Red-Haired Snake

             

Искупление принимает различные формы — искренние извинения, широкий жест, тихая мольба или что-то более сложное, более темное... более сложное для понимания. И хотя никакое искупление не изменит прошлого, оно способно излечить нас, восстановить отношения и связи, которые, как нам казалось, утеряны навсегда.

                    Ночь на Годрикову Лощину опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше.        Погода была отвратительная, но такая привычная для Туманного Альбиона. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала все поселение, подобно паутине, из которой не сбежать, не выбраться. Шипящая почти-дождем реальность нависала небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью под одежду.        В такую погоду остаться бы дома у камина. Возможно, многие так и сделали бы, но не Рональд Уизли, застывший неподвижной статуей напротив своего друга и возлюбленного, которого сам же предал и привёл за руку к смерти. Он стоял, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что рыжие волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта, пока волшебники Туманного Альбиона праздновали юбилей избавления от Того-Кого-Нельзя-Называть.              

«Вокруг была тишина. Густая и вязкая, она обволакивала все вокруг, словно кисель, что переливался через края кружки, оказавшейся для него не по размеру. Но это тишина была недолгой. Мгновение. И зал будто бы очнулся. Крики, восклицания, стоны — какофония разномастного шума оглушала, сбивала с ног и кружила в вихре осознания окончательной победы над тем злом, что душило Англию слишком долго. Сама природа, будто чувствуя настроение израненных и уставших людей, которые, несмотря ни на что, находили в себе силы на улыбки, поздравления, вздохи облегчения и крики радости, поддержала их, позволяя солнечным лучам проникнуть в окна и затопить помещение согревающим светом.

      

Они победили.

      

Всего два слова. Но значили они слишком много. Их победа, правда, была важна и значила, действительно, слишком много. Яркую эйфорию, греющую душу и тело удовлетворение… Рон должен был испытывать все это, так ведь? Но… нет. Ничего подобного.

      

Они с Гермионой вместе первыми подбежали к Гарри. Именно их руки обвили его, именно их голоса первыми заполнили уши криками радости и поздравлениями. Только потом вокруг Поттера собрались Джинни, Невилл и Полумна. Остальные тоже не заставили себя долго ждать. Сам Рон не мог разобрать ни слова из того, что все разом кричали его друга; сотни людей теснились к нему, желая прикоснуться к Мальчику-Который-Выжил, благодаря которому все наконец кончилось… Почему-то никому не приходило в голову, что тот самый Гарри Поттер, без которого не могли обойтись ни восторги, ни горе, ни празднование, ни траур, страшно устал.»

              Боль обжигает нутро каленым железом. Эту рану не залечить никакими письменами, заговорами, никакими целительными отварами, от нее не избавиться. Она будет кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности. Рон будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца.              

«Гарри Джеймс Поттер

31 июля 1978г. — 31 июля 2003г.

Герой. Символ Надежды и Света.

Последний же враг истребится — смерть!»

              Рон впервые пришёл к могиле Гарри. Пропустил похороны — да. Он просто не мог тогда объявиться, чувства вины, стыда, собственной никчёмности и самопрезрения были слишком сильны. Позволил прийти себе только сейчас, в годовщину.        Просто стоял и молчал. Нечего сказать? Как раз-таки нет. Слов было слишком много — они все скопились на языке, так и не прорываясь наружу. Рон не видел смысла. Прощения он не заслуживал. А каяться и вымаливать его у надгробного камня попросту не имело смысла. Что бы он сейчас ни сказал, это не изменит ровным счётом ничего. Слишком поздно.        Взгляд цепляется за эпитафию.              

«Герой. Символ Надежды и Света.

Последний же враг истребится — смерть!»

              Неправильная надпись. Она резала по глазам, воспринимаясь издевательством, самой настоящей насмешкой.        Наверное, в таком месте и рядом с могилой дорогого человека принято говорить что-то вроде: «…все должно быть не так!», а если не говорить, то думать. Но Рон не мог сказать и этого, ведь даже думать в подобном ключе было бы неправильно. Все должно было быть именно так с самого начала — в этом все дело.        Бывают такие моменты, когда, сделав что-то, приходит понимание того, что вернуться обратно и все переиграть нельзя, уже не получится — такие моменты называются «точками невозврата». Если подумать, многое в жизни можно исправить: извиниться перед другом или возлюбленным и продолжить жить, словно ничего не было, переписать заваленный тест, починить заклинанием «репаро» треснутую вазу, пришить оторванную пуговицу. Но иногда… случается такое, что дороги назад просто нет. Остаётся лишь шагать вперёд, деля свою жизнь на «до» и «после», на прошедшее и будущее. Для Рона «точкой невозврата» стал тот момент, когда он сел к Гарри в купе, хотя свободных мест было в достатке.        Честно? В детстве, до того, мама провела с ним разговор о необходимости дружбы с «Мальчиком-Который-Выжил», Рон и сам мечтал с ним подружиться. Но после разговора желание дружбы исчезло. Возможно, все дело в упрямой натуре, которая частенько толкала его действовать наперекор. Рон не понимал, почему «должен» с ним дружить. И тогда Поттер до жути раздражал. В Хогвартсе мамы не было. Зато был Дамблдор. Именно он выдавал распоряжения, что делать и что говорить. Рон по первости сопротивлялся. Но его купили. Чем? Обещаниями. Дети легко на них ведутся. Слава, известность, деньги, избавление от клейма «Предателей Крови»… слишком много даже для взрослого, не то что ребёнка. И Рон купился, хотя и периодами пытался сорваться с крючка. Но… что бы он сделал? Что бы он сделал против Дамблдора? Как бы оправдался перед Гарри? Рон ничего не мог. Ему был страшно. Он был всего-лишь ребёнком… ребёнком с меткой «предателей крови», что блокировала все родовые дары, урезала магический резерв на половину. Да и… Рон не был героем, как Гарри.        Почему именно он? Ведь Рон никогда не был героем, не стремился им становиться, мечтал об этом в детстве, но потом вырос, считая героизм чем-то для себя недостижимым — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь кого-то, кто сам ее выбрал, имел достаточно сил и стремился к почетному званию героя на всех парах. Рон же просто не подходил для этого. Почему именно он?..        Когда появилась влюбленность? Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «на четвёртом месте курсе»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Рон и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочке событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        Но Гарри никогда ему не принадлежал. Рон не из того типа людей, кому положено иметь что-то своё, тем более, столь значимое для остальных — всего лишь шестой сын, которому позволили появиться на свет почти случайно, ибо родители изо все сил старались сделать девочку, а ещё один сын… он лишний, бессмысленный. А ещё… ещё жизнь Гарри была распланирована. И Рон не был её частью. Гарри должен был победить Того-Кого-Нельзя-Называть, написать завещание, жениться на Джинни, что несложно, учитывая распитие приворотного, а после умереть в день своего совершеннолетия. Да, смерть была обязательна. Именно поэтому ему не рассказывали, как важно принять род, как подготовиться к принятию наследия, чтобы в момент наступления совершеннолетия собственная магия его не разорвала. Но планы рухнули. Гарри оказался крепким орешком. Медленно угасая, он продержался ещё пару лет прежде, чем случайно погиб на одном из заданий, в качестве аврора — Поттер тогда был совсем плох. Джинни горевала не так уж и долго, после чего её уже видели в компании какого-то пустоголового красавчика шведа.        У Рона жизнь должна была быть идеальной, если вспомнить все обещания Дамблдора, но эти обещания оказались не ценнее лепреконского золота. Слава? Она была. Но он был просто «другом героя». Ему было мало? Совсем Рон. Подобная известность заставляла его задыхаться, ощущалась насмешкой, ведь его другом никогда не был. Красавица и умница жена? Они с Гермионой развелись сразу после смерти Гарри, ведь никакой любви не было. Рон любил Гарри, а Гермиона любила карьеру и брак ей нужен был лишь для укрепления собственных позиций в Министерстве. Чарли, Билл, Перси и Джордж… все трое отреклись от семьи. И насколько Рон знал, первые трое даже смогли избавиться от метки «предателей крови», а Джорджу после смерти Фреда не хотелось ничего, он угасал, как и Гарри. Так «шестой Уизли» и остался на обочине, но, надо сказать, и сам ни к чему не стремился, считая все имеющееся украденным, незаслуженным.        Рон думал, что получится забыться в работе. Честно говоря, заступая на службу, у него было много надежд. Ведь об этом он и мечтал верно? Защищать мирных граждан, бороться с преступностью — делать то, что он умел… наверное. Но действительность громко смеялась. К оперативной работе его так и не допустили, если не считать, конечно, поимку мелкой шушеры в Лютном под надзором кураторов, охоту на боггартов и прочую нечисть. Его работа состояла больше из того, чтобы давать интервью, пожимать руку министру на передовицах газет, глупо и совершенно бессмысленно — действительность над ним громко смеялась, ведь он хотел славы, он её и получил… этим «лепреконским золотом» его буквально обсыпало. Впрочем, когда Уизли увлёкся своими визитами в маггловские пабы после развода, не стало даже фотографий, интервью и конференций.        Вообще Рон думал, что отправится сегодня с отрядом по наводке в ночной рейд. И так оно и должно было быть, если бы Бруствер не перехватил его «на разговор за чашкой индийского чая» — от чая Уизли отказался, а вот от разговора, к сожалению, не смог. Так что, они поговорили за жизнь. Ничего важного. Разговор не удался с самого начала. А итогом стало то, что министру не понравилось, как выглядел Рон, который на прошлой неделе подрался с сослуживцем из-за какой-то мелочи, и… в конце разговора, приправленного индийским чаем, его отстранили со службы — Бруствер тут дополнительно выделил, что не пытался этим наказать Уизли, скорее, заботился о нем, посоветовав ему все воспринимать, как отпуск, не более. В гробу «друг покойного национального героя» видел такой отпуск, но положенную в этой ситуации благодарность все же из себя вытолкнул. На душе было до отвратного тошно.        Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота.        Рон не помнил, как аппарировал с кладбища в Годриковой Лощине — не расщепило лишь чудом. Оказался в Манчестере.        Манчестер напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.        Рон завалился в первый попавшийся паб.        Тошнота подступила ещё на кладбище — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение.        Рон заказал виски. Сразу бутылку. плеснул себе в граненый бокал примерно на две фаланги, толком не озаботившись тем, чтобы разбавить его кубиками льда. Внутренне даже обрадовался, что обошлось без нравоучительных комментариев Гермионы — в разводе видел лишь плюсы, да и девушки его особо не привлекали. Виски привычно обжег горло после первого же глотка. А после рукой, не глядя, нашёл в кармане пачку маггловских сигарет и зажигалку. Чиркнув колесиком зажигалки, Рон с каким-то садистским наслаждением затянулся, пропуская едкий дым напополам с никотином глубоко в глотку, пищевод, легкие. Плохая привычка. Возможно, даже она когда-нибудь его погубит. Но мужчина не зацикливался на этом. А потом ещё один глоток виски, после которого запрокинул голову, прикрывая глаза.              

Жестокая шутка.

              Нет, серьезно. Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Рон убеждался, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь мужчина пробовал спиртные напитки, причём, самые разные и в неограниченных количествах — порою даже задавался вопрос, как вообще выжил. И нельзя было сказать, что те на него не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Рон так и не получил в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести — таковых на его счету уже много, достаточно, чтобы все охарактеризовать, как… «почти-зависимость». Подобие забытья конечно, было. Вот только без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Рон это понимал всегда. Ликовал организм, ещё тело. Но не разум. Разум цинично и раздражающе громко потешался над попытками выйти из-под его власти каждый-чертов-раз…              

____________________________________________________________

                    Сегодня был самый обычный день. Он вообще мало чем отличался от предыдущих, как на первый взгляд — такой же понедельник, как и многие до него, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».        Для больницы «North Manchester General Hospital» в Манчестере это тоже был самый обычный день. Врачи, медсестры, интерны сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде. И даже то, что двери реанимации распахнулись, впуская нового пациента, не стало необычным событием. Потрёпанный рыжеволосый мужчина, больше напоминающий бесхозного пьяницу, на каталке, что пребывал без сознания, оказался лишь частью рутины, не более.              — Сбили человека на улице Портленд-стрит! Личность пострадавшего неизвестна! Он без сознания! — объявил один из работников скорой помощи, везя на каталке того самого бессознательного пациента. — Мы наложили фиксатор, повязку и поставили две капельницы. Но у него диафизарный закрытый перелом лучевой кости левой руки, поврежден шейный отдел, ушибы разной степени тяжести, повреждения внутренних органов, сотрясение и несколько ножевых ранений, — продолжил он. — Многие травмы получены до того, как его сбила машина.              — Обезболивающее вкололи? — принял пациента один из интернов, что проходил практику и дежурил сегодня в реанимации.              — Морфин. Пять миллиграммов, — отчитался работник скорой. — Мы запускали его сердце дважды. Справились, да. Но долго он не протянет.              — Мы его стабилизируем, — сказал интерн, а после обернулся к медсестре, стоящей неподалёку. — Пусть подготовят первую операционную, — несмотря на острую ситуацию в голосе интерна даже на мгновение не промелькнула паника, тот оставался на удивление спокойным. — И вызовите хирурга Томпсона.              — А он возьмётся? Случай безнадёжный.              — Мы должны хотя бы попытаться, — отозвался интерн. — Пока неизвестно, насколько опасны его внутренние повреждения и пройдёт ли успешно операция. Вдруг он в рубашке родился?        Неизвестный, прибывший в больницу, скончался, не приходя в сознание. И никто так и не узнал, что этим «кем-то», кого приняли за запойного алкоголика с улицы без адреса и имени, был никто иной, как Рон Уизли, один из героев Магической войны. Но с другой стороны… что взять с магглов, если даже магам до него не было никакого дела?                          

____________________________________________________________

              Он умирает.        Жарко. Так невыносимо жарко.        Жар исходит из его нутра? Горит ли он сам? Или все вокруг объято пламенем? Рон не знал. У него не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская его своими языками, что заточённого во тьме без единого лучика света, обещая ему вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе с бесчисленными масками, созданными им личинами, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую, пропитанную неистребимым страхом смерти суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Рон знает, что будет так. В один бесконечный миг он проживает сразу несколько жизней. В одной с него заживо сдирают кожу, в другой ему ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то его пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох — по одной на каждый осколок, наказание за его лицемерную и лживую многоликость. Безжалостная насмешка.        Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была его собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкой преисподней, не познаёт спасительной влаги его слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век.        Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло.        На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах.        Рон чувствовал, как жизнь покидала его, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела. Удушающая слабость плотно окутывала плоть.        Его душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это он? Разве таков его конец? Его жизнь должна была быть похожей на расшитые алым и позолотой гриффиндорские одежды, что своим блеском скрывали все несовершенства, все огрехи, те самые одежды, что обратили «предателя крови» в друга «Мальчика-Который-Выжил», обласканного уважением и почитанием тех, кто раньше смотрел с пренебрежением, словно он был грязным пятном на белоснежном полотне добродетели. Но золотые одежды обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Рон имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.        Он желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела его непостоянная плутовка-судьба, той боли, которую принёс он сам, даже обожженный гостеприимством безжалостного загробного мира… он так желает жить!..        Нехватка воздуха ощущалась острее. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество.        Огонь был все ближе.              Рон и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Рональд Биллиус Уизли»? И эта мысль все крепла. Даже своё собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу с наступлением весны. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.              

Зачем он здесь? Для чего?

              Слабость своим зловонием уже нашла своё место в его теле. Её шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Зачем он все ещё пытается сопротивляться? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не прекратить бороться?              

Кто он?

              Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности новый узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. И лишь за Роном был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну.        Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Рон не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Рон был уверен, что не слаб, никогда не был слабым. Собственная слабость была просто удобной.              

Кто он?

              Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой…пошла первыми извилистыми дорожками трещин.              

Был ли Рональд Биллиус Уизли?

      

       Он попытался собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол, пока огонь оголодавшим зверем с жадностью облизывал его пятки.              

Он был.

              И… Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой.              

Всегда был.

              Рон попытался снова. И снова… тщетно.              

Есть и будет.

              Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки.              

Кто он?

                    

Рональд Биллиус Уизли. Рождённый чистокровным с клеймом «предателя крови». Шестой сын семьи Уизли. Тот, кто предавал своего друга из раза в раз и после привёл его к смерти. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив. Рон обратит своё поражение в победу, сделает все, чтобы исправить совершенное своими руками. Он сделает для этого все…

             

«Рональд Биллиус Уизли мёртв! Да здравствует Рональд Биллиус Уизли!»

             

***

                    Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Обитель смерти, но такая далекая от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Даже Смерть не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью.        Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.              

«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»

              Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.       

      

«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»

              Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих Богов, заскучавших в своих небесных чертогах.              

«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»

              О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, голодом до власти, подпитанная завистью, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит.        Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца.        А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие мили вокруг.              — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой.        Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке. Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа?              — Ну, здравствуй… Рональд Биллиус Уизли… Ты прошёл испытания… — звучит шепот паука, под звук которого Рон наверняка мог ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду… за разумную цену, конечно…        Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти?        Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов?        Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог загробного мира. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак.        Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью.        И если раньше души смертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Людской аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.              

«Пока дышу… не опущу руки!»

              Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло.        Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?..              — Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев. — Но готов ли ты заплатить цену?              — Тебе всего лишь нужно отдать то единственное светлое, чем ты действительно дорожишь… — кружево паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать. — Все, что тебе нужно… так это отречься от той любви к смертному, которого ты погубил. Отринь эти чувства к нему… Посмотри, сколь мы щедры… — елейно тянет паук. — Мы не отнимаем у тебя всю память о нем, не отнимаем дружбу, которой и не было. Лишь маленькие, незначительные частицы, что ты таил в себе позорной и нечестивой тайной. Если отдашь нам то, что мы просим, уплатишь цену, тогда… мы даруем тебе твой второй шанс, который столь отчаянно жаждешь…        Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон.              — Ну, же… решайся! Чего стоит пара воспоминаний и какие-то ненужные чувства, особенно в сравнении с шансом на новую жизнь, а? — соблазняюще шепчет паук. — Ты же не отнимешь его жизнь этим решением, ты уже отнял её за пустые речи другого смертного…              

«Я хочу жить!»

                    — Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон.        На душе, лишь чудом сохранившей свою целостность, появился первый скол. Единственный осколок — крохотный обманчиво незначительный — рассыпался пылью, навсегда оставшись в этих сумеречных землях, в то время как остальная душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…        Рональд Биллиус Уизли. Рождённый чистокровным с клеймом «предателя крови». Шестой сын семьи Уизли. Тот, кто предавал своего друга из раза в раз и после привёл его к смерти. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив. Рон обратит своё поражение в победу, сделает все, чтобы исправить совершенное своими руками. Он сделает для этого все…              

«Рональд Биллиус Уизли мёртв! Да здравствует Рональд Биллиус Уизли!»

             

***

                    Жарко. Так невыносимо жарко, несмотря на иней, что расходился в стороны от рваных иномирных одеяний застывшего совсем рядом дементора, полотном расстилаясь по земле — ещё совсем недавно израненный и припорошенный могильной пылью рот существа, прижимался к губам лежащего на земле мальчишки, вероломно отбирая у него то единственное, чем тот не дорожил, пока жил, пока дышал. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие.        Судорожная дрожь пронзила тело Рона Уизли, что ненадолго пришёл в сознание, но из-за лихорадки вряд ли осознавал действительность.        Воздух стал каким-то странным: вязким, даже тягучим. Вздохнуть каждый раз становилось все тяжелее. Казалось, что легкие горят. Больно. Жарко. Невозможно дышать. Еще мгновение, и возникало такое ощущение, что тело его воспламенится не хуже бумаги, объятой пламенем. Голова разрывалась на части. Желудок скрутило. Хотелось крикнуть, но голос будто бы пропал, лишая Рона не только возможности орать от боли, но даже хрипеть не получалось.        Раздался странный булькающий звук. На языке ярко ощущался привкус железа. Рон судорожно пытался сглотнуть или хотя бы закашляться. Но сил не было ни на что.        Жизнь покинула младшего из сыновей Уизли — пожалуй, он сам не успел этом толком осознать.        Капельки крови закапали на сырую землю у массивных корней Гремучей Ивы, просачиваясь из каждой поры его тела.        Мгновение.        Капли крови, словно застыв во времени, взметнулись вверх и на короткое мгновение застыли в воздухе. Каждая из них словно светилась изнутри, как стая маленьких алых светлячков.        Тело мальчишки неестественно выгнулось до хруста. Жуткое зрелище. Сейчас он больше напоминал опустевшую тряпичную куклу, которой управлял сумасшедший марионеточник. Мертвое тело продолжило двигаться. Голова откинулась, а медные волосы просто повторили ее движение. Рот его был распахнут, словно бы в безмолвном душераздирающем крике. Но ни один звук так и не сорвался с его губ.        Тишина.        Кровь, которая без движения застыла в воздухе, резким потоком хлынула внутрь, наполняя тело Рона Уизли.        Неподвижные зрачки голубых глаз закатились, являя белоснежные белки.        Мгновение. Тихий отзвук магии — подобно лопнувшей струне.              

И…

      

…все прекратилось.

              Тело выпрямилось. В тишине раздался щелчок, словно бы позвоночник снова встал на место. Переломанные кости стали постепенно срастаться. Веки опустились. Грудная клетка приподнялась, обозначая первый вдох мертвого тела. Через несколько секунд дыхание стало спокойным и размеренным.        Вокруг все так же было тихо. Создавалось такое ощущение, что мальчишка просто крепко и спокойно спал, словно и не было того ужаса, что охватил это юное тело не так давно, благодаря дементору.