Я приду по зову Полярной звезды

Москва, грязная, холодная, неприветливая, совсем не радует видами из окна. Она серая и невзрачная, противная и отталкивающая. Она одаривает своих жителей мокрым снегом, остающимся мутными разводами на стекле, шумом машин, морозным дыханием и запахом дешевого фритюрного масла из ближайшего Макдональдса, который въелся в воздух так же сильно, как стих Лермонтова в мою память, что я учил еще в школе. А когда-то я был ею восхищен. Ее величием и красотой, возможностями, которые она могла мне подарить, но прошло уже десять лет, и с каждым днем я ловил себя на мысли, что ненавижу этот город. Он разъедал меня и мою душу, жевал бесцельно беззубым ртом, отплевываясь моими пустыми надеждами. Когда-то я любил его за бурление жизни, теперь ненавижу каждый миг, проведенный в переполненном муравейнике. Но я никогда не признаюсь в этом, потому что не хочу поймать на себе раздраженный взгляд Арсения. Пять лет назад он уговаривал меня отсюда уехать, будто бы знал, что город раздавит нас, как букашек, но я, все еще завороженный красотами столицы, не смог бы покинуть Москву даже под страхом смерти. Теперь я боюсь, что смерть станет для меня желанным избавлением. Моя апатия поделилась надвое и теперь принадлежала нам обоим. Я старался возвращаться домой как можно позже, чтобы не сидеть на кухне перед тарелкой остывшего супа и не рассматривать жуткие мешки под глазами Арсения. Он часто запирался в спальне, чтобы побыть одному в то время, как я засиживался допоздна за просмотром старых боевиков, оттягивая момент, когда нужно ложиться спать в холодную постель. Иногда я засыпал прямо в зале под крики мужчин с дробовиками, отважно ринувшихся в бой за честь любимой Родины. Я заметил, что мы все реже стали разговаривать. Подробный рассказ об очередном корпоративе, который Арс мог расписывать весь вечер, сократился до трех слов: «Все прошло хорошо». Он уходил рано утром и больше не целовал на прощание. Я не предупреждал его об опозданиях, а он и не спрашивал. Мы часто сидели в тишине, и если кто-то из нас пытался заговорить на какую-то тему, то диалог нередко превращался в монолог и был встречен лишь короткими безучастными кивками и безразличным «бывает». Над нами нависла грозовая туча рутины, которая вот-вот должна была разверзнуться молнией. Она заполонила всю нашу жизнь и давила, словно многотонный пресс, стирая нас в крошку. В безучастных глазах Арса я видел свое отражение, такое же уставшее и понурое. Все чаще мне казалось, что семь лет, проведенных вместе, не сближали нас, а отдаляли друг от друга. Я просыпался с незнакомцем и с ним же засыпал. Мне не о чем было с ним говорить, не о чем спрашивать, незачем ждать его с работы. А может это я стал тем незнакомцем, что отравлял жизнь Арсению? Когда вообще наступил этот переломный момент? Когда я перестал считать родинки на его плечах? Когда я перестал целовать его в кончик носа перед сном? Когда он перестал говорить «я тебя люблю» перед уходом на работу? Что с нами произошло? Неужели это конец? Мысль о расставании пугала, я ее отгонял, но она, сделав оборот, возвращалась ко мне со скоростью света и морозила и без того остывшее сердце. Я боялся оставаться один, потому что понятия не имел, что делать дальше. Я привык к Арсению и надеялся, что однажды его глаза вспыхнут ярким пламенем жизни, за который я его когда-то полюбил, и он согреет меня своей любовью. Но наступившая месяц назад зима царила между нами уже второй год. Я знал, что нужно было это заканчивать, пока мы не потерялись в этой блеклой пародии на жизнь. Я не мог больше его мучить, не мог больше надеяться, что в один прекрасный день все будет по-старому. Я не мог смотреть на его лицо, лелея воспоминания о прошлом, а не человека передо мной. Нам нужно было разорвать этот порочный круг как можно скорее. Мы ехали в машине на встречу к своим друзьям, которые почему-то до сих пор звали нас на совместные ужины. По неловким ужимкам и шепоту за спиной я знал, что они чувствуют, насколько сильно мы охладели друг к другу. Приободряющие улыбки и пожелания счастья во время застолья были посвящены нам одним, непрошенные советы, приглашения на разговоры тет-а-тет на кухне, неудобные шутки не могли спасти нас. Наш корабль давно потерял направление и рисковал тихо утонуть на мелководье во время штиля. — А у нас подарок для вас, — улыбаясь, произнесла Оксана, всовывая мне в руки два каких-то сертификата. — Неделя в сказочной Норвегии на Новый год, что может быть лучше? Девушка воодушевленно поглядывает на Стаса, который активно кивает ей головой с пьяной улыбкой на губах. Я перевожу взгляд на Арсения и пониманию, что в нем нет ни капли энтузиазма. Мы выжжены изнутри, бродим по миру, словно безликие тени, и пытаемся влиться в поток. Нас уже ничего не спасет. — Спасибо.

***

Норвегия встретила нас белыми пушистыми сугробами, величественными горами, захватывающими дух фьордами и холодным кобальтовым океаном. Я редко покидал границы нашей необъятной и ездил только на юг, но в Норвегии я будто бы стал героем тех красивых открыток, которые дарили моей маме дальние родственники. Впервые за несколько месяцев я заметил улыбку на губах Арса, которая вселила в меня надежду, что еще не все потеряно. По настоянию Оксаны мы поселились в хитте недалеко от города Тромсе. Там не было электричества, зато была печка, и санузел находился внутри, опрятная мебель и кухня. Из привычных развлечений лишь радио и книги, написанные на норвежском. Кровати были раздельными. Когда хозяйка покинула нас, мы остались вдвоем. Почему-то этот факт меня не радовал, как прежде, и я поспешил занять руки делом и растопить печь, чтобы не думать о неделе, которую нам предстояло провести с Арсением наедине без возможности скрыться за экранами телевизора или смартфонов. Я смотрел, как пламя съедает бревно, и думал над тем, как поступить. Мы не могли больше притворяться, что все в порядке, и с грустью я осознавал, что это наш последний совместный отпуск. Закрыв дверцу миниатюрной печи, я отрезал себе все пути к отступлению. Арсений, не теряя зря времени, выскочил на улицу, чтобы сделать первые фотографии на фоне гор и Норвежского моря. Я знал его слишком хорошо, чтобы ошибаться в таких мелочах. Я также знал, что он обязательно потащит меня по всем достопримечательностям в округе, начиная с Арктического собора и заканчивая общественными туалетами, которые выглядели здесь как произведения искусства. Но я готов был мотаться по музеям, соборам и паркам, тратить кучу денег в придорожных кафе и на заправках, мерзнуть у памятников, которые у меня не вызывали никаких эмоций, кроме скуки. Я готов был на все, лишь бы не оставаться наедине с Арсением в нашем маленьком жилище. Днем мы проводили время, гуляя по миленьким городкам снежной Норвегии, фотографировались на фоне гор и фьордов, натягивая на лица фальшивые счастливые улыбки, катались на теплоходах, пробовали национальные блюда, обмениваясь сухими комментариями вроде «неплохо», «похоже на утку», «вкусно, конечно, но я бы предпочел котлеты». Арсений недовольно кривился, когда я отказывался идти на какую-то артхаусную выставку, афишу которой он увидел на улице, а он в свою очередь противился моим уговорам подольше посидеть в кафе, чтобы не отморозить ноги на очередной прогулке по красивым, но одинаковым улочкам. Мы возвращались в хитте поздно, уставшие и замерзшие. Но дело было совсем не в красочной Норвегии, которую хотелось впитать в себя с каждым вдохом и взглядом, мы просто не желали, чтобы у нас оставались силы на пустые разговоры о прошедшем дне. Мы не хотели друг с другом ни о чем говорить. Мы даже не договаривались о том, где будем спать. Когда я вернулся из душа, Арсений лежал на узкой кровати, закутавшись с головой в одеяло и отвернувшись к стене. Я опустился на соседнюю кровать, бросив мимолетный взгляд на его спину, и ничего не сказал. Близился Новый год, и я был в замешательстве. Нужно ли нам хлопотать над столом и украшениями, покупать подарки, наряжаться и делать вид, что мы принадлежим к тем людям, которые с энтузиазмом встречают этот праздник с распахнутыми объятьями? Для меня Новый год всегда был метафорической точкой, когда можно настрогать себе кучу неосуществимых планов, пообещать, что все станет лучше, обманывать себя и других в том, что ты обязательно изменишься в лучшую сторону. Пустые обещания, растворимые в бокале шампанского, никогда не осуществлялись, но ничего страшного — наступит следующий год и тогда все точно будет по-другому. Моя после завтрака посуду, я наблюдал за сереющим небом за окном. Погода в Норвегии менялась непредсказуемо, только что светило солнце, а уже через минуту разыгрывался настоящий буран. В последнее время погодные условия ухудшались все чаще, и мы рисковали застрять в хитте на несколько дней. Я боялся этого. — У нас свечи кончаются, запиши их в список покупок, — сказал я Арсу, не поворачиваясь к нему. Он буркнул тихое «угу», перелистывая страницы одной из оставленных хозяевами норвежских книг, и не сдвинулся с места. Наши вылазки в город занимали три часа пути по заснеженной дороге, которая в буран сливалась с окружающей местностью. Иногда путь затруднял черный лед, покрывавший асфальт тонким слоем. Однажды нам пришлось вызволять водителя, когда тот не смог справиться с управлением на гололедице, врезавшись в сугроб. К счастью, с водителем ничего не случилось, что нельзя было сказать о машине. Но в целом, мне нравилась Норвегия. Таинственная, мрачная, холодная, она завораживала путников молчаливо возвышающимися горными великанами, изумрудной гладью неспокойной воды, манящей уплыть на другой конец света, и окутанной сизой дымкой городом, сверкающим вдали сотней маленьких фонарей. Я чувствовал покой, когда окидывал взглядом красоты зимней страны, но и одновременно страх, что эта красота может меня зачаровать так сильно, что я не замечу встречной на пути машины. Когда-то я не мог отвести точно также взгляд от Арсения, наслаждался его лучистыми глазами и нежной улыбкой, но теперь мне страшно смотреть на то, во что я его превратил. — Давай заедем сюда, — указывая пальцем в небольшой магазинчик, предложил он, прерывая привычную тишину. Я бросил взгляд на вывеску, но ничего не смог разобрать: все надписи были на норвежском. В магазине было тепло и уютно, седой мужчина за прилавком окинул нас безразличным взглядом и вернулся к своему делу. Он зашивал порванную плюшевую мышь. Я посмотрел на Арсения и приподнял бровь. Что ему понадобилось в магазине безделушек? Он, не удостоив меня ответом, упорхнул куда-то внутрь, будто бы знал этот магазин, как свои пять пальцев. Я остался его ждать. Спустя минуту он вернулся с горой елочных игрушек, мишуры и маленькой искусственной елкой в руках. Я удивленно на него взглянул. Мы даже дома перестали наряжать елку, потому что справляли каждый Новый год у друзей. Совместные праздники стали нас тяготить. Арсений сунул груду игрушек мне в руки и велел идти в машину, пока он расплачивался на кассе. Я решил не спорить, положил покупки в багажник и сел за руль, ожидая появление своего парня. — Что на тебя нашло? — спросил я его, когда Арсений плюхнулся на пассажирское сиденье с широкой улыбкой на губах. Он пожал плечами и ничего не ответил. Я оставил эту тему, включил магнитолу и плавно выехал на дорогу. Когда мы арендовали машину, нас предупредили, что радио может барахлить, и мы не включали его на протяжении трех дней, но сегодня оно, к счастью, заработало. Известная попсовая песня была прервана сообщением о штормовом предупреждении. На город надвигалась буря. Мы успели доехать до дома до того, как погода испортилась окончательно. Всего за несколько минут солнечный день превратился в снежный вечер. Ветер поднимал в воздух снег и кружил его в вальсе над нашими головами, острые мерзлые снежинки кололи кожу. Мы растопили печь, зажгли оставшиеся свечи и следили за погодой из окна. Сегодня в планах было сходить в художественный музей, но пришлось с этим повременить. Как оказалось позже, повременить на несколько дней. Случилось то, чего я так долго опасался. Я остался с Арсением наедине. Напряжение между нами стремилось к отметке максимум, потому что мы оба чувствовали, что скоро наступит неизбежный разговор. Тот самый разговор, от которого мы бегали несколько месяцев. На следующий день был Новый год. За окном по-прежнему зверствовала буря, снежная занавеска скрывала горы и море. Мне казалось, будто я попал в западню. Арсений с утра возился с украшениями и елкой, развесил мишуру на дверях, зажег свечи и разложил еловые венки, купленные в том же магазине и отдающие запахом хвои. Я наблюдал за мельтешащим Арсением и думал, что эта мишура не спасет праздник. Как и наши отношения. Из продуктов у нас осталось немного овощей и рыба, которую нельзя было пустить на селедку под шубой. Ничего из того, что лежало холодильнике, нельзя было использовать для праздничного стола, но эта проблема волновала меня в последнюю очередь. Я оттягивал приближение вечера и сильно надеялся, что шторм рассеется и выглянет солнце. Мне нужен был знак. Нужно было знать, что я поступаю правильно, но суровая Норвегия лишь одаривала нас холодными объятьями. Весь день мы потратили на то, чтобы убраться в доме, приготовить ужин и почистить снег у хитте. Это бесполезное занятие могло убить хотя бы несколько часов, которые мне не пришлось проводить наедине с Арсением. Когда я продрогший вернулся в дом, он читал всю ту же книгу на норвежском. Ему так и не удалось продвинуться дальше третьей страницы. — Зачем ты ее читаешь? — поинтересовался я, стряхивая снег с шапки. — Не знаю, — пожал плечами Арсений, — может, смогу что-то понять. Я снял одежду и повесил ее на вешалку у входа. В доме стояла кромешная тьма, и лишь огрызки свечей освещали лицо Арсения и зажатую в его руках книгу. Был ли смысл украшать дом, если даже елки не было видно? Я на секунду остановился, рассматривая его спокойное лицо в свете теплого пламени. Он постарел, виски тронула седина, в уголках губ и глаз залегли лучи морщинок, но, несмотря на это, Арсений был по-прежнему красив. По-человечески красив. Мутные глаза могли рассказывать целые истории, мозолистые пальцы знали о ласке больше, чем мягкие молодые ладони любой из девиц, покусанные тонкие губы дарили самую теплую в мире улыбку. Я это помнил, я все это знал глубоко внутри, но сейчас эта откровенная картина перевернула внутри меня мир, и я потерял равновесие. Я сел рядом с ним, тихо, чтобы не отвлечь от занятия, и посмотрел в окно. Буря прекратилась, и снежинки, вальсируя в воздухе, аккуратно ложились на землю. Темное звездное небо показалось из-за облаков. — У меня для тебя кое-что есть, — прервал умиротворенную тишину Арсений. Я перевел на него взгляд, и он протянул ко мне руки. Мы договаривались когда-то давно, что не будем дарить подарки на Новый год, но, видимо, Арсений решил нарушить и эту традицию. Я сложил руки лодочкой, как он мне и велел, и почувствовал, как что-то тяжелое и продолговатое упало мне в руки. Я взглянул на подарок. — Серьезно? — изумленно спросил я. — Ну ты же просил купить свечек, — пожал плечами Арсений, широко улыбаясь. Я рассмеялся, потому что в руках у меня была свеча в виде огромного розового члена. Впервые за несколько дней я смеялся так, будто бы услышал самую лучшую шутку в мире, но я держал чертов член, и это меня порвало на части. Арсений наблюдал за тем, как меня разрывало от смеха, и довольно улыбался, гордясь тем, что смог вызвать у меня такую реакцию. В этой темной комнате, в свете теплого пламени, сидя за столом с остывшей картошкой, мы вдруг помолодели. Я не видел ни седых висков, ни морщин, ни уставших глаз, я чувствовал какое-то трепетное тепло в груди. Я думал, что больше никогда его не почувствую. Я гордо поставил подарок в центр нашего маленького стола, налил виски, и мы принялись за ужин. Арсений рассказывал мне все, что успел вычитать о Норвегии в рекламных буклетах и журналах и даже что-то понять в потрепанной книге, лежащей на пыльной полке в хитте. Я слушал его с упоением и жадностью, будто бы от этого зависела моя жизнь. Спустя пару часов небо расчистилось окончательно, но я это заметил только тогда, когда Арсений вдруг остановился на середине фразы и посмотрел в окно. — Идем на улицу, — сказал он, резко выскочив из-за стола. Я нахмурился, но последовал за ним. Мы вышли из хитты в волшебную сказку. Город, маячивший где-то вдалеке, приветливо сиял светом гирлянд, водная гладь отражала черные тени гор и звездный свет, словно заколдованное зеркало, снег окрашивался в бирюзовый цвет. Но не это поразило нас. Над нашими головами ползла нефритовая лента северного сияния. Я изумленно уставился на Аврору, это было безумно красиво. Краем глаза я видел, что Арсений улыбнулся и тихо сказал, выпуская изо рта белый пар: — Эскимосы верят, что северное сияние — это блеск облаков, на которые падает свет из окон небесного дворца. Дворец невозможно увидеть, в нем живут души умерших охотников, над крышей его горит Полярная звезда. Но когда ушедшим хочется взглянуть на родные края, они открывают окна, и на земле видят волшебное сияние в небе. Мои губы тронула улыбка. У Арсения всегда были припасены какие-то интересные факты. Я не раз видел, как он шерстил сайты на разную тематику, чтобы использовать новую информацию в разговоре. — Значит, на нас кто-то смотрит, — сказал я, повернувшись к Арсению. В отражении его глаз я видел сияние. Не то, не северное, другое, но в его глазах оно было в тысячу раз красивее. — Да, — кивнул он, посмотрев на меня в ответ. Я протянул руку к его лицу и провел большим пальцем по холодной щеке. Он был таким же таинственным и непостижимым, как эта страна. За столько лет я не смог узнать его полностью. Он был для меня открытой книгой, страницы которой написаны невидимыми чернилами. — Я знаю, что ты хочешь поговорить со мной, — произнес Арсений, улыбка его стала горькой, — и я знаю, что ты хочешь мне сказать. Но давай… давай сегодня оставим эти разговоры, давай отпразднуем этот Новый год вместе. Сияние в его глазах стало рассеянным из-за навернувшихся слез, он опустил взгляд в снег, не давая мне посмотреть на его лицо. Я почувствовал тяжелый ком в горле и притянул его к себе, пряча в своих объятьях. Я поцеловал его в макушку, сдерживая собственный крик, и поднял взгляд на звездное небо. Я мысленно молил его дать мне знак. Сказать хоть что-то, дать понять, что делать дальше, но оно лишь переливалось в нефритовом свете Полярного сияния и гордо молчало. Мою грудь разрывали сомнения, я ощущал, как время утекает из моих пальцев, и в панике думал, куда можно скрыться от этого повисшего в воздухе вопроса. Я почувствовал, как сердце начинает биться чаще, а ладони потеть, несмотря на минусовую температуру. Меня сжимали невидимые тиски, я не чувствовал землю под ногами, ужасно кружилась голова. Я посмотрел на него. В лазурных глазах был заточен целый мир: я видел волны теплого моря, белоснежные шапки скалистых гор, зеленые луга с шелковистой травой; я видел небо и искры далеких звезд, тянущиеся целыми километрами леса и жаркое солнце. Мое сердце остановилось и рухнуло вниз. В своих руках я держал смысл всей моей жизни, и я чуть его не упустил. Я схватился за Арсения, как за спасательную шлюпку, боясь, что он сейчас исчезнет, и прошептал в губы удивленному парню: — Не говори глупостей. Ты лучшее, что случалось в моей жизни. Я люблю тебя. Я поцеловал его глубоко и страстно. Его влажные ресницы подрагивали, а губы жадно сминали мои в ответ. Я вновь посмотрел на мерцающее сияние. Казалось, будто оно отпечаталось в подкорках моего разума, взывая к себе тихим мертвым голосом. Я закрыл глаза, но Аврора все еще стояла перед моим взором.