Одуванчик и ивовые розги

      Дед нарезал сперва столько розог, что самому страшно стало — целую охапку. Выбрал из них все кривые, потом те, что толще мизинца, потом те, что с сучками и почками. Все равно вышло много. Он достал из всей кучи самые ровные и тонкие, не шире карандаша. Получился веник. Пока нес этот веник домой проредил еще: осталось совсем чуть-чуть, самые гладкие. Так вся дорога от реки до ворот и оказалась ивовыми прутьями усыпана, то-то соседи потом подивятся.       Злость на Ваньку, на дурачка, помаленьку отпускала. Не со зла ведь, обормот, а по глупости. И решимость выдрать, как следует, чтобы навсегда запомнил, тоже ослабела. Жалко было пацана. Дедушка совсем было выкинул розги в канаву, но вспомнил, сколько раз сегодня мальчишку похоронил мысленно, как сам себе целый клок седых волос из макушки вырвал, и сжал прутья покрепче. «Ничего, — решил дедушка, — высеку, мальчишке на пользу пойдет. Авось в другой раз подумает».       Ванька на порку каждый раз обижался, но дулся недолго и глупости делать все-таки бросал. Значит, рабочий метод. Хоть и горько потом, и самому за себя стыдно, что родное дитя до слез довел, а раз помогает, значит надо.       Сумерки густели. Охламону уже спать давно пора, а он даже не ужинал. Вот так сегодня всё. Дед и не сготовил ничего, какое там. Как до обеда затрясся, что пацана нет, так все из рук и валилось. Правда, малец плавает хорошо, что твой карась, да мало ли. Может, ногу свело. Может, за корягу зацепился. Господи, да мало ли, что случилось! А уж как дед на речку побежал, басурманина мелкого искать, совсем с ног на голову всё перевернулось. Ходил вдоль берега туда-сюда, кричал, чуть Кондратий не обнял. Нет, всё-таки всыпет он оболтусу, руки так и чешутся!       Дед шагнул решительно в комнату и замер: мальчишка лежал на диване и штаны спустил. «Вот хитрожопый» — подумал дедушка и не смог удержать улыбку.       — Это ты правильно лег. — сказал дед, складывая розги на стол, — Только не совсем правильно. Поднимись-ка.       Дедушка снял с края дивана валик, пристроил посередине, похлопал рукой:       — Забирайся, попой вверх!       Ванька стоял у стола и недоверчиво перебирал прутья.       — Дед, не надо ивняком. — попросил Ванька напуганно.       — А что так?       — Больно! — жалостливо потянул мальчишка.       — Ты почем знаешь, больно или нет? Тебе и ремнем толком не доставалось, — строго сказал дед и добавил про себя: «‎А зря»‎.       — Ну, не надо ивняком! — заныл Ванька.       — А чем?       — Ну, ладонью хоть.       — Ага. Погладить тебя? За то, что деда чуть на тот свет не отправил? — строго спросил дедушка.       Мальчишка потупился и пожал плечами.       — Скажешь, не заслужил? — дедушка смотрел на Ваньку устало, и тому стало стыдно, что так деда напугал.       — Заслужил. — тихо ответил Ванька.       — Иди ложись. — сказал дедушка и ласково подтолкнул его в спину, — Долгие проводы, лишние слезы.       Пока Ванька устраивался да ворочался, дед выбрал прут потоньше, пожалел все-таки. Встал над улегшимся наконец пацаном, приложил розгу к торчащей вверх заднице, примерился. Взаправду розгами сечь деду никого не доводилось, с детьми ремнем обходился, да и то не усердствовал, не любил это дело. Ваньке, если хворостиной и доставалось, то ерундово. «Нечего было и начинать»‎ — подумал дед и сам на себя разозлился, что ивняк принес, да отступать было некуда.       Дед замахнулся несильно, — пока с речки шел, попробовал на руке, как оно, чтобы ощутимо, но без перебора, — и хлопнул. Ванька дернулся слегка, но смолчал. Дед ударил посильнее, мальчишка пискнул, а на попе полоса порозовела. Приметил. Так и сек дальше, стараясь полосы в разбежку класть.       После десятого удара прут измочалился, дед поменял — выбрал опять самый тоненький. Продолжил. Задница под ударами сжималась, полосы краснели, но не вздувались.       Ванька ткнулся лицом в сложенные руки и попискивал. Прут свистел, хлопал по заднице. Дед удивлялся Ванькиному терпению — попа была уже основательно полосатая. На третьем десятке Ванька не выдержал наконец, всхлипнул, прикрыл зад ладошками. Дед хотел было руки перехватить и досчитать все-таки до тридцати, но мальчишка обернул к нему совсем заплаканное, уставшее лицо. Глаза и нос красные, весь мокрый, дышит ртом судорожно. И полосы на попе вдруг пошли надуваться.       Дед чертыхнулся и выбросил прут. Побежал было в сени, вернулся, достал из комода полотенце, вывернув все из ящика — искал помягче, сбегал опять в сени, намочил полотенце в холодной воде, вернулся. Приподнял Ваньку осторожно, вытащил из-под него чертов валик, уложил мальчишку ровно и приложил к пунцовой попе полотенце.       Ванька уже не хлюпал носом, а просто плакал. Горько и отчаянно. Дед бранил себя последними словами, наклонился, погладил Ваньку по лохматым вихрам, по дрожащей от рыданий спине:       — Чего же ты молчал-то, Вань? Я бы полегче...       Ванька давился слезами, дышал глубоко, будто запыхался. Дед поднял полотенце: полосы надулись местами как рубцы, но лопнуть не норовили, положил полотенце другой стороной. Ванька успокоился немного:       — Прости, дед. Прости! Я больше так не буду, честно! — и опять зашмыгал носом.       — Да я сто раз тебя простил уже, господи! — дед встал возле дивана на колени и всё гладил Ваньку. — Ты меня теперь прости!       Мальчишка замотал головой и снова разревелся.       — Ты полежи. Я сейчас. — Дед засуетился: выбросил розги в печку, притащил, кряхтя, Ванькину постель с чердака, — простыни, подушку, одеяло, — постелил на своей кровати. Осторожно перенес Ваньку на постель, стянул с него шорты, прикрыл ноги одеялом, спину чистой рубахой, а на попе так и оставил пока мокрое полотенце.       Спали плохо. Ваньке долго было не заснуть, всё слезы душили, не от боли даже — хотя болело крепко, и не от обиды, а от того, что за деда испугался, вдруг он и правда умер бы. Дед лег на диване, но без конца ходил курить на улицу, все кашлял там, вздыхал, опять говорил тихонько "ах ты, господи". В комнате пахло сердечными каплями, дед несколько раз вставал, пил. С улицы тянуло табаком. Ванька засыпал и тут же просыпался от боли и постанывал — он во сне всё норовил повернуться на бок. Дед вскакивал каждый раз, суетился, прикладывал к Ванькиной попе полотенце, гладил его по голове. Так почти до утра и проваландались.       

***

      Дедушка погромыхивал в кухне. Ванька проснулся от запаха оладий и понял, что голодный как волк. Поворочался, проверяя будет ли больно: зад побаливал, но терпимо. Дедушкина кровать оказалась мягче, чем Ванькина на чердаке, но выше — слезать с неё было неудобно, особенно попой вперед. Ванька осторожно потрогал зад — борозды были знатные, красные и плотные. Сидеть долго не придется. На спинке кровати висели шорты и футболка, Ванька оделся.       — Вскочил всё-таки? — виновато спросил дедушка. Он нес сковородку с оладьями и чайник. — Я думал, может сегодня отдохнешь, поваляешься. После вчерашнего...       Дед смотрел на Ваньку совсем грустно.       — Да ну, валяться. И так мало дней до осени осталось. — Мальчишка застегнул пуговицу на шортах и поморщился.       — Больно? — дед глянул так, будто ему самому больно. Поставил всё на стол, подошел к Ваньке, обнял.       — Ничего, пройдет. — Ответил Ванька и обнял деда в ответ. — Дед?       — Что, золотко?       — Не надо меня больше ивняком, ладно?