stains

— Хорошая веревка,— Чонгук стукнул каблуком прямо около лица Тэхена. — хорошо смотрится на таком, как ты, даже цвет подходит. На твоей смуглой коже кажется ещё глубже. Вальяжно проходясь около Тэхена, в идеально отглаженном костюме, он то и дело задевал носком туфель лицо партнера. Как жаль, что ему было все равно. Ничего для него не существовало, кроме веревки, которая так жалко поджимала яйца и врезалась в зад, который Тэхен выпячивал, стоило Чонгуку сказать что-то. — Тэхен, знаешь что? Молчание. Тэхен лишь прослушивался к стуку своего сердца, потому что казалось оно вот-вот остановится. -Тэхен-и, — Чонгук сел на корточки прямо перед лицом партнера, взяв его за подбородок. — ты чего мне не отвечаешь? Тэхен лишь всхлипнул, пытаясь вытереть слюну с щеки. — Так кайфуешь от веревки, что режет твой зад и член? Тц, плохо. Звонкий шлепок раздался по совершенно пустой комнате, и на лице Тэхена уже красовалось пятно от пощечины, а преданные глаза, которые слезились от больного удовольствия, влюбленно смотрели на Чонгука, которого от этого зрелища выворачивало. — Знаешь, Тэхен, ты, как шлюха, с тобой, что хочешь делай, а ты все равно будешь смотреть на меня, будто тебе все нравится. Я тебя так и убить могу. — У-убей… — Бёдра, с привязанными к ним голеням разезжались в стороны, когда Чонгук так говорил. Руки, тоже связанные и сведенные за спину, жалобно сжимались, как и дырка, которая могла принять в себя, хоть два Чонгука, но просить Тэхен боялся. Когда Чонгук входит в этот образ, он перестаёт себя контролировать, но черт, это так нравится Тэхену, специально его выводить, чтобы потом быть жестко оттраханным прямо на полу, чтобы потом ползти в ванную, пока Чонгук свысока смотрит на Тэхена, такого жалкого, беспомощного. Или же заглатывать член так, чтобы глотку раздирало от боли, чтобы слёзы текли по раскрасневшимся щекам, а Чонгук оглаживал их рукой, потом резко дав оплеуху, назвав Тэхена «сукой» и отыметь его сильнее в рот. Иметь так, чтобы губы потрескались от множественных ссадин, так, чтобы слюна смешивалась со кровью и спермой. Так, чтобы воздуха не хватало, и Тэхен чувствовал, как он уже на пределе. Руки Чонгука теплые, с мозолями, которые приятно щекочут кожу, стоит им слегка коснуться разгоряченного тела. Резкие ощущения прошибают мозг и зад, когда Чонгук проводит вдоль жёсткой веревки, которая надежно сковывает тело, скручивает кожу и ужасно саднит руки, шею, грудь, бёдра. — Надеюсь я не сильно связал? — С таким мастерским притворством спрашивает Чонгук, он же знает, что не сильно, но специально спрашивает, чтобы выбить из Тэхена хоть слово. Запонки рубашки оцарапали смуглые рёбра, когда господская рука спустилась к прессу, а потом к члену, что так жалко тёк от любого движения. — Эй, ты мне весь паркет запачкал. — смазка аккуратными, прозрачными струйками стекала по стянутым бёдрам, или прямо с пунцовой головки капала на чёрное покрытие паркета, оставляя пятна. — Вылизать заставлю. — Кха-а.. — Очко зудит от верёвки, что так безжалостно трёт его, стоит Тэхену чуть двинутся, а Чонгук издевается, запуская пятерню в чужие растрепанные волосы, то гладя, то резко сжимая и оттягивая голову до хруста позвонков, потом бешено зацеловывая потрескавшиеся губы. Рвано, так, что слюна стекает по лицу, а потом кусается, заставляя Тэхена выть где-то глубоко в душе. Плечи и шея ужасно болят от неудобной позы, но шелохнуться нельзя. Зад, выпяченный высоко в верх с красиво проходящей веревкой меж ягодиц, трясётся от сумасшедшего наслаждения. Это мазохистское удовольствие, осознание того, что можно быть при смерти и при этом кончать безостановочно, кончать до тех пор, пока сперма не станет прозрачной или вообще не смешается с кровью. В воздухе витает аромат мужского крепкого парфюма, сладкого пота и свечек. Щелчок тяжёлой металической зажигалки заставляет трепетать внутри. Запах воска ассоциируется с таким развратом, который не познавали даже самые отбитые шлюхи. Хотя Тэхен давно превзошёл их. Сколько раз, в каких позах, в каких местах он был оттрахан. И никто даже не подумал бы, что это человек искусства. — Мой Тэхен-и, я чувствую, как пахнет твоим страхом. — Перед глазами мелькнуло пламя свечи, которое через секунду уже обжигало живот. — Если выдохнешь, получишь ожог. — Вот она та грань, по которой любит ходить Тэхен. Ситуация та же самая, когда тебя жестко имеют в рот, долбят по самые гланды, а потом замирают, не давая даже вдохнуть, и ты понимаешь, что задыхаешься, но выпустить член из своего грязного рта нельзя. — Умница. — Губы Чонгука тёплые, чуть влажные, касаются щёк Тэхена, носом Чонгук зарывается в каштановые волосы вдыхая аромат секса, который исходит от Тэхена. Чонгук целует позвонки на шее, слегка прикусывая каждый из них, потом спускается к рёбрам, оставляя легкие засосы, каждый раз причмокивая и соединяя языком родинки на спине. Все это лишь отвлекающий манёвр, пока в свече накапливается плавленный воск. И вот, первые капли падают на тонкую талию, обжигая нежную кожу, заставляя Тэхена вскрикнуть. — Чонку-ук… — сердце бешено забилось, стоило воску обжечь кожу, а потом стянуть ее застывая. — Терпи. Следующие капли упали на покрасневшие ягодицы. Пальцы на руках сжимались от боли и удовольствия, заставляя Тэхена скулить, плакать и одновременно улыбаться. — Ты выглядишь жалко. — Даже не дожидаясь ответа, Чонгук с размаху ударил Тэхена по заднице, оставляя на коже красный, почти багровый цвет, а остатки воска вылиться прямо меж ягодиц, обжигая дырку, следом яйца и член, заставив их судорожно сжиматься, а самого Тэхена выть и прогибаться так, как не прогибается никто. Тело, бьющееся в судорогах боли, пытающееся хоть как-то отвлечься, но Чонгук не даёт расслабиться, медленно надрачивая и сжимая яйца в кулаке, заставляя Тэхена больше скулить и выть, выгибаясь. — Хорошо, молодец, терпишь. — Чонгук заглянул в глаза Тэ, взгляд мутный, то от плачущий, то ли полный наслаждения, такой, каким он его любит видеть. — Трись, и я развяжу тебя. Виляя аккуратными бёдрами, трясясь от наслаждения, медленными движениями Тэхен двигался. Двигался слегка задевая ладонь Чонгука, пачкая ее самым кончиком головки. Пальцы покрывались вязкой жидкостью, а когда член касался уздечкой чужих ногтей, Тэхен раскрывался, плакал, но продолжал тереться. — Кончай. Приказывает Чонгук властно, так, что нельзя ослушаться, и он кончает, изливается прозрачным, смешанным с кровью, но кончает обильно, пачкая руку Чонгука и рукава рубашки, оставляя на них кровавые разводы. — Эй, грязно. — Чонгук крутит пальцами перед лицом Тэхена, а тот уже на автомате открывает рот и высовывает язык. — Ты так похож на шлюху, Тэхен. — Пальцы касаются корня языка, гланд, вызывая рвотные позывы, потом оглаживая кромку зубов и вновь вдалбливаясь в горло. Губы, опухшие от многочисленных издёвок саднили. Язык вылизывал каждый палец, выцеловывая его, любя. Соленый привкус оставался на губах, языке, вместе со слюной стекал по подбородку к ключицам, к соскам, которые жаждали внимания, несмотря на то, что были истерзаны колючей веревкой. — Кайфуешь, да? — Чонгук огладил поясницу, большим пальцем надавливая на ямочки. Пальцы Чонгука длинные, красивые, настолько излюбленные. Подушечкой среднего пальца он надавливает промеж ягодиц, при этом усмехаясь хриплым шепотом, прямо в ухо Тэхена. — Такой мягкий, а я даже не входил. Надавливая средним, проникая внутрь одной фалангой, а следом второй, и третьей, пока в Тэхене не оказываются два пальца, на сухую растягивающие его. — Чонгук.. —Не скули. Движения быстрые, рваные. Ощущение вдалбливающихся в очко пальцев неописуемо, кажется они достают до глотки. — Больно… — Тэхен плачет, но при этом улыбается, потому что знает, что Чонгуку нравиться такой Тэхен. грязный, развратный, скулящий и задыхающийся от наслаждения. И кто знает, сколько таких людей на планете, в Азии, в Корее, в Сеуле, которые любят друг друга, пусть странной для восприятия других, любовью. Где один властно смотрит на другого, издевается над ним, подчиняет, а другой покорно слушается, все выполняя. Такая у них любовь. И через час они уже вместе будут лежать на белой простыне, пока Чонгук будет аккуратно обрабатывать следы ожогов на теле Тэхена, а тот думать о завтрашнем дне. — Рождество через неделю. — Тэхен обернулся и посмотрел на Чонгука. — Нужно походить по магазинам, купить подарки. —Мне ещё не пришла зарплата. — Чонгук потрепал Тэхена по голове, целуя спину. — Нам не обязательно тратить твою зарплату, она пойдёт на оплату аренды, продукты, некоторую одежду, ты же не собираешься всю зиму ходить в пальто? — Тэхен загибал пальцы, смотря куда-то в окно. — Мне и так сойдёт. — Чонгук зарывался в чужие волосы, вдыхая запах шампуня. — Ну как это сойдёт? Не в моих интересах тебя лечить. — Тэхен надул губы, но тут же расхохотался, стоило Чонгуку спустить пальцы на рёбра. — Щекотно, перестань. — А у тебя из картин продать нечего? —Из картин? —Тэхен посмотрел на татуировки Чонгука, как будто видел их в первый раз. — Не думаю, что что-то найдётся, хотя можно впарить какую-нибудь ерунду «истинному ценителю» искусства. —Тебя совесть после этого не мучает? — Чонгук плюхнулся на кровать, заглядывая в глаза Тэхена. — Кстати, рубашка испачкана, мне завтра не в чем идти на работу. — Ай, сходишь в другой, и вообще, ложись спать. — Гримаса стеснения показалась на лице Тэхена, и он тут же выключил свет. —Спокойной ночи.