему хорошо относится, но вот что насчет самого брюнета, для школьника загадка. Арсений тем временем  поднимается из-за стола, делает пару шагов к окну — от Антона, а потом так же обратно, явно нервничая. — Тош, ты помнишь меня? — медленно и тихо интересуется педагог. Он хочет протянуть руку и потрепать ученика по макушке, притянуть к себе, поцеловать за ушком, вызвав щекотку, но боится напугать этим подростка. — Конечно, Арсений Сергеевич, вы у нас уже два года преподаете. — слегка растеряно кивает Антон, совершенно не понимая, к чему такие странные вопросы. Арсений тяжело вздыхает, опускаясь на край своего стола, и с силой трет руками лицо. — Тогда давай сначала. Мы с тобой практически сразу начали общаться больше, чем подразумевают рамки «учитель-ученик», можно сказать, что мы близкие друзья. Там много всего, но что я хотел сказать, это то, что я знаю про проблемы с памятью. Если тебе хоть что-то понадобиться, можешь обращаться, хорошо? — с каждым словом на светлом лице все отчетливее проступает изумление. Поверить в сказанное не то что сложно — невозможно, парень все ждет, когда пытливый и напряженный взгляд смениться насмешливым и Арсений рассмеется, но этого не происходит. — Что ж… Ну, раз вы об этом знаете, и мы с вами… друзья - так он, кажется, выразился? - значит, вы никому не расскажете, верно? — все это дается Шастуну тяжело. Трудно подобрать слова, трудно держать при себе эмоции, трудно постоянно бояться, что упекут в спецучреждение, если узнают о проблеме. Да и кто знает, что имеет в виду их классный под «близкими друзьями»? Как вообще можно дружить с преподавателем, который, к тому же, старше тебя лет на десять точно. — Конечно, Тош, я никому не расскажу, — тяжело вздыхает мужчина, понимая, что про их близость в этот раз рассказывать не стоит. Мальчик слишком напряжен и недоверчив. Что ж, в следующий раз больше повезет, — надеется он.       Кто бы знал, через что им обоим пришлось пройти, чтобы Арсений научился по малейшим эмоциям на нежном лице ученика распознавать, что и когда ему стоит рассказывать, а что и когда — нет. Антон вышел из больницы лишь в конце августа, поэтому видеться они стали уже в школе. Два месяца болезненных проб и ошибок, попыток найти способ напоминать каждый раз мальчишке о том, что между ними было. Каждый раз реакция была разной — Антон то робко смущался и привыкал ближайшие несколько дней к учителю, подсознательно ощущая доверие и надежность, то сразу же решительно верил, практически мгновенно оставляя жаркий поцелуй на губах Арсения (этот вариант Попов особенно любил, не приходилось тратить силы на то, чтобы убеждать Шастуна, что он не маньяк, не приходилось вновь добиваться его доверия. У них просто появлялись лишние несколько дней вместе), а один раз шатен просто в панике и злости выбежал из класса, думая, что мужчина к нему пристает. После этого Арс долго переживал, замкнулся в себе и ближайшие пару «провалов» вообще к Антону не приближался.       Они, пожалуй, испробовали все: Антон пытался вести дневник, подробно записывая эпизоды их близости, все, что было связано с их отношениями (не сработало, потому что несколько раз, прочтя свои записи, мальчик впадал в шок и истерику, не приходя в школу до следующего эпизода потери памяти), они пытались придумать стратегию действий для Арсения, благодаря которой он бы наверняка мог достучаться до ученика в кратчайшие сроки (Шастун оказался слишком непредсказуем и каждый раз на одни и те же действия реагировал совершенно неожиданно). В общем, чего они только не перепробовали. Единственный успех — учитель научился действовать с минимальным потрясением для его мальчика. — Спасибо, — тихо и очень серьезно говорит парень, прежде чем коснуться ручки двери, — а мы правда так близки? — вдруг оборачивается Антона и, услышав ласковое «правда, Тош, правда», наконец покидает класс.       Антон чувствует себя мемом. Мемом с собакой в горящем доме. Он буквально чувствует, как все вокруг него пылает и рушится, чувствует, как печет кожу от несуществующего зарева, а он, как дурачок, посреди всего этого стоит и улыбается — «я в порядке» — потому что не помнит ни черта. Не помнит, что именно горит в этой комнате, стоит ли это спасать вообще и спасаться самому.       Шастун не помнит около полутора лет своей жизни. И, что удивительно, не помнит лишь аспекты личной жизни. Выученный в школе материал и какие-то моменты школьной жизни не в полной мере, но сохранились. Мальчишка не понимает, как такое вообще возможно — помнить, но на половину, лечащий врач на это поправляет очки и вторит заумное «диссоциативная амнезия», разводя руками в стороны, мол, а что еще тебе сказать? Я сам не в курсе, как эта штука работает. Пожилой седой дяденька, в вечно шаркающих ботинках и сползающих на нос очках, по старой дружбе с бабушкой парня наблюдает его, не ставя в известность школу, чтобы оставить возможность Антону спокойно выпуститься.       За полтора года, вероятно, многое изменилось в жизни старшеклассника, о чем он даже не догадывался. По каким-то таинственным причинам, он оказался у бабушки, а не дома. Конечно, пожилая женщина очень убедительно (нет) говорила: «Ну, как же, Тош, ведь я уже старенькая. Попросила тебя какое-то время погостить, а ты уже и задержался.» Если бы все было так, как говорила пожилая Раиса Андреевна, то зачем брать с собой абсолютно все вещи из дома? Как давно он «загостился»? Да и зачем его, якобы, старенькой бабушке помощь внука, если она, будучи старушкой под семьдесят лет, умудрялась в одиночку сделать перестановку дома? Сдвинув дубовый шкаф, на секундочку. И, наконец, вопрос на 3 миллиона: почему мамин номер оказался на телефоне Антона заблокирован? Что такого между ними случилось?       Вопросов было слишком много, а ответов — ни одного. Шастун даже одно время пытался вести что-то вроде расследования, записывая все открытия и предположения (это парень понял по найденным хаотичным записям), но перестал это делать, потому что каждый раз вникать в детали обнаруженной информации оказалось чересчур тяжелой задачей.       Единственным положительным моментом во всем нескончаемом цирке «Шастун-шапито» был Димка. Друг терпеливо напоминал важные моменты жизни Антона, напоминал имена позабытых людей, делал все, чтобы его одноклассник не выпадал из жизни. Если бы была премия «друг года», то ее бы обязательно вручили Позову под дурацкую детскую песенку «друг в беде не бросит, лишнего не спросит…», шатен был в этом абсолютно уверен. Как раз на мысленных благодарностях приятелю на плечо Антона опустилась крепкая рука. — Тох, все в порядке? — Дима редко в таких случаях задавал вопрос напрямую, ждал, пока друг сам затронет волнующую тему. — Идем на биологию? — Да, конечно, — немного потеряно кивает Антон, — надеюсь, я хоть что-нибудь вспомню. — уже более бодро добавляет он, чем вызывает ухмылку Позова. Амнезия к неспособности Шастуна выучить хоть что-то по биологии не имела никакого отношения. Ну не мог он. Как вообще в здравом уме можно запомнить слово митохондриальный? Или того хуже, доминантный и рецессивный? Кошмар. Хорошо, что парню не нужно ее сдавать на ЕГЭ, он бы точно не выжил. — Очень в этом сомневаюсь, мой дорогой забывчивый друг, — хихикает Дима, хлопая того по плечу, — слушай, Тох, а может ты золотая рыбка? — Совсем дурак? — Антон посмотрел на одноклассника с таким серьезным выражением лица, что тот сначала даже напрягся, — Я как минимум морской конек. А как максимум синий кит. Очень редкий и очень красивый, — пафосно тряхнув челкой, вздергивает подбородок Шастун. — Ага, очень длинный и о-о-очень голубой, — тут же рядом сдавленно засмеялся Позов, пытаясь при этом не уронить очки на пол, так сильно он трясся от сдерживаемого хохота, за что тут же получает уничтожающий взгляд и ощутимый подзатыльник. — Не ценишь ты морскую фауну. — С наигранным сожалением вздыхает парень. — Так я-то надеялся, что ты речная! Погоди, или где обитают золотые рыбки? — Дима задумался, поднимая глаза к потолку и беззвучно шевеля губами. — Смотря каких рыбок ты имеешь в виду, — с заумным видом начинает шатен, складывая руки за спиной, будто читает лекцию, — если ты имеешь в виду тех, которые продаются в магазинах, то они обитают исключительно в аквариумах, а если ты про тех, что исполняют желания, — тут Антон бросает на друга насмешливый взгляд, — то они нигде не водятся. — Шастун поправляет невидимые очки и готовится к овациям, но вокруг стоит звенящая тишина и сверчки (на самом деле, вокруг была куча орущих школьников, но опустим этот момент для пущего драматизма). — Вот и как с такими познаниями ты умудряешься не знать по биологии ровным счетом ничего? — удивляется Позов, недоверчиво смотря на одноклассника. — Талант! — Эх, я надеялся, ты мне три желания исполнишь. — печально тянет Дима. — Да я и так исполню. Чего тебе надобно, старче? — уже тепло улыбаясь, бросает Антон. Для такого друга как Позов и десять желаний не жалко. — Море текилы! — мечтательно улыбается подросток, хитро сверкая глазами, — И просто море. — Боюсь, мои полномочия ограничиваются рюмкой сока и песочницей, — грустно усмехается Шастун, поправляя челку окольцованными пальцами. От моря он бы тоже сейчас не отказался.       Непринужденную болтовню прерывает резкий звук звонка, и юношам приходится поторопиться в класс биологии. Их преподавательница не терпит опозданий.

***

      Уроки в школе тянуться медленно и нудно. Делать решительно ничего не хочется, поэтому Антон с трудом заставляет себя удерживать рабочее положение тела и сидячее выражение лица. Или наоборот. Честно говоря, урок литературы отнимает все ресурсы на разумную речь, не оставив ничего на последующие уроки, как будто там им нормально разговаривать не нужно. За уроком биологии следует сдвоенная математика, а после нее в расписание стоит русский язык. Это значит, что Шастуну предстоит еще одна встреча с загадочным мужчиной. Удивительно, что память о нем не сохранялась у подростка, ведь почти всех учителей он из раза в раз вспоминал, но Арсений Сергеевич… Казалось бы, воспоминания о таком привлекательном мужчине должны были въесться в подкорку и ни при одной амнезии ее не покинуть, но что-то шло определенно не так. Стоп. Антон только что сам себе признался, что его привлекает учитель русского и литературы? Пора бы завязывать уже с внутренними монологами, ну честное слово! На той же литературе они из урока в урок наблюдают, что с теми, кто слишком долго ведет монологи, ничего хорошего не случается. — Шаст, ты опять в облаках витаешь, — друг обеспокоенно щелкает пальцами перед носом шатена. — о чем ты постоянно думаешь?       Действительно, о чем? А вернее, о ком. Интересно, а в курсе ли Димка о его дружбе с педагогом? Наверное, нет, иначе бы давно что-то сказал. — Да, извини, просто думал, стоит ли брать булочку или дотерпеть до дома. — Отмазка настолько неубедительна, что Антон сам морщится от слабости своего актерства. — Булочка, значит. — Многозначительно кивает Позов. — Булочка, — зачем-то еще раз повторяет парень и для большей убедительности кивает. — С корицей? — вдруг резко поворачивается на друга Дима. — Может и с корицей, а что? — Антон непонимающе хмурится, хотя что-то в словах одноклассника отдается чувством дежавю где-то за грудной клеткой. От этого неприятно першит в горле, как при простуде. — Что ты делаешь? Антон! — мужчина мелодично смеется, выше задирая голову, пока мальчишка, сидя на его коленях, самозабвенно выцеловывает и вылизывает изящную шею. — Ты сладкий, — бормочет юноша, ни на секунду не отрываясь от манящей кожи, — как мои любимые булочки, если их есть с молоком, — он готов урчать от удовольствия, когда рука учителя, слегка подрагивая от смеха, зарывается в пшеничные кудри. — Какие еще булочки? — Арсений никак не может перестать улыбаться и глупо хихикать, как ребенок. От этого уже болят щеки, но это до безумия приятно. Шастун внезапно останавливается и так резко выпрямляется, что Попову приходится положить одну руку подростку на спину, чтобы тот не свалился с его колен. — С корицей, — проникновенно шепчет мальчишка, смотря своими огромными глазами в синие омуты, как будто доверяет ему самый страшный секрет. А потом медленно с щемящей нежностью оставляет поцелуй на самом кончике носа мужчины, — я люблю тебя, как булочку с корицей. Больше всего на свете.       Антон не помнил этого, но его губы непроизвольно вытягиваются трубочкой по форме аккуратного кончика вздернутого носа, а в голове эхом звучит чей-то смех. Вот только чей?       В кабинете русского и литературы душно и шумно, всюду снуют одноклассники, имена которых Шастун едва ли помнит. Арсений опускается на край стола и, привлекая внимание гогочущих подростков несколькими громкими хлопками, обращается к выпускникам. — Слушайте, я знаю, что вы все устали от этой жизни, я тоже, но давайте не допустим смерти друг друга от удушья и выйдем из кабинета, чтобы он проветрился, ладно? — со старшими классами Арсений иногда допускал себе вольное обращение и позволял шутить более откровенно. Благодаря этому, отношения между учителем и классом складывались доверительные, чем обе стороны были весьма довольны.       Когда старшеклассники медленно вытекают из класса, мужчина открывает два окна в конце кабинета и устало трет виски. На первой парте предсказуемо сидит Дима Позов, ожидая, когда учитель подойдет ближе. Раньше в той же позе и на том же месте в пустом классе всегда оставался худощавый долговязый мальчишка, но сам он об этом теперь не знает. Проходя рядом, Арс легко похлопывает подростка по плечу и натянуто улыбается. — Ну что? Как ты? — начинает первым мужчина, упираясь поясницей и руками в край стола. Белая рубашка, идеально оттеняемая синими джинсами, натягивается на груди, и Попов тут же расстегивает верхнюю пуговицу. Дышать как будто становится легче. — А ты? — вопросом на вопрос тут же отвечает Позов. Как ему удалось остаться в классе, не вызвав подозрений Антона, — загадка, но брюнету, честно говоря, уже все равно. Он не хочет ничего знать, он устал. — Выглядишь не очень, если честно. — мужчина на это лишь хмыкает, прикрывая глаза. — Ты знаешь, я думаю, что я все, — на грани слышимости произносит учитель. Слова звучат так тихо и неуверенно, словно он просто шумно выдохнул спертый в легких воздух. — В смысле «все»? — Дима хмурится и скользит изучающим взглядом по осунувшемуся лицу преподавателя, — Арс, только не говори, что готов сдаться!       Мужчина раздраженно цокает, отталкиваясь руками от края стола, а потом возвращаясь в то же положение. — Я не сдаюсь, Поз, пойми. Я отпускаю. Ну сколько можно мучить себя и его? Он каждый раз переживает, волнуется, изводит себя, а я… Про себя я вообще молчу. Какое будущее может быть у таких отношений? Сам посуди, сейчас мы хотя бы в школе видимся, а как мне каждый раз убеждать взрослого мужчину, что я не маньяк или псих? Я не могу так больше… Не могу так поступать ни с ним, ни с собой.       Дима не знает, что сказать. Он растерянно блуждает взглядом по классу, избегая смотреть на учителя. Смуглые руки то сжимают, то разжимают кулаки в бессильном несогласии. Наблюдать, как страдают два близких человека не менее болезненно и для него самого. — Но вы же так любите друг друга… — предпринимает последнюю жалкую попытку Позов, хотя и сам знает, что план обречен. — Любили, Дим, любили, — мягко поправляет его брюнет, — теперь люблю я. А он… Он просто не помнит. И вряд ли вспомнит, ты сам понимаешь.       Парню ничего не остается как разочарованно покачать головой. Наверное, есть вещи, которые изменить нельзя, как ни старайся. Примерно в этот же момент звенит звонок на урок и оба медленно занимают свои законные места: за учительским столом и за третьей партой ближайшего к двери ряда. Класс постепенно заполняется, и Арсений начинает урок.

***

      Иосиф Ильич — заслуженный нейрохирург, главврач в отставке и просто чудесный пожилой мужчина — уже много лет работал в одной и той же клинике Воронежа, спасая людей от многих напастей. В больнице его любили и уважали, друзья восхищались, семья гордилась. К своим далеко не молодым годам мужчина мог с чистой совестью сказать, что жизнь он прожил не зря. Сам он воспитал не одно поколение талантливых сообразительных врачей, отдал управление клиникой в руки преемнику, но на заслуженный отдых не спешил. Он всегда говорил, что его жизнь — работа, а его работа — его жизнь, поэтому умрет он на ней же. Старость брала свое и врач становился все более рассеянным, забывчивым и ворчливым. В связи с этим, рядом с ним всегда находился толковый практикант, чтобы быть руками, глазами, а главное — памятью ведущего нейроспециалиста округа.       Это было бы прекрасно, если бы на деле Костику не приходилось быть на побегушках у ворчливого деда, которому ничего не нравится. «Костя, эти бумаги нужно сортировать по дате, а не принципу «жопой чую»!» «Костя, где карты всех больных на сегодня?» «Костя, запроси мне тот снимок, ну… ну вот тот, короче, где было затемнение, ну ты понял!»       А Костя ну никак не понимал. Эти игры разума с чтением мыслей были ему категорически недоступны. Дед жил в одному ему достижимом мире хитросплетений ниточек информации о совершенно неожиданных вещах, и по доброте душевной пытался приобщить туда Константина, что было, по мнению последнего, априори невозможно. — Костя, — ей богу, еще немного и паренек начнет представляться всем Олегом или Сашей, воспринимая пресловутого «Костю» как мерзкое рабочее прозвище провинившегося, — сегодня нужно просмотреть последние снимки и, сверив с диагнозами и назначенным лечением, составить график посещений срочных пациентов. — Иосиф Ильич не глядя протягивает папки практиканту, параллельно что-то внося в очередную мед. карту. Очки в который раз сползают на кончик носа, чем вызывают раздраженный вздох профессора и злорадную ухмылку Кости, едва стоящего на ногах с огромной кипой снимков, бумаг и прочей ерунды на руках. — И еще сорок розовых кустов и МРТ от КТ рассортировать, да-да. — обреченно бормочет парень и плетется к своему закутку в кабинете, где специально для него стоит прочный стол (который точно не развалится под тоннами документации и морем слез практиканта) и небольшое уютное кресло. — Не волнуйся, к нам с лошадьми нельзя, так что никакой принц тебя у меня не похитит, — хихикает старичок, из-за чего очки рискуют свалиться с его носа, а отросшие седые волосы на висках забавно дергаются. Костя на это зрелище боязливо косится и бочком отползает к ширме.       Иногда шутки деда носят чересчур двусмысленный характер. Из разряда, знаете, так жизненно, что не смешно.       Сортировка тянется медленно, как и время в целом. Будущий врач вглядывается в каждый снимок, заранее ставит каждый диагноз под вопрос, из-за чего каждая проверка даже очевидных случаев отнимает не меньше двадцати минут, а если пациент не постоянный, то и того больше. Хотя дед начинал сдавать позиции, в профессионализме ему не откажешь, поэтому рано или поздно все назначения совпадают. Однако один снимок надолго приковывает внимание Константина. Спустя полчаса тщетного разглядывания полупрозрачного изображения человеческого мозга, он обращается к необычайно тихому для рабочего дня врачу. — Иосиф Ильич, посмотрите, пожалуйста. Возможно я не прав, но это снимок пациента, которому поставлена диссоциативная амнезия, вследствие стрессовых обстоятельств, отягощенная тяжелым сотрясением мозга, — парень аккуратно подхватывает снимок и плетется на затекших ногах к профессору, шаркая плоской подошвой конверсов и все больше при этом походя на своего наставника. — обратите внимание вот на этот участок. Поврежденная артерия сдавлена. Если рядом с ней повреждены капилляры, сосуды и нейроны, на снимке этого может и не быть, но это может ограничивать доступ к коре от гиппокампа. Врач долго разглядывает принесенный практикантом снимок, затем рассматривает то же самое на компьютере с диска, потом долго вчитывается в письменное заключение и диагноз и, выпив почти залпом крепкий кофе, тяжело смотрит на ученика. — Кость, ты абсолютно прав, — мужчина снимает очки и трет заслезившиеся от долгой напряженной работы глаза. — но ты сам прекрасно понимаешь, что это может значит. Свяжись с кабинетом КТ, узнай у них, когда есть окна. Потом свяжись с пациентом и пригласи его к нужному времени. Костя кропотливо записывает в органайзер все поручения, ежесекундно кивая, и тут же кидается все это выполнять. — Какой же я старый дурак, что не заметил этого раньше.. — виновато упирается головой в руки пожилой врач.

***

      Когда Антон заходит в класс русского языка, Дима волшебным образом уже сидит за нужной партой и что-то увлеченно изучает. Шастун кладет рядом с другом купленную только что сосиску в тесте, которая, как утверждал сам Позов, была ему жизненно необходима, поэтому он и послал за ней срочно одноклассника в столовую. Шатен оглядывает класс и тут же ловит на себе взгляд синих глаз. То, что он видит, заставляет судорожно вздрогнуть и с шумом втянуть воздух, который, кажется, стремительно покидает помещение. Мужчина смотрит с такой всеобъемлющей тоской и болью, что Шастун тонет. Тонет в чужих и своих эмоциях, тонет в глубоких глазах и ему кажется, что он читает в них извинения. Но вот за что? На учеников так не смотрят. И на близких друзей тоже.       Все это происходит за доли секунд и Антону приходится вынырнуть в спасительную реальность, без чужих чувств и где достаточно кислорода. Дима навязчиво тянет друга за рукав толстовки, призывая сесть на месте, и парень понимает, что остался стоять в классе только один, сосредоточивая на себе непонимающие взгляды.       Русский дается Шастуну легко, он даже умудряется сосредоточиться на теме урока, когда по кабинету прокатывается отчетливая вибрация. А потом еще и еще одна. Антон малодушно радуется, что это точно не его телефон, ведь ему некому звонить, но с удивлением отмечает, что раздраженные и насмешливые лица одноклассников обращаются в район их, третьей, парты, а назойливый звук отчетливо происходит из черного рюкзака на полу у шастуновского стула. Когда Арсений готов сделать мальчишке замечание, тот хватает мобильник из кармана рюкзака и вскакивает из-за парты. — Простите, можно я выйду? — лепечет он достаточно резко и одновременно с кивком учителя вылетает из кабинета. — Да? — оказавшись за углом, Антон осторожно отвечает на звонок, стараясь сделать все, чтобы эхо от малейшего движения и звука не разлеталось по всей школе. — Здравствуйте, Антон Шастун? — голос по ту сторону мягкий, но отстраненный и чужой. — Да, это я. А вы…? — мальчишка пытается вспомнить вежливую форму вопроса «вы кто, нахуй, такая?», но на ум ничего не приходит. — Меня зовут Регина, я администратор воронежской областной больницы. Ваш лечащий врач попросил меня согласовать с вами время дополнительного приема. Подскажите, пожалуйста, когда вам будет удобно подойти к нам на обследование после восемнадцатого числа?       Антон не помнит, чтобы они с врачом договаривались о каких-то дополнительных встречах, и он не знает, из-за амнезии это или он просто рассеянный. Это бесит. Старшеклассник мысленно прикидывает, что сегодня, вроде, пятнадцатое, а значит до обследования высока вероятность очередного провала в памяти. — Я бы хотел прийти в ближайшее возможное время. — Хорошо, — учтиво отзывается девушка, — это будет восемнадцатое число, девять вечера. Вам подходит? — Да, — Шастун от нервов начинает легонько постукивать пяткой по стертому линолеуму. — Хорошо. Антон Андреевич, я вас записала на восемнадцатое число, двадцать один ноль-ноль, — в очередной раз повторяет монотонный голос, и шатен уже не уверен, что разговаривает с живым человеком. — будем вас ждать. — До свидания. — Дождавшись первой же возможности, Антон отключается и тяжело опирается на стенку позади.       Возвращаться на урок не хочется. И кажется, сверху кто-то подслушивает шальные мысли подростка, потому что ровно в эту же минуту по коридору прокатывается оглушительный металлический звон. Шастун с трудом отталкивается от уже ставшей родной стены и плетется к бежевой двери из легкого дерева, из-за которой начинают постепенно появляться одноклассники. Он ловит на себе сразу два обеспокоенных взгляда, утешает кивком Диму и, взяв из рюкзака наличку, в очередной раз идет в столовую, в этот раз для себя.       Бродя по школьным лестницам и коридорам, Антон думает, что не все так просто с их классным руководителем, как могло показаться. То, с какой нежностью мужчина смотрит на подростка, и вся эта тоска в его глазах. А от теплого «Тоша» у мальчишки вовсе мурашки, так много в этом простом обращении сквозящей заботы. Но не может же быть так, что его учитель в него влюблен? Или…? А он сам…? Все эти вопросы настолько шокирующие, что даже в собственной голове парень не решается озвучивать их полностью. Быть не может, чтобы у него были отношения с учителем! Однако на одну дерзость старшеклассник все-таки решается: он покупает в столовой две булочки с корицей — одну он тут же съедает с чуть теплым отвратительным чаем, а вторую берет с собой на третий этаж.       Весь второй урок русского шатен тратит на то, что бессовестно разглядывает преподавателя, который изначально вызвал в нем утром только раздражение. Мужчина был красив. Теперь Шастун был готов это признать. Не просто хорош, как те мужчины за тридцать, глядя на которых, не хочется сморщить нос и скосить взгляд на десять километров. Нет. Арсений Сергеевич был именно красив. Он притягивал взгляд. Со вкусом подобранные вещи сидели, будто были сшиты только для этой фигуры. Каждое движение у доски, когда он объяснял новое правило, было пропитано изяществом и грацией. На Арсения хотелось смотреть. Неотрывно. Смотреть, любоваться и впитывать его, как любимую песню или красивую картину. Если бы сейчас Антона спросили, чисто теоретически мог бы он представить, что когда-то был влюблен в этого харизматичного учителя, он бы без сомнений сказал «да».       Наваждение спадает вместе со звонком с урока. Мальчишка нарочито медленно собирает все вещи в рюкзак, потом так же не спеша задвигает стул, а потом и вовсе садится на одно колено, чтобы потуже затянуть шнурки на кроссовках. Диме он дает отмашку, что домой пойдет сам, на что друг лишь озадачено хмыкает, прослеживая взгляд Шастуна на брюнета.       Когда класс наконец пустеет и за последним учеником тихо затворяется дверь, Антон, крадучись, приближается к учительскому столу, где над тетрадями склонился молодой мужчина. — Арсений Сергеевич? — парень говорит тихо, немного хрипловато, и от этого у преподавателя мурашки. Он вздергивает голову, пожалуй, чересчур резко для ненавязчивого жеста и смотрит в упор на подростка. — Антон. Что-то хотел? — мужчина старается держаться официально, гораздо холоднее и сдержаннее, чем утром. — Арсений Сергеевич, вы просто такой подавленный, выглядите очень грустным, — такое утверждение вызывает на лице Попова горькую ухмылку, — я хотел спросить… Не хотите булочку с корицей? — Шастун краснеет кончиками ушей и робко протягивает учителю выпечку, обернутую бумажной салфеткой.       Взгляд Арсения медленно тает. Вместо ледяных глыб скорби, тоски и грусти, в глазах мужчины разливается теплый океан надежды. Как будто Антон — это глобальное потепление, которое разом растопило все айсберги.       Шастуну стыдно. Ему стыдно и больно за Арсения Сергеевича. В погоне за подтверждением своих домыслов он совершенно не подумал, что это могло значить для брюнета и, кажется, задел что-то очень важное на его сердце. Столько тепла и светлой надежды парень не видел никогда, а если и видел, то уже и не помнит. Своей неосторожностью старшеклассник окрылил педагога, а теперь собственноручно должен растоптать только что подаренные ожидания. Это до такой степени пугает и давит, что шатен напрягается всем телом, боясь даже дыханием выдать свой блеф. — Тош, ты… — голос Арсения срывается на самом начале предложения, но это и хорошо, потому что ему нечего сказать. Его мальчик вспомнил. В это сложно и страшно поверить. Пальцы леденеют и сковываются тремором, сердце и то пускается вскачь от самых дерзких предположений и желаний мужчины.       Антон не знает, что делать, он в замешательстве. Разочаровать Арсения Сергеевича сейчас кажется самым сложным и болезненным действием, на которое он способен. Поэтому парень просто молча подходит к столу учителя и обхватывают крепкую ладонь длинными пальцами в кольцах, успокаивая дрожь. Старшеклассник едва уловимо качает и тут же видит, как тускнеет взгляд брюнета. Как будто все рухнувшие надежды подняли шквал пыли и затянули поволокой те теплые синие воды, что секундой ранее плескались в глазах мужчины. — Нет, — на грани слышимости шепчет мальчишка и со всем сожалением, на которое только способен, смотрит на преподавателя. — но я ведь не ошибся, мы с вами… — Не озвученный вопрос остается висеть в пространстве между ними, отягощая воздух. — Да. Но как ты понял? Дима рассказал? — Арсений избегает смотреть на подростка. Минуту назад он видел там своего родного, до безумия влюбленного в него, Тошу, а сейчас перед ним снова стоит совершенно чужой ему старшеклассник Антон Шастун. — Нет, сам догадался. Ты так смотрел на меня и Тошей называл, меня так никто не зовет, и потом эти булки с корицей… Не знаю, при чем они тут, но Позов так на меня уставился, когда я о них упомянул, что я сразу понял, что они тоже как-то связаны со всем этим. — Шатен неопределенно проводит рукой, как бы описывая ситуацию. Мысли, как назло, путаются и выходят несуразными фразами. Парень сам не замечает, как перескакивает с «вы» на «ты» и бормочет что-то нелепое. — Когда ты впервые признался мне в любви, ты сказал, что любишь меня, как булочки с корицей. Больше всего на свете. — Арсений говорит отстраненно, пустым взглядом упершись в поверхность стола, его голос звучит глухо, как будто он не в полуметре сидит, а, как минимум, в другом конце класса. Антон хмыкает и смущенно улыбается. Булочки с корицей он действительно любит невероятно сильно, едва ли не до одержимости. Значит, и к этому мужчине, который теперь выглядел еще более разбито, чем раньше, подросток испытывал что-то поистине сильное. — Почему вы утром мне не сказали? Когда говорили, что знаете про болезнь и что мы друзья? — Шастун нервничает и не обращает внимания, как скачет с формального общения на фамильярное и обратно. Однако руку учителя он не отпускает и даже позволяет себе один раз огладить большим пальцем его костяшки. — Тош, — преподаватель устало вздыхает, взглядом детально изучая каждое кольцо ученика, — пойми, мы с тобой столько всего перепробовали. Ты каждый раз настолько по-разному реагируешь, я не хотел тебя пугать или слишком давить.       Антон чувствует внезапное и абсолютно необоснованное тепло по отношению к Арсению Сергеевичу. Хочется уткнуться носом в изгиб шеи и ощутить себя наконец уверенным хоть в чем-то. С Арсением Антон ощущал твердую землю под ногами, когда как без него он все время вяз в непроходимых зыбучих песках. — А расскажи мне о нас, — вдруг просит подросток и садится на учительский стол лицом к мужчине, при этом ненароком скидывая несколько тетрадей. Он хмурится, ожидая, что Арсений будет ругаться, но тот лишь тихо смеется и качает головой. Видимо это не в первый раз. — как мы начали общаться, как… Ну, как все произошло? — мальчик все еще смущается и избегает прямых формулировок, но уже более открыто смотрит в синие глаза и позволяет себе переплести пальцы с брюнетом. — Ты был невыносим, — вдруг широко улыбается мужчина, и у Антона от такой резкой перемены точно бы подкосились ноги, если бы он не сидел. Он невзначай думает, что эту улыбку нужно запретить. Неудивительно, что впечатлительный старшеклассник в него влюбился, это что вообще такое? — постоянно оставался после уроков, караулил меня у школы, постоянно пытался обратить на себя внимание. Однажды даже подрался. — преподаватель все с той же широкой улыбкой смотрит вдаль, погрузившись в воспоминания, в то время как Шастун не может поверить, что ничегошеньки из этого не помнит. Как можно было забыть эти глаза, а руки? Эти изящные руки с слегка выступающим переплетением вен уже несколько долгих секунд сводили подростка с ума. — На самом деле, — Арсений задумчиво трет подбородок, продолжая рассказ, — все случилось как-то само собой. Я сначала от тебя бегал, — немного краснея, признается учитель, — боялся, что у тебя это несерьезно, да и ты ученик. Это вообще незаконно, если уж так. А потом… — А потом ты понял, какой я невозможный красавец и пал к моим ногам, — с широкой улыбкой перебивает его шатен, встряхивая челкой. Брюнет громко смеется, откидывая голову на мягкую спинку учительского кресла. — Да-да, почти так оно и было, — ничуть не скрывая сарказма, кивает он, отсмеявшись.       Атмосферу нарушает очередной звонок. За один день они успевают так достать Антона, что он всерьез задумывается о проведении исследования «пагубное влияние советских школьных звонков на психику детей», потому что на него они действуют больше, чем пагубно. На него они действуют губительно, так и до депрессии недалеко.       Арсений Сергеевич аккуратно освобождает руку от пальцев Шастуна и неловко трет шею, поднимаясь из-за стола. — Мне нужно все это занести в учительскую, — кивает он на несколько аккуратных стопок тетрадей рядом с бедром Антона на столе. Тот намек понимает и с отчетливым сожалением на лице стекает на пол. — Я тогда пойду, наверное, — бормочет он, глядя в пол, и, подхватив свой рюкзак, направляется к выходу из кабинета. — Эй, — мужчина аккуратно ловит в воздухе запястье ученика и ласково оглаживает его большим пальцем, пуская небольшой разряд электричества по телу мальчишки. — спасибо за… — Попов и сам толком не знает, за что благодарит парня, но чувствует, что должен был это сказать, — за все. Я был рад вот так поговорить. — преподавателю ужасно хочется сказать «приходи так еще в любое время», но сдерживается, понимая, как глупо это прозвучит в их ситуации, если не жестоко. — Я тоже был рад. — кивает мальчишка и, не дав учителю опомнится, Шастун наклоняется к нему, невесомо мажет губами по колючей от щетины скуле и влетает из кабинета, оставляя за собой гулкое эхо шагов и едва уловимый аромат корицы.

***

      На следующий день Арсений идет в школу с особым трепетом. Даже если Антон уже все забыл, даже если опять не узнает его, увидев в коридоре, вдруг снова сам все поймет и сам потянется?. Эти мысли были настолько дерзкими и смелыми, что Попову приходилось ежесекундно себя одергивать. Никаких надежд. Он больше не вынесет разочарований.       В школьном коридоре шумно и людно, хотя до звонка еще добрых десять минут. К кабинету Арсения на третьем этаже можно пройти двумя способами, но он вспоминает, что первым уроком у выпускников сегодня физика, поэтому сворачивает на второй этаж. Рядом с дверью топчется около трети одиннадцатиклассников, видимо, у них сегодня какой-то тест, потому что все они стоят с плотными конспектными тетрадями и о чем-то негромко друг с другом совещаются. Антона найти легко — его светлая макушка выделяется на общем фоне. Стоит он немного отдаленно от всех, задумчиво грызя карандаш, и то поднимает глаза к потолку, то опускает их в конспект.       Подходя к кабинету физики, Попов едва уловимо замедляет шаг, здороваясь с заметившими его старшеклассниками, и все упрямо смотрит на родное лицо, ожидая взгляд зеленых глаз. Шатен, в свою очередь, не замечает классного руководителя до последней секунды, когда они почти поравнялись. В очередной раз отрываясь от тетради, Антон задевает взглядом лицо учителя, но сразу же скользит дальше. Сердце Арсения глухо падает вниз, разбиваясь, как много-много раз до этого. Ничего, переживет, не впервой. Мужчина уже собирается отвернуться и пройти мимо, но замечает покрасневшие кончики ушей и румянец на скулах. — Привет, — едва слышно шепчет подросток, коротко бросая взгляд на Арсения и тут же смущенно возвращая его в конспект. — Привет, — непослушным голосом отзывается преподаватель, едва не сбивается с шага и все же уходит в сторону второй лестницы. Дышать снова становится свободней.        В следующий раз Арсений видит Антона уже ближе к вечеру, когда тот, после шестого урока, заходит к нему в кабинет. — Можно? — подросток спрашивает чисто из приличия, потому что уже находится в кабинете. Прикрыв за собой дверь, Шастун с разбегу запрыгивает на стол преподавателя, задевая его коленкой, и бросает тому ароматную свежую выпечку, отчего-то уверенный, что учитель наверняка ее поймает. Однако булочка попадает мужчине ровно в подбородок и грациозно опускается на колени в черных брюках. Арсений скептически вздергивает бровь, но все же ласково треплет мальчишку по голове с тихим «балбес». — Я не балбес, я Тоша, — протестует парень, обидчиво надувая губы. — Одно другого не исключает, — хмыкает преподаватель, вставая из-за стола, чтобы поставить чай и останавливаясь напротив ученика так, чтобы их лица разделяло не больше пятнадцати сантиметров, шепчет, пародируя советский мультик. — так что, Тоша, ты балбес!       Одиннадцатиклассник забавно морщится, изображая наигранную обиду, но потом откидывается назад, упираясь руками за спиной в лакированную поверхность, и принимается задорно болтать ногами. — Арсений Се… — мальчишка подтормаживает, но, решившись, продолжает, — Арс, ты не злишься?       Мужчина, в данный момент включающий чайник, оборачивается через плечо и изумленно смотрит на замявшегося Антона. — За что еще? Ты что-то натворил? — подозрительно щурится. — Нет-нет, я.. — Шастун трет шею и ерошит волосы на затылке, — я про вчерашнее, — поясняет подросток, избегая синих глаз, как может. Эта картина настолько умилительна, что Попов не выдерживает и расплывается в улыбке. Щелкнув кнопкой чайника, он подходит к ученику и, опершись ладонями о его колени в светлых джинсах, заглядывает в лицо. — Антон, послушай, — Арсений старательно сдерживает смешки, — мы были в отношениях около трех месяцев, а бегал ты за мной почти полгода. Ты правда думаешь, что я могу злиться на поцелуй в щечку от человека с которым у меня связана такая история? — шатен неловко улыбается и борется с желанием податься вперед, опуская голову на крепкое плечо. — К тому же, — продолжает преподаватель, — неужели ты думаешь, что за три месяца мы не продвинулись дальше поцелуев? — он хитро ухмыляется, видя отчаянное смущение и неподдельный интерес Шастуна. — А расскажи мне еще о нас, — просит мальчишка, когда брюнет отходит, чтобы наконец уже сделать чай. — хоть что-нибудь, любую историю.       Попов немного зависает над пустой кружкой с чайным пакетиком, погружаясь в воспоминания, не так давно бывшие реальностью. И он рассказывает. Рассказывает про то, как позволил Антону стать ближе, как подвозил его домой, как они гуляли однажды всю ночь по городу, напевая дурацкие песни. Как Шастун подрался, а Арсений его потом лечил и выгораживал перед директором. Они много говорят, долго пьют чай с булочками и иногда смеются над особо забавными случаями. Когда за окном начинает темнеть, а за дверью в отдалении слышны шаги уборщицы, парень наконец собирается уходить. — Спасибо за чай, — он улыбается искренне, открыто и, обойдя стол, подходит к учителю почти вплотную. -Антон?.. — брюнет изо всех сил старается держать лицо, но зеленые глаза сейчас так близко, что он практически ощущает дыхание ученика на коже. — Арсений Сергеевич, спасибо за консультацию. — подросток привстает на носочки и осторожно, мягко касается чужих губ. — Это благодарность? — неловко интересуется учитель, когда мальчишка отстраняется. Он едва находит в себе силы, чтобы не податься обратно, вслед за исчезающими губами. — Это признание. — уверенно поясняет шатен и прямо смотрит в синие глаза педагога. — Признание в чем? — Попов так растерян напором парня, что никак не может прийти в себя и все время задает какие-то глупые вопросы. — Вы давно мне нравитесь, Арсений Сергеевич. И вы это знаете. Более того, — мальчишка опускает ладонь на грудь преподавателя, обтянутую черной тканью рубашки и немного постукивает по ней указательным пальцем, будто задавая ритм. — я вам тоже нравлюсь, — На такое решительное заявление брюнет шумно вздыхает, но отрицать не торопится. — хватит уже бегать, Арсений Сергеевич. — последнюю фразу Шастун уже шепчет на грани слышимости и вновь припадает к таким желанным губам. В этот раз Антон целует жадно, требовательно. Он очерчивает кончиком языка контур нижней губы мужчины и улыбается в поцелуй, когда чувствует сильную руку на пояснице, прижимающую ближе, и ответные движения губ.       Шатен смотрит на брюнета снизу вверх, а потом подается вперед, опуская руки на спину учителя, а голову на широкую грудь. Арсений тепло улыбается, обнимая ученика в ответ и оставляя невесомый поцелуй на кучерявой макушке. — До свидания, Арсений Сергеевич. — выпуская классного руководителя из объятий, говорит подросток и бредет к двери кабинета. — Пока, Тош.       Оказавшись за стенами школы, Шастун облокачивается на каменную кладку спиной и закуривает. Что происходит, он решительно не понимает. К мужчине тянет со страшной силой. Во всех смыслах. Такое притяжение пугает, а навязчивые дежавю, которые никак не удается ухватить, всплывают все чаще. Страшнее представлять только, каково Арсению. Любить человека, который в один прекрасный день тебя просто не знает. А иногда и не хочет знать. Антона внезапно затапливает сожалением и необъяснимым стыдом за свою болезнь. — А вот курить ты не забываешь. — раздается над ухом бархатный голос, и сигарета сама падает в лужу под ногами подростка. — Как назло, каждый раз вспоминаю именно это. — горько усмехается мальчишка, глядя снизу вверх на преподавателя. — Чудо, ты почему в такую погоду ходишь раздетый? — заметив, как одет ученик, брюнет хмурится, поддевая пальцем край кожаной куртки. — Уж не вам ли, Арсений Сергеевич, знать, что раздетый я выгляжу совершенно иначе, — с непонятно откуда взявшейся смелостью шкодливо улыбается парень. Арсений поджимает губы. — Бегом в машину, — только и бросает он, направляясь к черному внедорожнику. Шастуну ничего не остается, кроме как забраться на пассажирское сиденье автомобиля, стараясь не слишком очевидно довольно улыбаться.       В салоне уютно, пахнет чем-то лесным и играет ненавязчивая гитарная тема. Арсений включает подогрев сидений, беспокойно поглядывая на уже шмыгающего носом мальчишку. — Арсений Сергеевич, — вдруг тихо зовет его парень, но головы от окна не поворачивает. Он так и не определился, как обращаться к мужчине, поэтому действует в основном по ситуации. — а вы скучаете по мне? По тому, прошлому мне. — Антон почему-то не хочет видеть реакцию учителя на этот вопрос, поэтому отворачивается еще сильнее, отчего ехать становится неудобно. — Нет, Тош, ты — это ты. Такой же ты, в которого я влюбился полгода назад и такой же ты, которого я пытался заставить вспомнить все. Но я скучаю по нам и скучаю по тебе. Ужасно скучаю, — Попов судорожно выдыхает и крепче сжимает руль до скрипа обшивки. — поэтому спасибо тебе за этот шанс. — Какой шанс? — Шастун недоуменно хмурится, а в груди что-то неприятно шевелится, активируя систему «бей или беги», которая у Антона в большинстве случаев работала по принципу «беги и ори». Там даже выбора как такового не было. — Шанс попрощаться, — грустно улыбается Арсений одними уголками губ. Тут они уже паркуются у нужного подъезда, и Арсений, отстегнувшись, поворачивается к старшекласснику. — Арс? — шатен все больше хмурится, уже напрягая плечи в защитной реакции. — Тебе пора, Тош. Бабушка волноваться будет. — Антон никак не реагирует, выжидающе глядя на мужчину. — Антон, послушай… — Погоди, — шатен останавливает его жестом руки, затем отстегивается и резко наклоняется к лицу Попова, который от неожиданности даже отпрянул. — можно? — почти шепчет подросток, не отрывая взгляда от губ учителя. Арсений издает какой-то невнятный звук и первым подается вперед, накрывая губы мальчишки своими.       Арсений целует жадно, как странник, выбравшийся из пустыни и дорвавшийся до воды. Кажется, он пытается одним только этим поцелуем надышаться на годы вперед. Он прикусывает пухлые губы Шастуна, оттягивая поочередно то верхнюю, то нижнюю и постоянно непроизвольно их немного царапая, тут же ласково зализывая ранки требовательным кончиком языка, который, дразня, бродил по кромке губ, практически не проникая глубже. Антон отвечает нежно, изучающе, но не менее требовательно. Он опускает руку на изгиб шеи преподавателя, немного оглаживая, и, когда воздуха становится совсем уж мало, а губы нещадно болят, он немного надавливает, отстраняя мужчину от себя. — Вот теперь говори. — уверенно шепчет старшеклассник, тяжело дыша и не отрывая взгляда от потемневших глаз напротив. Попов от такого напора немного теряется, но, собравшись с мыслями и в очередной раз облизав губы, он продолжает прерванный монолог. — Антон, с каждым разом мне все сложнее напоминать тебе про наши отношения и, даже если это удается, на то, чтобы свыкнуться с этим у тебя часто уходит слишком много времени. Я скучаю. Безумно скучаю. И я больше так не могу, Тош, прости. — брюнет виновато смотрит вниз, изучая рукава их курток, — Я думаю, этот раз был последним. Больше я не буду тебе о нас рассказывать.       Антон сидит, словно парализованный. Каждое слово Арсения сковывает его по рукам и ногам. Он не в праве просить мужчину терпеть такое из раза в раз только из-за призрачной надежды на восстановление памяти. Но и не злиться на учителя он тоже не может. Подумать только, остаться одному, со всеми этими страхами наедине… Шастуну больно, ему страшно и жутко от осознания, что совсем скоро он пройдет в коридоре мимо этого брюнета и даже не узнает его, а еще ему жаль Арсения. Под давлением всех чувств мальчишка разбито смотрит на преподавателя и молча выходит из машины. — Тош, — в последний момент зовет Арсений, но Антон даже не оборачивается, тихо закрывая за собой дверь машины.

***

Дома Шастун отказывается от любой еды и тут же скрывается за дверью своей комнаты. Как загнанный зверек, он кружит по комнате в попытках сбежать от собственных мыслей. Через полчаса подросток все-таки падает на кровать, часто дыша. Он думает о том, какими могли быть их отношения. Представляет себе домашнего сонного Арсения по утрам со следом от подушки на щеке и в груди что-то щемит от накатившей нежности. Он думает о том, что у них, наверное, к этому моменту все было бы уже серьезно. Может быть он бы все рассказал маме и переехал к Арсению. Антон невольно задумывается, как бы отреагировала мама, но от всплывшей в голове картинки висок над левым ухом ноет вспышкой острой боли. — Тебя разве мать педиком воспитывала?!       Антон отчетливо слышит знакомый грубый мужской голос, и даже резко оборачивается в попытках найти источник, отчего левый висок сковывает еще большей болью. — Теперь понятно, почему у тебя по химии и биологии одни двойки и тройбаны, все внимание на заднеприводных учителей тратишь, да?       Шатен уверен, он знает, чей голос звучит, кажется, отовсюду сразу. Но ему никак не удается ухватиться за эту уверенность, за это знание. — Не называй его так!       На этот раз Антон слышит себя и на всякий случай зажимает ладонями рот, чтобы не напугать бабушку, но голос продолжает отчетливо звучать в комнате. — Дядя Саша, ты пьян, давай мы потом с тобой поговорим, когда ты проспишься, — жестко, с нажимом. — Еще всякие щенки педерасные мне не указывали, что делать! — Дядь Саш?..       Перед глазами стоит образ пьяной матери, которая для равновесия облокотилась на дверной косяк, дядя Саша с зеленой разбитой бутылкой над ним, Антоном, и его руки в крови. Голова раскалывается невыносимо. Мальчишка с вымученным стоном поднимается с кровати, чтобы дойти до ванной, где лежит аптечка и достать таблетку обезболивающего. Как только его голова касается подушки, он забывается беспокойным сном до самого утра.

***

      Антон спит, не просыпаясь, до одиннадцати утра, благо, воскресенье и бабушка не будит. Она вообще, кажется, куда-то ушла с подругами, такими же активными пенсионерками.       Первые пару минут в голове пусто и ни одна мысль не торопится там всплывать, однако какое-то подсознательное, тяжелое чувство придавливает к постели, не позволяя встать и пойти на кухню. Чем дольше Шастун размышляет об этом, тем больше деталей всплывает в памяти. Дядя Саша, мама, каминг-аут Антона, кажется…       Парень медленно садится на кровати, по одному кусочку, по одному воспоминанию складывая мозаику произошедшего. Дядя Саша был ухажером мамы и в последние полтора года почти жил у них (вероятно, поэтому вместе с обстоятельствами травмы Антон забыл и этот длительный срок). Дядя Саша был неплохим человеком, до того случая никогда на мальчишку даже голос не повышал, не то что руку. За пару месяцев до драки дядя Саша начал пить. Сначала понемногу, но часто, потом больше, и маму Антона приучил. Шастун был этим недоволен, но думал, что это все временно, его мама не была любительницей горячительных напитков.       В тот вечер шатен решился рассказать им про отношения с Арсением, ведь через пару дней они хотели съехаться, а через две недели после этого уехать путешествовать. Парень никак не мог предположить, что дядя Саша так отреагирует. На трезвую голову он был нейтрален в отношении гомосексуализма, но под несколькими бутылками алкоголя почему-то решил изменить свою позицию.       Вслед за этими воспоминаниями всплывают и другие. Как будто, потянув за одну ниточку, Антон наконец распутал этот ужасный огромный клубок. Больше всего он теперь боится, что на следующий раз, проснувшись с пустыми глазами и с пустой головой, уже этого не вспомнит. Весь выходной Шастун проводит дома, в своей комнате, вспоминая все, что было так долго спрятано в самых дальних уголках его памяти. Все истории, рассказанные Арсением вдруг оживают, наливаясь красками, чувствами, запахами и звуками. Пару раз подросток выходит на кухню за чаем, а потом снова и снова погружается в эти моменты.       На утро понедельника он с удивлением обнаруживает все воспоминания на положенном им месте. Конечно, дни после травмы так и не удалось вспомнить, но это и не так важно. В школу, однако же, он не идет. Непонятно, как смотреть Арсению в глаза, как на него реагировать, что говорить. Тем более, пока не ясно, надолго ли задержатся воспоминания. На телефоне два сообщения: одно от Позова, одно от клиники с напоминанием о записи. Димке он быстро отвечает, что сегодня не придет, потому что хочет отоспаться, и весь оставшийся день тратит на самокопание.       К девяти часам Антон уже торопливо подходит к крыльцу лечебного здания. Он немного пыхтит от быстрой ходьбы и заправляет спутанную челку под капюшон красной худи. У регистратуры очень ярко светят лампы, стремясь, видимо, заменить сразу и солнце, и звезды, и пахнет какими-то медикаментами. Девушка в белой блузке и приталенной черной жилетке приветливо улыбается одними губами. В глазах у нее тоска и крупным шрифтом «ХОЧУНАПИТЬСЯИУСНУТЬ». — Добрый вечер, я Антон Шастун, меня приглашали на дополнительную встречу с врачом. — Да-да, конечно. Одну минутку! — девушка звучно щелкает ноготками по клавиатуре, откидывает прядь каштановых локонов за спину, вчитываясь в документ на экране, — Вас ожидает Иосиф Ильич в двадцать третьем кабинете. Верхнюю одежду можно оставить в гардеробе, там же есть бахилы. — девушка взмахом руки указывает куда-то за спину парня. — Спасибо, — кивает он и, избавившись от легкой куртки и натянув плотные светлые бахилы на огромные кроссовки, проходит к уже знакомому кабинету. Хорошо, что большая часть воспоминаний о посещениях этого заведения сохранялась. — Можно? — Антон пару раз стучит костяшками по ярко окрашенному дереву и проходит внутрь. — Да-да, Антош, проходи. Извини, что так поздно тебя пригласил, но в обычные часы приема не протолкнуться, — добродушный старичок приветливо заводит мальчишку внутрь, усаживая на стул напротив стола врача. — как ты? Как бабушка?       С четой Шастунов Иосиф Ильич был знаком давно, Раиса Андреевна была его подругой молодости и Антона он знал с пеленок, встречая его на днях рождениях старой знакомой или еще на каких-то праздниках. Маленького задорного мальчишку дед уже давно считал за родного, оттого так больно было наблюдать, как мучается подросток, из раза в раз пытаясь вспомнить события недельной давности, и оттого сильнее давила в груди совесть, что упустил своевременный диагноз. — Все в порядке, бабушка тоже. Завтра вот в театр идет, — учтиво отвечает Шастун, хотя никакого желания вести светские беседы у него нет. — Отлично, отлично. — Комкано кивает врач и садится напротив юноши, сцепив руки в замок. — Послушай, Антош, мы кое-что увидели на твоем снимке, на что раньше не обращали внимания. Если честно, если бы не мой практикант, я бы сам черт-с-два заметил, — мужчина совестливо опускает взгляд в пол, — но, в общем, надо бы сделать еще одно КТ, чтобы все прояснить. — Прямо сейчас? — Честно говоря, Антону все равно. Торопиться ему некуда, да и незачем. Все эти исследования он делал уже несколько раз, поэтому ничего нового, однако задерживаться надолго в больнице не хочется, слишком много неприятных ассоциаций вызывают белые стены и шумящее оборудование. — Да.       Они проходят в небольшое помещение, разделенное на две части, в одной из которых стоит аппарат, увидев который в первый раз, Шастун подумал, что он похож на пластиковый бледный пончик, а во второй специалист, что-то изучающий на мониторе.       Пока Иосиф Ильич дает указания молодому мужчине, Антон снимает все украшения с рук, снимает штаны, так как на них понавешанно много метала, оставаясь в обычных боксерах, разувается и проходит к «аппарату-пончику», запрыгивая на кушетку. Когда тяжелая дверь закрывается, шатен принимает горизонтальное положение и, вслушиваясь в знакомый механический шум, выполняет все указания, которые по связи дает ему специалист по ту сторону защитного стекла. В такие моменты Шастун представляет себя экспонатом на выставке современного искусства. Глупо, тупо и нелепо.       Выходя из кабинета КТ, Антон понимает, что так и не рассказал нейрохирургу самого важного. — Иосиф Ильич, — окликает он деда, чересчур шустро передвигающегося по коридорам клиники для своего возраста, — я вспомнил. Очень много всего. Вспомнил, как травму получил и многое, что было в полтора года до этого. Но то, что было после, пока никак вспомнить не получается. — пожилой мужчина удивленно смотрит на подростка, потом долго хмурится и в задумчивости крутит дужку очков. — Видишь ли, Антош, я не хотел этого говорить, пока мы не получим результатов, но то, что мы ищем на снимках, напрямую связано с тем, что ты мне рассказал. — Шастун терпеливо ждет, пока профессор перейдет к делу, он уже давно привык, что дед начинал каждую речь, как философский монолог. — Понимаешь, я был уверен, что все твои проблемы — и до травмы, и после — последствия травматичных, стрессовых ситуаций, проще говоря, чистая психология. Но если мой практикант прав, возможно, твои провалы в памяти на сегодняшний день связаны с компрессией артерий и капилляров мозга. — заметив замешательство на лице юноши, Иосиф Ильич торопится пояснить. — Простым языком, нейроны твоего мозга не получают достаточного питания, чтобы удачно передавать воспоминания из одного места в другое и они попросту теряются, сигнал не проходит. Тот факт, что ты вспомнил обстоятельства травмы и вещи ей предшествующие подтверждают эту гипотезу. И если все это правда, — мужчина с напором смотрит на подростка, проверяя, внимательно ли тот его слушает, — то мы сможем исправить это хирургически.       Антон растерянно смотрит на врача. После долгого времени, когда его убеждали, что медицина бессильна и сделать ничего нельзя, ни одна таблетка в мире не способна обратить такой эффект, ему говорят, что все его проблемы решаются одной единственной операцией. — И. что теперь? — дрогнувшим голосом интересуется подросток, все еще задумчиво смотря куда-то сквозь противоположную стену. — Приходи завтра к половине девятого. Результаты уже будут у меня на руках. При наилучшем исходе, — врач тяжело вздыхая, понимая, насколько непрофессионально вот так обнадеживать пациента, но ничего не может с собой поделать.- мы завтра же тебя госпитализируем и подготовим к операции.

***

      Дима всегда старался быть хорошим другом для Антона, потому что был уверен, что тот заслуживает самого лучшего. Не осуждал за влюбленность в учителя, не злился, когда тот мог часами ныть о неразделенной любви, пытался во всем помогать. Шастун был для него семьей. Поэтому, когда друг не появляется в школе второй день подряд, он на большой перемене беспардонно обрывает ему телефон. — Поз? Ты чего? — Антон говорит тихо, как будто находится где-то, где нельзя разговаривать по телефону. Это напрягает еще больше. — Я чего?! Тох, не охренел ли?! Тебя где носит, почему ты ничего не написал? — Поз, успокойся, я собирался позвонить после уроков. Не хотел отвлекать от учебы. — Дима раздраженно выдыхает, прикрывая веки. «Сказочный придурок» — думает он. — А то, что ты неизвестно где и непонятно, что с тобой, меня совершенно не отвлекает от учебы. Постоянно спокойно учусь в таких условиях, — иронизирует парень, но уже ощутимо спокойнее, — так где ты? — Давай так. Напиши мне после уроков, я все объясню. А пока учись. Честное слово, со мной все хорошо, — как можно убедительнее бормочет он в трубку. Диме важно закончить хорошо выпускной класс и поступить в медицинский, Антон это понимает, как никто другой. Старшеклассник долго молчит, но понимая, что у него вряд ли есть выбор в данной ситуации, нехотя соглашается. До окончания большой перемены остается совсем немного, до окончания учебного дня — три урока. Ничего, он не гордый, подождет.       В следующий раз Дима звонит Антону с крыльца школы, на ходу натягивая куртку и завязывая на шее шарф. — Так, я тебя внимательно слушаю, — почти кричит в трубку взбудораженный парень. — Дим, я в больнице. Меня готовят к операции. Что-то с капиллярами в мозге, честно, я не понял. Я не успел тебе рассказать, потому что госпитализировали только этим утром. Говорят, что это может мне помочь снова. Ну. — Шастун мнется, подбирая слова. — Не забывать постоянно.       Позов так и замирает на крыльце, с курткой, надетой на одно плечо, и шарфом в руке. В одном предложении на него свалилось столько информации, что он не знает, как с ней справиться. — Я могу приехать? — находится спустя минуту напряженного молчания. — Да, конечно. Я в областной клинике, часы посещений, вроде, с двух до шести, но это не точно. — Хорошо, я скоро буду. — старшеклассник бросает трубку и только после этого смотрит на время — четырнадцать сорок пять. Не думая, он сразу же бежит на остановку, откуда ходит автобус до больницы.       Дима, в отличие от многих людей, любил клиники, больницы, аптеки. Все это было невероятно интересно для него, а еще там он ощущал себя на своем месте. Даже пресловутый лекарственный запах ему нравился. Однако одно дело — представлять себя частью этой невообразимо сложной системы по обереганию жизней людей, и совершенно другое бежать сломя голову по стерильным коридорам, не зная, по какой причине его друга вдруг госпитализировали.       В нужной палате небольшой полумрак из-за прикрытых шторами окон и звенящая тишина. На второй из двух коек спит какая-то бабушка, во сне издавая пугающий свистящий звук, наподобие жуткого музыкального инструмента терменвокса. На противоположной сидит Шастун, что-то листая в телефоне. При виде друга он расплывается в улыбке, но, кивнув в сторону старушки, прикладывает палец к губам и переходит на едва различимый шепот. — Она все время спит, я не знаю, нормально ли это, но на всякий случай не бужу. Так я как будто все время один. — Антон объясняет все это, не замечая, как взволнованный и злой Дима угрожающе приближается к его постели. — Дим, ты…? Ау! Блять! Да прекрати! Да что за. Ау! — позабыв про спящую бабку и где-то даже надеясь, что она проснется и спасет его от побоев, вопит в голос шатен, когда на него обрушается волна шлепков и ударов от разъяренного друга. — Ты сука такая, Антон Шастун! Не друг мне больше, понял, скотина ушастая?! Напугал меня, думал коньки отброшу. Ну или ты отбросишь, — уже спокойнее заканчивает подросток, наконец переставая вымещать нервы на приятеле и опускаясь на кровать, тяжело при этом дыша. — не знаю, что лучше. — Ну прости-и-и… — Антон заискивающе заглядывает в серые глаза и, когда Позов легонько отталкивает его голову, понимает, что прощен. — А теперь рассказывай все, как есть, потому что я ни черта не понял по телефону. И подвинься. — На этих словах он пихает друга в бок, отчего тот чуть не наворачивается с довольно-таки высокой кровати, и откидывается спиной на подушку, оказываясь в полу лежачем положении. С этим несносным чудаком в качестве лучшего друга он заслуживает хоть какой-нибудь компенсации. — Да я сам ничего толком не понял, — ворчит мальчишка, пристраиваясь под боком одноклассника. — сказали, что то, что я не помню полтора года до травмы и саму ее тоже, это типа вот эта… социальная амнезия, или как там? — Парень поворачивается за помощью к Позову. — Диссоциативная. — услужливо подсказывает тот и ожидает продолжения этой невероятно сознательной мысли. — Да, вот она. Типа у меня была психологическая травма и все с этим связанное я забыл, а как только смог через нее перешагнуть, события восстановились, во-о-от… — тянет Шастун, собираясь перейти к следующей части своего рассказа, но друг его перебивает. — В смысле «восстановились»? Ты что-то вспомнил и мне не рассказал, мышь позорная? — Димины глаза сердито блеснули за линзами очков. — Ди-и-им, — Антон хочет отползти на безопасное расстояние, но койка слишком узкая даже для них двоих, поэтому сбежать ему некуда. — ауч!       На шатена вновь обрушиваются удары, на этот раз подушкой. Немного успокоившись, но оставив на всякий случай подушку под рукой, Позов дает добро продолжать. — Не буду тебе ничего рассказывать, ты дерешься, — обиженно надувается Антон и пытается демонстративно отвернуться, насколько это возможно на узкой пружинистой кровати. — Тох, а ты не уловил связь, что я тебя бью за то, что ты мне чего-то не рассказал? Может у тебя не только амнезия? — с намеком парирует друг. Парень на это недовольно фыркает, но продолжает. — Вчера мне провели обследование. Сказали, что усложнен доступ от каких-то частей мозга к другим, я не разобрался. Что-то с артериями, капиллярами и нервами. — Нейронами? — поправляет наугад Дима. — Да, с ними. Хотя нервы тоже ни к черту. В общем, они хотят провести операцию, чтобы восстановить все, что там повреждено. Тогда я смогу снова нормально все запоминать. Наверное.       Дима какое-то время прикусывает сухие губы, обдумывая услышанное. — А какие риски? — не отрывая пустого взгляда от покрывала, спрашивает он. — Ну, после операции на открытом мозге возможны разные виды амнезии, благо, временные, но мне ведь не привыкать, да? — Полушутливо подмигивает мальчишка однокласснику, но, заметив серьезный взгляд, продолжает. — Еще может оказаться так, что на снимке было видно не все, и они не смогут исправить повреждения. Тут вообще непредсказуемо, что будет. А еще, — кинув беспокойный взгляд на приятеля, добавляет Антон, — есть вероятность, что после операции я не вспомню те полтора года. Или постепенно вспомню, но не все.       Друг молча кивает, так и не взглянув больше на Шастуна. Они долго сидят в тишине, изредка пускаясь в обсуждение деталей операции, восстановленных воспоминаний и прошедших дней. — Ты говорил Арсу? — в какой-то момент полушепотом спрашивает Дима, как будто боясь, что их услышат. Антон удрученно качает головой. — Он сказал, что не хочет больше через это проходить. К тому же, исход операции не ясен, может произойти все, что угодно. Если я все вспомню и перестану забывать все раз в несколько дней, я сам его добьюсь, это мне тоже не впервой, да? — грустно улыбается подросток. — Я должен уважать его решение. — Твердо заканчивает он и его нервозность выдает лишь едва заметное прокручивание колец на пальцах. — Шаст, но… — А ты должен уважать мое. — С напором говорит шатен, не давая другу закончить и глядя прямо в его недовольные серые глаза.       Позов волнуется за Арсения не меньше, чем за Шастуна. За прошедшее время они неплохо узнали друг друга, да и общая беда сближает, а их общей бедой был Антон. Наверное, приятель прав, он должен уважать их решения, но он также уверен, что принимать решение можно, только зная обо всем. Поэтому, когда стрелка часов переваливает за шесть и Диму насильно выставляет из палаты медперсонал, он выходит на улицу и набирает давно уже знакомый номер классного руководителя.

***

      На самом деле, Арсений врал. Он врал Диме, Антону и больше всех он старался обмануть себя. Конечно, он устал, конечно, следовало закончить весь этот цирк давным-давно и оставить Шастуна в покое, но он точно знал, что не сможет больше полугода ходить мимо так сильно любимого им мальчика и делать вид, что не знает его, не пытаться напомнить ему, как много он для него значит. Отношения с Антоном за короткий срок успели сильно его изменить и он был благодарен несносному подростку за то, что однажды не сдался, не опустил руки и добился внимания упертого преподавателя. А вот Попов не такой сильный, как его мальчик. Он отпускает. Он сдается. Больше он в жизни Шастуна появляться не будет. Поэтому, когда дисплее телефона высвечивается яркое «Позов», он точно знает, что сказать ученику.

***

      Антон открывает глаза два дня спустя, очень долго выходя из наркоза. Голова нещадно болит, а приглушенный свет бьет по глазам с такой силой, будто над ним в какой-то лаборатории ведут эксперименты, не меньше. В палате пусто и даже нет спящей старушки на койке напротив. Да и самой койки тоже. Палата вообще кажется незнакомой. Антон аккуратно приподнимается над подушкой, игнорируя растущую боль, от которой уже начинает мутить, и пытается собраться с мыслями. Воспоминания различных периодов жизни подростка хаотичным ворохом накрывают сознание из разных уголков памяти. Он не знает, сколько времени тратит на то, чтобы хоть немного уложить их в голове, но дверь тихо скрипит и в помещение заглядывает девушка в белом халате с оранжевой окантовкой по краям. Встретившись взглядом с изумрудными глазами, он охает и убегает в коридор. «А все говорили, что я красивый» — вздыхает невпопад Шастун, даже сейчас не изменяя своей привычке над всем шутить.       В палату набивается сразу несколько человек: седой врач, чем-то напоминающий Антону старого друга бабушки, которого он видел на ее юбилее пару лет назад, паренек лет двадцати с лишним, с бардаком на голове и мятом халате и две медсестры, одна из которых тут же лезет под повязку на голове шатена, а вторая меняет ему капельницу и сверяет показания приборов. Разобраться в речи врачей, сыплющих медицинскими терминами сложно, поэтому парень прикрывает припухшие веки и старается сосредоточится на холодной ткани подушки и неприятных ощущениях от капельницы, чтобы хоть как-то отвлечься от тошноты и головной боли. — Антон, — голос знакомый, ласковый и скрипучий. Мальчишка делает ставку на деда, но глаза, чтобы проверить, не открывает. — Антон, ты понимаешь, что я говорю? — подросток слабо кивает, не торопясь напрягать голос. — Антош, что тебя беспокоит сейчас? — Шастуну все-таки приходится разлепить опухшие веки, сфокусировать взгляд, с трудом отлепить друг от друга высохшие губы и найти в себе силы на ответ. — Голова. и. тошнит, — слова даются тяжело, но с каждым новым звуком, кажется, появляется больше сил. — можно воды? — Седой врач дает отмашку одной из медсестер, которая, следуя инструкции, наливает чуть меньше половины стакана и, придерживая парнишку за плечи, помогает маленькими глотками осушить емкость. По подбородку стекает небольшая капелька, которую Антон уже самостоятельно утирает тыльной стороной правой ладони. — Твоя операция прошла успешно, — меж тем продолжает старичок, внимательно следя за эмоциями на лице пациента, которые в данный момент выражают замешательство и усталость. — но полностью оценить результат мы сможем, когда ты полностью придешь в себя и будешь в состоянии пройти некоторые тесты. Пока что тебе нужно отдыхать. Леночка принесет тебе таблетку от головной боли, а тошнота со временем пройдет сама, это от наркоза. — одна из медсестер, та, что с куцым блондинистым хвостиком, кивает и суетливо покидает палату.       Честно признаться, Антон мало понимает происходящее. Была какая-то операция? У него что-то с головой? Кто этот дед? И где мама? Вопрос слишком много, но задавать их пока не хочется. Врач по-отечески хлопает Шастуна по ноге и направляется к выходу из палаты. Через приоткрытую дверь он слышит отдаленные голоса и четкое «у вас не больше десяти минут», а потом в комнату заходит какой-то мужчина. Он осторожно прикрывает за собой дверь и тихо, как будто боясь спугнуть, подходит к кровати, опускаясь на стоящий рядом стул.       Мужчина красив, но выглядит уставшим. Подобранные со вкусом темные джинсы с потертостями, белая футболка и синий пиджак сильно помяты, словно он пару ночей провел на скамейке в парке. Темные волосы спутаны, а синие глаза покраснели и смотрят с неописуемым волнением. — Ты не представляешь, чего мне стоило убедить твою бабушку, что я нормальный, чтобы она дала право посещений. — незнакомец нежно переплетает пальцы с Антоном, — Правда, меня все равно не пускали, пока ты не очнешься. Говорят, в реанимацию даже так не должны были, только родственников, но врач добрый попался. — брюнет нервно улыбается, ища хоть какой-то проблеск осознания в насыщенных зеленых глазах, но тщетно. — Простите, — голос Шастуна хрипит и немного срывается, отказываясь слушаться. — а вы кто?       Неожиданный посетитель тут же тушуется, опуская потускневший взгляд синих глаз вниз. Он неловко отпускает руку подростка, но потом еще решительнее ее сжимает. — Тош. Я так виноват перед тобой. Я не должен был говорить того, что сказал. И сдаваться тоже не должен был. Ты не заслуживаешь того, чтобы хоть по какой-то причине перестать пытаться. — Брюнет волнуется, запинается и боится снова взглянуть в лицо мальчишке, но когда он наконец решается, в его взгляде столько тепла и сожаления, что Антон уверен — ему совершенно неважно, что такого сотворил этот человек когда-то. Этим глазам он в данный момент прощает все и в подтверждение слабо кивает. — Но я вас не помню, — все равно жалостливо шепчет он не в силах дальше обнадеживать незнакомца. — Я знаю, Тош, знаю. Но это ничего, я тебе все-все расскажу. Столько раз, сколько понадобится. Давай просто пробовать еще раз. Еще раз с самого начала.