Легко ли быть счастливее?

Впервые Гилберт заметил это, наверное, в тот день, когда украдкой поджидал Энн неподалеку от ее колледжа. Он узнал из письма Дианы, что в скором времени будут вывешены результаты крайне важных экзаменов, и на правах "постоянного друга по переписке" решил оказать Энн поддержку в виде личного присутствия. Скорее всего, это означало просто от души порадоваться успеху вместе с ней, но в крайнем случае - и обнять, и успокоить, и взбудоражить легкой шуткой. Даже если при этом возникнет риск попасть под горячую руку, как некогда в Эйвонли. (Энн Ширли всегда стоит того!) Однако сцена, подсмотренная невзначай Гилбертом, породила в его душе нешуточные затаенные тревоги. Это касалось прошлого его личной прекрасной бури. И того, как прошлое продолжало влиять на ее настоящее. Кто-то из младших студентов резко, неприятно засмеялся, сопроводив смех парой нелестных слов относительно чьей-то одежды или прически. Энн Ширли, до этого сосредоточенно направлявшаяся в сторону больших ворот, внезапно замерла в кратковременном оцепенении и сильно сжала свои руки в замок. Она простояла так совсем недолго... Вот только ее тонкие пальцы, которые Гилберт привычно поднес к своим губам с полушутливой галантностью, до сих пор были холодными и напряженными. "Ей больно. Ей до сих пор бывает больно", - эта мысль кольнула сердце Блайта ледяной иглой, и ему стоило большого труда не развивать эту тему вслух или про себя. "Если она захочет, она расскажет сама" , - эту фразу Гилберт мысленно повторял до конца их недолгой совместной прогулки. Конечно же, у Энн были блестящие результаты и куча хороших новостей. Но в ее взгляде, казалось, иногда мелькала почти неуловимая тень. Она полностью рассеялась, когда вечером, на вокзале Гилберт украл у нее долгий поцелуй, который Энн Ширли с превеликим удовольствием подарила своему "определенно-больше-чем-другу". Правда, на этом история их тайных тревог не окончилась. Она не могла быть выброшена из головы, как не имеющий значения пустяк.

***

На небольшой вечеринке, устроенной для танцев местной молодежи и проходившей в лучшем пансионе Шарлоттауна, Энн приняла твердое решение танцевать только с Гилбертом. И, конечно, быть беззаботно-веселой. Первая часть этого девиза была легкой и приятной для исполнения - ведь их статус как "помолвленных" был более, чем очевиден. Но беззаботное веселье... С этим что-то не заладилось. В тот миг, когда Энн вдруг торопливо выполнила последнюю фигуру танца и практически сбежала на улицу, Гилберт понял, что наступило время настойчиво позаботиться о ее тревогах. Когда он вслед за ней вышел через черный ход, звуки тихих всхлипов почти разорвали его сердце в клочья. - Лучше быть трижды ударенным самой тяжелой доской на свете, чем слышать, что ты так горько плачешь втайне от меня! - выпалил Блайт и тем самым обнаружил свое присутствие. Энн обернулась с отчаянным смятением и знакомым жестом сцепила руки перед собой. Казалось, сейчас она либо взмолится о прощении всем небесным силам, либо... Разозлится не на шутку. - Тебе не стоило бежать за мной и указывать на мою уязвимость! - глаза сверкнули знакомым колким упрямством, в голосе зазвенела обида задетой гордости. Гилберт тихо вздохнул и подошел ближе, бережно взяв руки Энн в свои. Они были холодные и мелко подрагивали. - Ты сейчас несчастна, моя Энн? - спросил Блайт с искренностью, которая вновь вызвала у его родственной души невольные слезы. - Знай, если я и становлюсь свидетелем твоей уязвимости, то только для того, чтобы разделить это с тобой. Чем бы оно ни было. Энн тихо покачала головой и затем по-детски утянула его в кольцо своих худых рук. Объятия принесли им обоим желанное успокоение. - О, прости меня, я... Я счастлива, - уже более твердо проговорила девушка, - Просто там, среди танцующих, я услышала что-то пустячно глупое, и... Смешно сказать, мне на мгновение показалось, что вся эта жизнь вокруг меня - просто сказка! И на деле я просто ворона в цветных перьях, знаешь, вообразила о себе невесть что, претендую на любовь и внимание, которых не заслужила... - Не заслужила почему? - Гилберт осторожно вклинился в ее монолог с тем же проникновенно-теплым взглядом. Энн на мгновение растерялась, а потом опустила взгляд и с усмешкой заметила как бы не своим голосом: - Я самая несносная и страшная рыжая ведьма, которую никто не захочет любить. Если бы сердце Гилберта было более хрупким, то его осколки бы зазвенели громче, чем печаль и неловкость в голосе любви все его жизни. Однако сейчас требовалось не думать о печалях, а внести коррективы.

***

Когда они, ближе к вечеру, уединились на скамейке в дальней аллее парка, Гилберт приобнял Энн за плечи и просто позволил ей говорить - сумбурно, скомкано, эмоционально, с горечью или с грустным смехом. -...и понимаешь, иногда мир становится таким пугающе хорошим, что кажется ненастоящим. Будто это не мое, я не заслужила, и вся борьба, все прекрасные подарки или трофеи... Они просто ничто. И я ничто. Как малодушно, правда? - Наверное, прошлое не так-то легко отпустить, - тихо заметил Блайт и машинально зажал между большим и указательным пальцами сорванный неподалеку цветок. - О чем ты? - встрепенулась Энн и замерла, когда вторая рука осторожно прикоснулась к ее губам, безгранично нежно призывая к краткому молчанию. - Ты все понимаешь, моя Энн с двумя "эн", - это обращение использовалось им в самых редких случаях. - В прошлом тебя против воли заставили поверить, что ты ничто, что ты нелюбима и никогда не будешь для кого-то важной. Но... - Гилберт снова поцеловал беспокойные пальцы и вложил в следующие слова всю возможную искренность. - Но, тем не менее, в настоящем действительно есть люди, которые тобой дорожат, и люди, которые никогда не предадут твоего доверия. Я надеюсь, что все-таки могу занять место в этом списке лично для тебя, дорогая родственная душа? - Самое первое! - с рваными выдохом откликнулась Энн. Они почти одновременно вскочили на ноги и снова утянули друг друга в объятия - безопасные, согревающие и честные. - Ты любима и стоишь любви, никогда не забывай об этом, - прошептал Гилберт в опутанное растрепавшимися огненными волосами ухо. Ответом ему был поцелуй, полный благодарности и доверия. Вместе они могли победить все. И побеждали, видит Бог. Побеждали снова, и снова, и снова...