Предавая забвению

      Стоило лишь поднять голову, как тут же в неё могла, с большой скоростью и глухим звуком, врезаться пуля. Немецкие снайпера заняли удобные позиции в кирпичных высотках за парком, напротив наших позиций. Эти коварные нацисткие змеи не позволяли нашей великой красной армии продвигаться дальше вглубь города. Наша инженерная бригада, вместе с остальной пехотой нашли приют в полуразрушенном трёхэтажном доме. Судя по всему, жильцов эвакуировали в спешке; множество вещей было брошено их владельцами. Из любопытства я осторожно поднялся на второй этаж, деревянный пол, украшенный выцветшим длинным ковром был усыпан штукатуркой и щепками. По обоим стенам, друг за дружкой, располагались несколько деревянных лакированных дверей, в верхних частях которых виднелись жестяные таблички с номерами квартир. В конце коридора зияла огромная дыра от разорвавшегося снаряда, открывая вид на стену соседнего дома, на котором было написано красной, будто кровь, краской: «Deutschland über alles!», и над этой надписью был нарисован «истинный ариец», гордо смотрящий в небо, как бы предвкушая то самое великое будущее, которое ожидает его нацию. Так тошно стало мне от этих мыслей, вспоминая какой ужас творила нацисткая гадина на нашей земле.       С отвращением сплюнув на пол, я открыл ближайшую дверь квартиры, выходившую на противоположную от парка улицу. В прихожей, рядом с дверью, была раскидана обувь, среди которой мне на глаза попалась детская сандаля. «Видимо, здесь счастливо жила семья» — произнёс я про себя и тяжело вздохнул. Теперь здесь обитает лишь ветер, свободно заходящий и выходящий через разбитые окна, покачивая занавески. Чуть дальше, посреди огромной комнаты стоял большой стол, за которым, вероятно, семья разделяла пищу и досуг. Теперь на этом столе лишь опрокинутая стеклянная ваза, в которой оставалось немного воды, и медленно умирающие цветы. У стены стоял шкафчик, с прозрачными дверцами, в котором хранился сервиз и стояло несколько семейных фотографий, на одной из них высокий мужчина приобнимает женщину, держащую в руках ребенка, завёрнутого в пелёнки. На другой фотографии изображена та же семья, счастливо улыбающаяся, держа мальчишку трёх лет за обе ручки на фоне парка. Красивый был парк… Больше в этой комнате ничего особо не цепляло моё внимание. У одной стены был комод, на котором стояло радио с маркировкой «Volksempfänger», пара книжек рядом, которые мне не хотелось особо рассматривать из-за риска наткнуться на пропагандическую литературу.       Следом я вошёл в ближайшую, из двух находившихся в этой квартире, дверь и оказался в маленькой спальной комнате. В ней был большой тяжёлый дубовый шкаф, вокруг которого была раскидана различная одежда, лишний раз напоминая о спешке жильцов, покидавших своё семейное гнёздышко, перед надвигающейся опасностью. В этой комнатушке стояла пара заправленных кроватей — одна деревянная двухместная кровать и другая — одноместная, металлическая. Над родительской ложей, на стене, висели механические часы с кукушкой, в которых кончился завод, остановив стрелки на четырнадцати минутах пятого часа. Эта не хватающая последняя минута до пятнадцати вновь пробудила во мне чувство тоски: Тоски по дому, по мирным временам, по вкусным булочками и красивым трамвайчикам, стучащих по рельсам, в конце концов, по семье. Я помотал головой, отбрасывая эту печаль и скорым шагом направился во вторую комнату в этой квартире.       За ней оказалась маленькая кухонька, на плите стояла кастрюля, стоило мне поднять крышку, как тут же мне в нос ударил запах вкусно приготовленной еды со специями, жаль остывшей. Внутри оказалось овощное рагу, брошенное на произвол судьбы, как и всё остальное. Мой живот заурчал и принялся рыскать по полкам и шкафчикам, в поисках съестного. В первом же шкафчике мне удалось обнаружить консервированный томатный суп, пару жестяных баночек с килькой и буханку уже чёрствого пшеничного хлеба. Всё это я свалил в свою сухарницу и продолжил осматривать остальные полки. Они все оказались пустыми, кроме последнего, самого дальнего шкафчика. В нём оказалась открытая бумажная пачка печенья с кусочками шоколада. Дорогое удовольствие, даже в мирное время, видимо, предназначалось для мальчишки, чтобы награждать того за его достижения и хвалить за послушание. Я сложил эту пачку к остальным находкам, предварительно съев пару печений.       В последний раз я взглянул на фотографии счастливой семьи, некогда жившей в этой квартире, и оставил помещение, полное призраками ушедшей мирной жизни. Оказавшись в коридоре, мой взгляд вновь приковал к себе «идеальный человек». Теперь в его взгляде я видел не только гордость, но и глубокую печаль, тысячелетнее горе, которое пришлось пережить не только его нации, но и всему Человечеству за долгое время его существования.       Толкнув следующую дверь, я почувствовал сопротивление, приложив ещё немного усилий, дверь приоткрылась и раздался тяжёлый глухой звук, словно мешок, полный картошки, упал на землю. Но этот мешок оказался с мясом… Подле двери, на правом боку, лежал полноватый, одетый во фрак, мужчина с шикарными баками и залысиной на голове. Заглянув в его стеклянные глаза, полные страха: страха перед неминуемым, страха перед смертью. Этот взгляд впервые я встретил под Москвой в сорок первом. Тогда я был мобилизован для обороны сердца страны. До того момента моя профессия особо не отличалась от нынешней, но вместо завода и крохотной, но по своему уютной, коморки моим рабочим местом, теперь, был окоп.       Из смутных воспоминаний я вновь вернулся в мрачную действительность. Мой взгляд был устремлён в глубокую тьму пасти мертвеца, застывшей в беззвучном крике. На теле не было видно крови, синяков. Смерть для него подкралась незаметно. Возможно сердце прихватило, или другая болячка вылезла наружу, чтоб утянуть за собой и носителя. Я отшатнулся. Сил моих больше не было так пристально разглядывать пустой сосуд, чье искра потухла так неожиданно.       Квартира этого герра была не такой просторной, как предыдущая. По полу были перемешаны листы бумаги вперемешку с разбитым стеклом. Моя рука невольно потянулась к одному, из многих десятков, листу. На нём оказался рукописный заголовок: «Eltern und Kind», а снизу имя с фамилией автора — «Friedrich Krause». По всей видимости уже мёртвый Фридрих при жизни был детским психологом. Жаль, что он не успел опубликовать свой труд, и теперь эти строки сгинут вместе с их создателем. Из этой квартиры жилец не выехал, потому я положил лист обратно и вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.       С этой стороны коридора осталась последняя дверь, дальше лишь обрыв. Отворив её, первым делом мой взгляд привлёк изорванный флаг былой Германии, когда этой страной правили кайзеры. Изорван он был хаотично, но этот хаос слился в одно целое, нечто притягивающее. Здесь виднелись и дыры от пуль, осколков, порезы от сабель, а один из углов был подпалён.       Под этим флагом стояла тумба, а на ней несколько фотографий. На одной из них, самой большой, стояли в два ряда солдаты павшей империи. Все лица, кроме одного, были улыбчивыми. Единственным, кто не улыбался, был офицер. Он сидел на складном стуле, перед своими подчиненными, оперевшись на саблю, вдетую в ножны. Его взгляд был холоден, он уже испытал на себе то, через что предстоит пройти этой зелени, прощаясь со своей человечностью. На другой фотографии стоял статный юноша, который только-только записался добровольцем в армию, его форма была выглаженной и чистой. В его взгляде была гордость, что и у нациста, намалёванного на стене соседнего дома. На третьей, последней, фотографии на стуле сидел скукоженный старичок в пикельхельме. Ныне его взгляд смотрел так холодно, будто бы человек был уже мёртв. Он и на самом деле был мёртв. Мёртв внутри. Над бровью и на челюсти виднелись шрамы, которые затерялись среди множества морщин. Казалось, что флаг, висевший над тумбой показывал не только внешность своего хранителя, но и все те его внутренние раны, которые не закроются никогда. Тяжёлой, от усталости и мрачных мыслей, рукой я открыл дверцы тумбы, скрип от заржевевших петлиц этом раздался по квартире, мгновенно затихнув, уступая место гулу прохладного осеннего ветра. Внутри оказались, выставленные в ряд, виниловые пластинки с классической музыкой, с немецкими военными маршами, и со звуками войны. Надеюсь, что в будущем, когда мы все вернёмся по домам, они мне не понадобятся.       Неожиданно мне на плечо упала большая тяжелая рука. Эту руку я узнал сразу. Это был Ярослав — товарищ по инженерному делу. Я совершенно не услышал его тяжёлых шагов, витая в своих мыслях. — Щось это ты, Алексей Дмитрич, бродишь тута, на зов не окликаешься? Комбриг там приказы раздаёт, ан нет тебя на месте. Кличу, кличу, а в ответ тишина, думал, боже мой, шось кончили тебя, снайпера-то немецкие! А ты цел, жив, и слава тебе Господи. Я медленно повернулся и так поманило меня заглянуть в его большие, взволнованные глаза, сопротивляться сил не оказалось. — Тебе эт, Алексей Дмитрич, чтот не здоровится, бледный ты якой. Мож это… к комбригу, а там и в больничку полевую? — Не нужно, Ярик, не нужно — отвёл я взгляд — Просто напугал ты меня, подумал что мертвецы за меня цепляются. — Окстись! — прикрикнул Ярослав — Ты это так не шути, а тось я за себя не ручаюсь, злиться буду! Идёмте уже к комбригу, пока нам по шапке не дали. Мне оставалось лишь молча кивнуть. И, прикрыв дверцу тумбочки, я поправил свою сухарницу и неуклюжо отправился вслед за своим товарищем.