Прах ты и в прах возвратишься

      – …это медуза Turritopsis dohrnii. Единственное бессмертное существо на планете (1). Она растет, взрослеет, оставляет потомство, стареет, а потом – превращается обратно в полип. И все начинается заново.       – Вот если б люди так могли! – Он смотрел на нее с искренним восхищением, плескавшимся в огромных зелено-голубых глазах, и ослепительное солнце – еще по-зимнему холодное, но уже по-весеннему яркое – плясало по его радужкам крохотными неутомимыми зайчиками.       Она покачала головой, пытаясь побороть неприятный тремор.       – Люди не могут помолодеть.       – Почему?       – Потому что время не идет вспять.       – А как же медуза? – продолжал выпытывать он.       – Медуза – не человек.       – А ее можно убить?       – Можно. – Она кивнула, по старой – очень старой – памяти наслаждаясь этим диалогом, похожим на игру в пинг-понг.       – Значит, она не по-настоящему бессмертна?       Ей пришлось согласиться.       – Пожалуй. Иначе всякий хищник, который собирался бы ее съесть, не мог бы ее поймать. Баночка с ядом выпадала бы из рук у любого, кто вздумал бы отравить воду, а огонь отказывался бы заниматься, если бы ее решили сжечь. Пистолет давал бы осечку каждый раз, когда кто-нибудь захотел бы выстрелить в нее…       – Я бы ни за что не стал стрелять в медузу, Эрин, – прервал ее мальчик, и она с трудом заставила себя вынырнуть из потока своих мыслей, становившихся год от года все более спутанными.       – Вот и славно, Билли. Но даже если бы ты попытался, то ничего бы не вышло. Медуза – это лишь часть одного большого организма.       – И они все бессмертны, потому что их много?       – Так и есть.       – И люди так же? Поэтому они рожают детей?       – Какая хорошая мысль, Билли. – Ее губы изогнулись в улыбке. – Да, люди рожают детей, чтобы продолжать жить после смерти.       Они зашли в церковь и заняли места на одном из последних рядов, с краю. Билли часто подташнивало от духоты, поэтому они всегда садились поближе к проходу. Перешептывания и спорадические покашливания постепенно затихли, зазвучала музыка. Но Билли не мог не вернуться к тому разговору, с которого все началось:       – Так Иисус был бессмертным? – спросил он таким громким и высоким шепотом, что его голос, резонируя и отскакивая от высоких каменных стен церкви, огласил ее, как раскатистое эхо. Она поднесла палец ко рту и тихо ответила:       – Нет, Билли. Он принял смерть как человек и воскрес как сын Божий.       Билли послушно кивнул.       Месса закончилась. Она подошла к священнику и закрыла глаза. Его холодный палец коснулся ее лба, прочерчивая на нем пепельный крест (2).       – Помни, что прах ты и в прах возвратишься, – дежурно произнес он, уже не глядя на нее, но она неожиданно для него ответила:       – Аминь, святой отец. – И улыбнулась.       Он с удивлением перевел на нее взгляд, но она успела уступить место следующему прихожанину.       Они вышли на улицу. Новая весна неизбежно наступала на пятки зиме, отчаянно надеясь занять ее место как можно раньше. Но она знала, что это еще не конец: зима непременно подаст голос в последний раз, мощным залпом уничтожив все самые смелые первые ростки жизни, засыпав улицы снежными хлопьями, заковав их напоследок в ледяной ларец. За долгие-долгие годы она научилась чувствовать погоду еще более чутко, чем чувствуют ее все пожилые люди – не потому, что их здоровье отзывается на мельчайшие перемены в воздухе, а потому, что они долго живут. Впрочем, чтобы предсказать некоторые вещи, не нужно жить вечно: весна сменит зиму, весна перетечет в лето, осень придет на смену лету, а потом снова наступит зима. И так будет всегда, что бы ни случилось.       – Билли, Эрин! – высокий темноволосый мужчина, кутаясь в дорогое пальто и на ходу надевая кожаные перчатки, изящной рысцой бежал к ним от машины. Мальчик бросился ему навстречу и крепко обнял, спрятав лицо в неуютной, колючей шерстяной ткани. Мужчина отдышался и с улыбкой пожал ей руку. – Спасибо, что согласились поработать сегодня, Эрин. Вы нас так выручили. Мы, разумеется, компенсируем…       – Не надо, мистер Скалли, – перебила она. – Я всегда рада побыть с Билли. – И она взъерошила морщинистой пятерней темные густые волосы мальчика. – Как там Кейтлин?       – Ложная тревога, – мужчина с полной облегчения улыбкой махнул рукой. – Но мы решили, что она останется в больнице до родов. На всякий случай.       – Сколько еще ждать? Неделю?       – Да, если юная мисс Скалли не будет слишком торопиться. – Мужчина перевел дух. – Наконец-то девочка!       – Уже решили, как назовете? – поинтересовалась она, поплотнее завязывая шарф на шее у Билли.       Он кивнул, весь светясь от счастья.       – Кейтлин нравится имя Ева, но мне бы хотелось назвать ее Даной, в честь моей прабабушки.       – Какое редкое имя, – заметила она тихо, поправляя прядь седых, давно лишившихся прежней яркости волос.       – Но красивое, – сказал он, с улыбкой наклонив голову. – Жаль, мы про нее ничего не знаем. Даже фотографий не осталось: она забрала все с собой, когда исчезла. То есть уехала. – Он задумчиво помолчал и снова махнул рукой. – Да я, должно быть, рассказывал об этом сотню раз. Семейное предание, – добавил он с неловкой усмешкой.       – Ничего страшного, – заверила она и улыбнулась. – Я быстро все забываю. Возраст.       Мужчина вдруг изменился в лице, и она увидела, как едва заметно мигает у него в ухе датчик телефона.       – Простите, Эрин, это по работе.       – Может быть, мы с Билли пройдемся до дома через парк? – поспешно предложила она, пока он не погрузился в разговор. Мужчина бросил взгляд на мальчика: тот кивнул.       – Встретимся дома, – шепотом сказал он, наклонившись к сыну, и потрепал его за щеку.       Они долго шли молча, думая каждый о своем. Билли то и дело отбегал с дорожки, чтобы сбить немногочисленные попадавшиеся ему сосульки, и недовольно ворчал всякий раз, когда те раскалывались у него в руках. А она наслаждалась каждым шагом, каждым движением мышц, благодарная за то, что вечность не отняла у нее такие простые радости.       – А когда она превращается в полип? – вдруг спросил Билли.       Она не поспевала за его острым мальчишеским умом, и ей пришлось остановиться и подумать, прежде чем она поняла, о чем идет речь.       – Та медуза? – Она мысленно усмехнулась: ее память охотно стирала воспоминания о том, что случилось вчера, но почему-то не трогала познания о «бессмертной медузе». Она бегло прочла о ней в научном журнале когда-то давным-давно. А потом – изучала куда более пристально, надеясь найти ответы на свои вопросы. Но даже это было слишком давно… – Она превращается в полип, когда условия жизни становятся невыносимыми.       Мальчишка задумался.       – Разве не лучше умереть, чем жить полипом и мучиться дальше?       Она запрокинула голову и расхохоталась.       – Об этом надо бы спросить у нее!       – А что, если… – не унимался Билли, и она почти телепатически ощущала, как судорожно крутятся шестеренки в его мозгу, пытаясь помочь ему понять непостижимое. – А если бы она просто жила и жила, ни во что не превращаясь? Как бы это было?       – Ну, наверное… – Она медленно шла, глядя на мыски своих уродливых зимних ботинок – единственных, в которых у нее не болели ноги. – Она бы просто жила. Она бы видела, как умирают все, кто ей дороги, и пыталась сохранить память о них, но воспоминания все равно ускользали бы от нее день за днем. Она бы бесконечно старела. Время тянулось и истончалось бы вокруг нее, как изношенная ткань, поглощало и растворяло ее в себе, и вся ее жизнь сначала расширялась бы до необозримых пределов, а потом сжималась обратно, возвращаясь к тому, что единственно важно… – Она замолчала, понимая, что говорит не то. – Она бы жила и ждала, Билли. Потому что Вселенная не вечна. А значит, даже у бессмертия должен быть конец.       – И тогда что? – тихо спросил он.       – И тогда она, наверное, дождется какого-то подобия смерти. И, может быть, ее смерть будет особенной, какая достается только бессмертным. Может быть, она попадет в волшебное место, где будут все-все-все, кем она дорожила. И она почувствует все, что любила чувствовать при жизни, одновременно. Она будет ощущать радость и от поцелуя с первым возлюбленным, и счастье от поцелуя с последним, и упоение от рождения ребенка, и восторг от того, как прозрачные сосульки прилипают к перчаткам, и от того, как греет первое весеннее солнце, и от вкуса мороженого, и от нежности к своим родителям… Все сразу, Билли. Это будет абсолютное счастье. Абсолютная любовь.       Она почувствовала, как по щеке, спотыкаясь о морщинки, бежит слеза, а потом заметила слезу на румяной от холода щеке Билли, присела рядом с ним и скорее прижала к себе.       – А может быть, нас всех это ждет, малыш, – попыталась успокоить его она и поцеловала в лоб.       – Я не хочу жить вечно, – дрожащим голосом сказал он и всхлипнул. – Не хочу видеть, как все умирают. Как ты умираешь. – И он крепко, по-детски искренне обхватил ее за шею.       – О, милый. – Она провела трясущейся рукой по его обтянутой шерстяной шапкой голове. – Обо мне не беспокойся. Я всегда буду рядом. Всегда.