Баба Яга

Сказка сказывается, дело делается. Предсказаний ведьминских не слушай. Всё сбывается.

Да кому ты нужна? Сирота при живом отце. Забитая мачехой, только и думающей, как от лишнего рта избавиться. Будто жалко ей хлеба куска, да тарелки щей, или из чугунка варёной картофелины, простой, маслом не обли́той, не истолчённой в воздушное пюре. Хоть и зима на дворе, но в амбаре полно муки, и в погребе капусты квашеной в бочке деревянной, а ей всё мало. И жалко. Для падчерицы жалко. Точно и недоедает из-за несчастного ребёнка вся семья, не выпирают толстые бока у мачехи с сестрицею. Тяжела. Ой тяжела судьба сиротинушки. При живом-то отце, голос свой в бороду седую спрятавшим. Молча сани запрягающим. К ночи тёмной дочь родную в лес везущим. На прогулку длинную, мачехой нашёптанную в уши покорные отца родного, жене своей поперёк слово сказать не могущего и в жертву родную дочь отдающего. Ой, дурак безвольный, бессовестный. Свой ум под лавкой схоро́нивший. Везёт и везёт дочку свою в лес. Под полозьями снег белый трещит, волк голодный из-за сосен глядит. Облизывается. Ужин предвкушает славный, сытный мясом свежим, парным, во рту тающим, костями на зубах острых хрустящими. И слюной на дорогу капает, язык из пасти вываливает. Глазами жадными повозку вместе с полозьями сжирает, аж давится. И, не глядя, проваливается. В яму глубокую, охотниками вырытую. Позабытую до весны. Лапами сучит, не выбраться. Впору пригорюниться. Как и девице, отцом родным под ёлку ссаженную, и на сугроб усаженную. Прощай, дочка... Чтоб тебе хрыч старый вспомнилось потом. А покамесь едь, куда едется, коль душа твоя жалкая под мачеху стелется, да потакает ненасытному Морозу. Ели высокие окружили. Смотрят, дивятся на гостью нежданную, зубами стучащую, плачущую. Волк в яме подвывает, надрывается. Пуще мяса свежего на волю попасть старается. Девица слёзы глотает. В платок шерстяной, молью с угла пожранный кутается. Как тут не затужить о судьбине горькой, ветром ледяным задуваемой, с волчьим воем по плечам худым обтекаемой. Страшно. А ветер холодный поднимается. За щёки кусается. В глаза целует, словно покойника. И красит морозным инеем ресницы длинные, и волосы из-под платка вылезшие. И всё играется, на волка огрызается. Проказник. С ёлки сыпет крошкой. Мелкой мукой на шерсть волчью порошит. Схватывает в иголки серые, торчащие остро. Будто сосны, снежинками наряжает. Тонким льдом покрывает глазницы. Не спится. За деревьями шумит кто-то, посохом белым машет, по сугробам пляшет. Озорничает. Морозко его называют. Сосульки по веткам развешивает, чтобы ветру играть было весело. Об девицу, снегом заметённую, спотыкается. И в пушистую бороду улыбается. «Хорошая девица, ладная». Вокруг кружит. И так, и сяк изворачивается, шубой роскошной в глазах пустых отражается. Наконец останавливается и спрашивает вкрадчиво: — Не холодно ли тебе, девица? Ответа не дожидается, и ближе подбирается, платок отгибает и в ухо задувает. — Не холодно ли тебе, красная? И посохом перед лицом машет. Отвлекается, пока девицу напугать пытается. А девица не дура, за посох хвать. — Не холодно, батюшка! — и смотрит глазами мёртвыми, льдистыми в дедовы хитрые, лисьи. — Уже нет. И посохом деда касается, да так что посох осколками разбивается. Чу, земля содрогается, и трясёт снежными буранами, злобными, малыми, быстрыми, над телом дедовым на снег упавшим. Неподвижно страшным. Сердится и девицу толкает. «Не спи, дурная». И несут ноги из лесу прочь, да не так быстро, как хотелось бы — уж больно тяжёлая ноша за спиной тащится. И девица об сугробы спотыкается, но идёт. И тянет деда, замёрзшего в лёд. За ветви цепляется, платок шерстяной на откуп оставляется. И волк надрывается, догоняет. Тоже уйти из леса желает. Бежит рядом, рычит. Подгоняет. Скорей, скорей из леса тёмного ставшим, как дед оземь упавши. А снег тает, и в комья под ногами сбивается. Деревья шепчут: «Дева лесная. Ягая. Нам мало, Ягая. Ух, стала злая. Отдай, что снимается, хватит с тебя того, что наготу прикрывает. Тулуп и валенки сами носить будем. Сдюжим». И девица в одной рубахе из леса вываливается, прямо на берег крутой озера, толстой коркой льда покрытого. Еле за корень хватается и потихоньку спускается. Деда волк вниз тащит. Помогает, не кусает. Дева вздыхает. Озеро большое, идти долго. А по краю буря начинается, напоследок изгаляется. Дева за деда хватается. И скользит вперёд ногами голыми, замёрзшей водой по цвету похожими. Отбивает рукой ветер набежавший и не чувствует, что ноша с каждым шагом не тяжелее, а легче. Легче б стало, да не даёт понять буря снежная. Обрушивает на голову плети белые и стегает хлёстко по телу нежному. До красных полос, до морщин на задубленной коже. Режет ноги. До мяса, до кости голой. Плачет дева. Больно. Плачет слезами горькими, вымывая из глаз краску тёмную. Волк идти помогает, боком холодным сзади подпирает, игольчатой шерстью за ношу цепляет. Издевается. Ветер. За волосы дёргает, снегом сыпет. Старается. И в уши всё задувает: «Ягая, Ягая», последнюю букву теряя. С ног сбить норовит под конец. И, повторяя: «Яга», убегает, лёд под ногами ломая. Об изломы она спотыкается, ногтями цепляется. И к берегу близкому тянется, за прутья дерезы хватается. Успела. На изледи падает в чашу деревянную, оставленную для белья чистого. А теперь здесь сила нечистая. Смотрит на себя в осколок озера. «Какая же я теперь девица?! Волосы седые, белые. Глаза выцветшие, серые. Кожа морщинистая, усталая». Бабой девица стала. Бабой Ягой. Рядом волк пихает в бок. Смотри, карга старая, кого доволочь помог. Нет деда, с бородой пушистой, белою. Вместо него младенец. Ни жив, ни мёртв. Непонятно. Отогреть ребёнка надо. Баба Яга озирается. А вот и изба дожидается. Высокая, на длинных ногах сделана. От воды с берега. Пойдёт. И рассвет встаёт. Красит ели красно-розовым. Скоро до Яги дойдёт. Пошли, ведьма старая. Дорогой длинной усталая, отдохнём. Ноги костяные на лавку закинем. А младенца в холстину, на жаркую печку. За день отойдёт. А ты жди, скоро новую душу волочь. И метёлку из дерезы прихвати, пригодится. Ветер гонять, да ступу направлять в ночь.