Солнце моё

— Нам нужно пожениться.       Ричард с интересом поднял голову от бумаг, над которыми работал, и посмотрел на Гэвина. — Чтобы, когда меня снова поломают, тебе не пришлось жонглировать двенадцатью бумагами, чтобы попасть ко мне.       Его диод мигал красным. Ричард бы и без этого понял, что Гэвин хочет брака не из-за этого, но предпочёл молчать об этом и лишь улыбаться.       Он был счастлив.       На самом деле, в словах Гэвина была определённая доля правды. В прошлый раз, когда он словил корпусом пулю, техники не пустили Ричарда к нему. Причина: "Вы ему не родственник".       Как сказал Гэвин, когда очнулся (Ричард, разумеется, был рядом): "Ну охуеть теперь с этой вашей Андроид-Свобода-Равенство-Блядство".       Ну охуеть теперь, ага. Но эти мелочи можно было опустить.       От счастья Ричард крепче прижал к себе Гэвина, отчего тот недовольно ворчит. — Но-но, здоровяк! Титановая рука — не титановый корпус.       Он легко шлёпает его по руке, на что Ричард утыкается ему в шею и вдыхает запах его волос.       Это было так странно, но все старые модели имели свой запах. Ричарду всё нравилось в Гэвине.       И он очень вежливо пересчитает зубы своим кулаком тому, кто посмеет заикнуться о том, что Гэвин не прекрасен.       Он выплывает из своих воспоминаний. Теперь они, супруги Риды, встречают Новый год. И что, что в полицейском департаменте — романтика не в этом. — Гэвин. — М-м?       Сонно отвечает тот.       Господи Боже, как он это делает? Такой красивый. — Гэвин. — Чего тебе, жестянка?       Тот отрывается от бумаг, над которыми работал.       Да, Коннор — пластмасска, он — жестянка. Ричард привык. Это было даже немного мило.       Ладно. Это было очень мило. — Хочу обниматься.       Ричард любил обниматься. Любой тактильный контакт — всеми конечностями за, если с Гэвином.       И Гэвину, очевидно, тоже всё это нравилось. Даже если он активно делал вид, что это не так.       Ведь именно Гэвин исправно поднимает температуру корпуса, когда они обнимаются, потому что Ричард проболтался сказал, что его корпус очень чувствительный к температуре (Что было правдой!).       Вот и сейчас, когда Гэвин, ворча, пересаживается к нему на колени, он чувствует, что тот поднял температуру корпуса. Милашка. Очаровательный.       Мой. — Эй-эй, коннект выруби!       Он прижимается губами к шее, отчего скин сползает, открывает нежное, беззащитное нутро.       Мой. Необходимый. Любимый. Красивый. Нужный. Прекрасный. Восхитительный. Очаровательный. Мой. — Р-Ричард!       Он ловит в ответ код, чем-то похожий на человеческую похоть. Гэвин всегда такой: эмоции даже не становятся словами — голые строчки кода. Даже не мысли — чистые чувства.       Ему нравятся все, но один из его любимых: радость, счастье, удовольствие, удовлетворение. Любовь. Ему нравится всё в Гэвине. Весь Гэвин.       Гэвин уже даже не пытается подключить голосовой модуль. — Боже мой, мои глаза!       С недовольством, Ричард отрывается от своего занятия и смотрит на летейнанта Андерсона. — Идите домой, лейтенант. Кажется, Коннор что-то говорил о том, что приготовит ужин.       Это, разумеется, наглая ложь, но лейтенант верит и быстро уходит.       Гэвин тяжело дышит и очаровательно краснеет диодом. Закрывает лицо руками. — Бля, как же стыдно.       Ричард кладёт голову ему на плечо, прижимается щекой к щеке. И снова подрубает коннект. Солнце — одно, а шагает по всем городам. Солнце — мое. Я его никому не отдам. Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. — Никому. — Никогда. Пусть погибают в бессменной ночи города!       Гэвин беспомощно смеётся. — Не смей цитировать классиков в такой ситуации.       Но Ричард улавливает знакомый код любви, ласки и смеха.       Прекрасный.       За окном падал пушистый белый снег.