90 дней без тебя

Бессонница. Кажется, бывает из-за гормонов, из-за тревоги, из-за стресса. А у меня — из-за тебя. И это всё вместе: и стресс, и тревога, и чёртовы гормоны. Как уснуть, если из головы не выходит то, как ты смотришь на меня на переменах? Ты ведь не должен смотреть на меня, должен смотреть на кого-нибудь другого. На Джиён, например — ведь в классе все влюблены в неё. Отличница, комсомолка и всё такое. А ты смотришь на меня. Не могу избавиться от улыбки, когда думаю об этом. Почему? Хочется узнать, но страшно, что это какой-нибудь розыгрыш, ведь ты самый загадочный и желанный мальчик в параллели. Но… Я говорил уже, да? Ты. Смотришь. На. Меня. Заметилось как-то случайно. Я отвечаю у доски и всегда встречаюсь с тобой взглядом. Таким внимательным, увлечённым — что бы я ни рассказывал. Сначала я думал, это из-за оттенка твоих глаз — серый как будто делает тени более живыми. Но другие, я готов поклясться, ни за что не уловят этого. Не потому, что ты им не интересен или они слепые идиоты, но потому, что они не интересны тебе. На философию потянуло, но это ты виноват — ты вызываешь такие мысли. И не только такие. Много разных. Стыдных, лёгких, грустных. «Всё это глупость», — говорю я себе. Ты ведь умный, красивый и вообще весь такой расчудесный — на кой чёрт тебе кто-то сдался? Никто тебе не подходит. Уж точно не я, парень, какой-то там хорошист Чон Чонгук. Но сердцу-то плевать. Оно выстукивает что-то безумное, когда я снова и снова замечаю твой взгляд и то, как ты отводишь глаза, поняв, что тебя поймали. Например, вчера. Раздевалка успела опустеть, потому что я вечно опаздываю, а ты (конечно случайно) просто часто оказываешься поблизости. Я скинул обувь, хоть и думал не брать сменку вообще (весна же, на улице чисто), пихнул в пакет, повесил на вешалку, сверху — свою лёгкую куртку. И тут зашёл ты, увидел меня и так резко и быстро наклонился, чтобы якобы завязать шнурки, что я испугался, что ты упал. Но нет — просто смутился и попытался скрыться. А мне хотелось постоять ещё немного, дождаться, пока ты поднимешься, и проверить, будешь ли ты смотреть на меня опять. Но смелости не хватает. А вдруг не будешь? А если будешь — что это значит? Может, девушки у тебя нет, потому что тебе нужен парень, а может… Сможешь ли ты сказать, что твоё сердце выпрыгивает из груди, когда я прохожу от тебя в пятнадцати сантиметрах? Я смогу. Боже, я дурею, когда ты просто отделяешься от толпы и оказываешься рядом. В столовой подходишь, но садишься позади; не вместе же нам сидеть. Или когда я сижу за своей второй партой, а ты проходишь мимо и садишься за последнюю. Всегда один. Тебя уважают, но дружить боятся. И я боюсь. Потому что не дружить хочу, понимаешь? А если понимаешь, почему молчишь? Тоже трусишь? Надо найти в себе смелость и хотя бы попробовать позвать тебя… Да хоть куда. На край света, скажем. Взять твою руку и сбежать от мира. Кажется, что он нас не поймёт. Правда, я не уверен, что ты меня понимаешь. Как бы узнать. Всё изменилось сегодня: ты со мной заговорил. Конечно, мы и до этого болтали. Ну, как болтали — ты не из разговорчивых. Обсуждали какую-то чепуху для лабораторки по физике. Ты сидел сзади, я перед тобой, обернулся, спросил, ты ответил. Но сегодня ты заговорил первым. И не о чепухе. То есть, со стороны всё это — несусветная глупость, но, если задуматься — совсем нет. — С последних уроков, говорят, отпустят. — Ага, — я кивнул, хотя, наверное, показалось, что у меня припадок. Надо не вести себя как идиот. Но это будет сложно — я ведь идиот. По крайней мере, когда ты рядом. — Поведут в кинотеатр смотреть патриотическое кино. — Хочешь пойти вместе? — вдруг спросил ты, и я невольно улыбнулся. Чувствовал себя, словно девчонка, заслужившая (чем же) свидание со своим крашем. И точно краснел. Ты помрачнел. Наверное, подумал, что сейчас я начну над тобой глумиться за это предложение. Что-нибудь про ориентацию стану говорить, а ты как-нибудь сдержанно отшутишься в ответ. Ты это умеешь — послать любого задиру. Но я ведь не задира. Тише и спокойнее меня во всей школе не найти. Но в то мгновение буря внутри меня разносила сдержанность в щепки. Хочешь. Пойти. Вместе. Я думал, задохнусь. От твоего взгляда прямо мне в глаза, от ровного тона (в отличие от моего, всё такого же припадочного), от твоего дыхания — немного рваного, взволнованного, от самого предложения, от этого «хочешь». Конечно хочу! Зачем ты спрашиваешь? Я за тобой куда угодно. И плевать, что мы будем делать — смотреть патриотические фильмы или есть пиццу. Как в романтических комедиях, которые я всегда так боялся смотреть — боялся, что у меня никогда не будет того, что есть у них, такие фильмы ведь снимают совсем не для геев. — Было бы здорово. Я опустил глаза, но ощутил, что ты улыбаешься. Поднял. И правда. Я первый раз увидел твою улыбку. Или не первый, мы же с первого класса вместе учимся, просто раньше не обращал внимания. — Тогда… — Встретимся на первом этаже. Заговорили одновременно. Ты улыбнулся шире, я тоже, а у самого бабочки в животе. Я забыл, что не люблю свою улыбку и стараюсь не светить зубами. С тобой всё забывается. Страхи, логика — всё. Если бы нужно было выбрать одно слово для этого дня, это была бы «эйфория». Вот мы уже идём, ты что-то говоришь, мы забавно сталкиваемся, потому что идём неровно, похоже, оба волнуемся, а как мы переобулись, как встретились — не помню. Да и зачем это помнить. Но зачем-то запомнилась Джиён, как она зыркала на тебя. Только её нам не хватало. Это ведь почти классика, когда самая популярная девочка западает на самого мажористого. И как-то так вышло, что это ты. Почему-то. Но, если тебе интересно моё мнение, в тебя должны быть влюблены все без исключения. Ты ведь действительно замечательный. Я и не знал, пока мы просто не пошли на это бестолковое классовое мероприятие. Пока мы сидели, я думал только о том, как ты близко. Сюжет запомнился лишь в общих чертах (было что-то про дом, который разрушился во время войны, про какие-то семьи), потому что я не мог отвлечься от тебя. Интересно, о чём думал ты? Иногда ты с улыбкой поворачивал ко мне голову, но ничего не говорил. Наверное, потому что на нас стали бы шипеть учителя. Или потому, что так ты обычно себя и ведёшь — молчишь, надеясь, что тебя поймут. Я пойму, непременно пойму. Пока, правда, сложно. Я даже немного рад, что ты не стал меня провожать, когда всё кончилось. День и так был слишком насыщенным. Впрочем, может, ты и не собирался, а так мялся, когда нам надо было расходиться в разные стороны, потому что хотел сказать, что у меня рубашка грязная, цвет тебе не нравится или укроп застрял между зубами. Я серьёзно думал об этом всю дорогу до дома, во время ужина, когда чистил зубы. А потом пришло сообщение. От тебя. Интересно, где ты взял мой номер? «Это был классный день». Я едва не бросился занудствовать, что всего лишь вечер, но в сути ты прав: классный. Волшебный день. Главное, чтобы завтра ты об этом не забыл. Или не притворился, что всё было ошибкой и на самом деле ты не такой. Хочется верить (и я верю — иначе как жить без веры? Свихнуться можно), что ты решил для себя, что можешь сделать этот шаг, чтобы потом никого за него не наказать, осознал, что нам пора поторопиться. Однажды я бы обязательно подошёл к тебе, ведь скоро выпускной. Разве что времени мне понадобилось бы больше. Неделя или две. А может, и весь оставшийся месяц. Но я бы обязательно подошёл. Хотя бы рискнул. Спасибо, что не стал надеяться на меня. Я обязательно скажу тебе это завтра. Если смогу уснуть. Бессонница, говорят, из-за стресса и ещё чего-то там. Но причины моей теперь точно нет смысла пояснять. Ты не забыл. — У тебя тут не занято? Я сидел, уткнувшись в телефон, с трепетом ждал твоего прихода, готовился поздороваться (да уж, мне нужно было готовиться) и, услышав твой вопрос, поднял взгляд и непонимающе заморгал. Почти обернулся — может, ты не мне? — а потом замотал головой. Так, словно хулиган угрожает мне расправой, если я не пообещаю ему отдавать свои обеды до конца жизни. Но ты не испугался моей бледности, а улыбнулся и принялся раскладываться за соседним местом. Хорошо, что со мной редко кто-то сидит, обычно только на каких-нибудь парных заданиях, иначе… Знаешь, я бы всех прогнал, прослыл бы грубияном и придурком, но ты сидел бы со мной. И хорошо, что у меня нет друзей дебилов, чтобы отпускать шутки по поводу нас (по поводу нас, боже). Не знаю, что именно так взбудоражило. Мы не сможем разговаривать; так, может, получится переброситься парой фраз на полях черновика. Чтобы я потом (точно знаю) перечитывал их, а может, как влюблённая девчонка (ну всё уже, хватит называть себя девчонкой, все хотят любви — в чём я не прав?), касался букв пальцами. Но дело снова в сути: ты хочешь быть со мной. Может, только на этом уроке, а может, и потом. До конца расписания. Или до конца школы. Или… ещё дольше. До конца жизни, скажем, м? Я не против. Учиться с тобой оказалось неописуемо сложно. Мы сидели вместе на географии, на алгебре, на английском — на всех уроках ты, приходя в новый класс, уверенно направлялся за мою парту, даже если я где-нибудь задерживался (специально сделал вид, что умру, если не выпью чай). И сосредоточиться на том, что говорят учителя, было так тяжело. Весна в голове, твоя близость, запах порошка от твоей голубой рубашки. Сумасшествие. Но теперь на тебя хотя бы можно иногда смотреть. Мол окно, а там какие-нибудь чудеса творятся. Хотя ты ведь не дурак и понимаешь, что плевал я на окно — я хочу видеть тебя. Ведь ты тоже хочешь — поэтому тебя так волнует стена, напротив окон. На ней, конечно, тоже есть что-нибудь занимательное, но ещё в той стороне я. Приятнее думать, что дело в этом. Я очень боялся конца дня. Надо будет что-то сказать, как-то выразить, что мне сладостно и мучительно рядом с тобой. «Когда ты близко, внутри у меня играет музыка». Поймёшь ли ты? Я мог бы сказать, что ты мне нравишься, но вдруг ты ничего такого не имел в виду? На переменах и вчера мы обсуждали нейтральные, вполне дружеские темы, а то, что я в тебя влюбился — это всё испортит, если ты в меня нет. — Погуляем или ты домой? Вдруг спросил ты, когда мы вышли из здания школы. А я так и не смог. Слишком боялся, что ты откажешь. Вдруг всё это не по-настоящему? Почему я тебе нравлюсь? Почему именно я? — Предложишь понести мою сумку? — пошутил я. Дурак. Хотел спровоцировать, немного позлить, посмотреть, как ты относишься к попыткам поддеть и вообще что думаешь о шутках. Особенно таких, двузначных. Ты стушевался, но глаз не отвёл. Какие же они красивые у тебя — я наконец могу разглядеть, а не смотреть украдкой. — Могу понести, — пожал плечами ты, протянув руку. — Вот ещё… — буркнул я. — Могу понести твою. А что? Правда ведь могу. Мне, пожалуй, даже приятно будет. Классе в седьмом я пару раз таскал рюкзак Хвасе — потому что так принято. Но там всё было по-другому. С тобой мне действительно хочется — иначе я бы и не придумал эту шутку. — Да как-нибудь справлюсь, — ответил ты. — Дело ведь не в трудностях, — сказал я, утыкаясь в землю. Мы остановились. — А в символах. Это что-то значит — поэтому парни таскают девчонкам рюкзаки. Типа… — поперхнулся, в горле пересохло. Правда собираюсь это сказать? Сделал глубокий вдох и всё-таки поднял глаза. — Признание своего рода. «Ты мне симпатична, хочу о тебе позаботиться». — Мм… — без тени улыбки промычал ты. — Тогда держи, — и отдал мне свою сумку. Позволил этому признанию случиться, показал, что ты не против. Я чуть не бросился обниматься. Не знаю почему. Просто захотелось. Так же на следующий день. Снова нейтральные темы, мы сидим вместе, идём домой, я несу твою сумку. А потом наступили тихие выходные. Я так ждал, что ты напишешь — всю субботу и воскресенье просидел с телефоном в руках. Проверял, нет ли сообщений, но их не было. И тогда написал сам. Ты не должен меня тащить. Мне это тоже нужно, ты нужен. «Как провёл выходные?» «Скучно». «Со мной было бы веселее?» Зачем я написал именно это? Снова захотелось немного тебя подразнить. И всё-таки вынудить сказать, что я тебе симпатичен тоже. «Может. Но ты написал только в воскресенье вечером». «А ты не написал вообще». Ну да, давай ещё обидимся друг на друга. «Ждал, пока это сделаешь ты». «И как, доволен?» «Да. Но надеялся, что ты напишешь раньше, чтобы мы могли погулять». Голова закружилась, бабочки в животе перепорхнули в поясницу. Чёртовы гормоны, но суть, снова суть — она не в них, а в том, что ты думаешь обо мне, надеешься, что я напишу, хочешь провести со мной время. «Постараюсь больше не тупить. Но ты подсказывай, если не получится». «Договорились». Стоит ли говорить, что я опять мучился от бессонницы? Дни полетели, и то, что ты рядом, перестало быть в новинку, стало более привычным, но не менее ценным. Мы притирались друг к другу, как будто нашему общению суждено просуществовать ещё долго, но для этого надо поработать. Однажды я тебя обидел. Ты меня — никогда. Это я со своими попытками тебя спровоцировать иногда перегибал. Обычно ты терпел, но в тот раз разозлился. Наш класс попросили помочь с украшением зала к концерту мелких. У них тоже что-то вроде выпуска. Ты вызвался, я, конечно, тоже. Кто-то сказал: — Мы с Тамарой ходим парой. Все загоготали, ты проигнорировал, а меня зацепило. — Не жалеешь, что я напросился с тобой? — спросил я, пока мы шли по коридору в актовый зал. Ты мотнул головой. — Нет, с чего бы? — Эти шутки… Это ведь только начало. — И что? Ты как будто не понимал. Бесстрашие — это хорошо, но не всем доступно. — И мне неприятно это слышать. Ты резко остановился и сложил руки на груди. — А ты чего-то другого ждал? Рано или поздно кто-нибудь заметил бы. Заметили сейчас. И это ещё безобидно. Как будто ты хотел добавить «я слышал и похуже». Но мы не обсуждаем такие вещи. Мы всё ещё говорим о чепухе. И боимся называть то, что происходит, отношениями. Это ярлык, это серьёзно. А ещё нельзя — однополые же. Меня мои предки, наверное, прикончат. — Хотел, чтобы этой херни не было, — я тоже сложил руки. — Херни, ага, — ты кивнул, поджал губы и пошёл дальше. А я остался. Почему? Никакой логики. Не понравился твой тон, не понравился весь этот разговор. Я вернулся в класс, соврал, что плохо себя чувствую и отпросился домой. Побоялся встретиться с тобой, когда ты закончишь. И только потом, перед сном, кажется, догадался, что именно тебя задело. Эта самая «херня». Как будто между нами херня, но я ведь совсем не это имел в виду. И ты знаешь, просто тоже недопонял, погорячился, упустил главное. Когда на следующий день ты прошёл мимо к своей проклятой последней парте, я запаниковал. Всё, принцесса, доигралась со своими обидами. Надо было тебе написать, надо было извиниться. Пофиг за что — просто сказать, что я раскаиваюсь. А я опять повёл себя как идиот. Но мне хватило одной мысли, что ты будешь не рядом, чтобы действовать. — Прости, — я подсел к тебе, пока ты что-то рисовал в тетради. Делал вид, что чертовски занят, но хотя бы не прогонял. — Я просто… Ты ведь понимаешь? — Понимаю, — ответил и посмотрел на меня. — Просто не надо трусить, Чонгуки. Каждый делает выбор. Ты либо его принимаешь — со всеми проблемами, которые вылезают потом, — либо меняешь. Я выбрал и принял, но не готов делать это и за тебя. «Чонгуки». Сердце сжалось от этого обращения. Хочу слышать его всегда, именно в таком виде, твоим голосом, с этой интонацией. Я тоже сделал выбор, но не всё сразу. — А у тебя тут здорово, — я откинулся на спинку стула, надеясь, что ты не станешь настаивать на обещаниях. — Можно останусь с тобой? Ты ласково улыбнулся. Сердце снова сделало кульбит. Я говорил, что люблю твою улыбку? Обязательно скажу, когда мы останемся наедине. — Будь со мной, — прозвенело в воздухе, заставляя душу трепетать. Я почти взял твою руку, чтобы поцеловать, вернуть тебе хоть немного той нежности, которую даёшь мне ты. Но ты продолжил, не дав сентиментальности затянуться. — Только давай всё-таки сядем поближе. Я привык ко второй парте. В тот день мы впервые гуляли до ночи. Ох и наслушался я из-за тебя потом. Родители были в ярости, что я вернулся так поздно. А я был в ярости от того, что не могу сказать им, что гулял не совсем с другом. Я люблю тебя, ты не просто друг, ты больше, в миллион раз больше, Тэхён. Но я даже тебе не говорю об этом. Хотя стоит, ведь скоро лето, ты уедешь в какой-то чёртов санаторий на все каникулы. И кто знает, что будет потом. Продолжим ли мы общаться или это станет просто маленьким романчиком, первой любовью, о которой я потом буду (или нет?) рассказывать своим детям? Вдруг, когда ты вернёшься, я буду тебе не нужен, ты поймёшь за эти страшные 90 дней, как всё это по-дурацки — влюбиться в одноклассника, в старую жизнь, когда на горизонте поступление и новые знакомства и другие, более подходящие для симпатии парни. Или девчонки. Лучше девчонки, Тэхён, лучше они, ведь я… Разве может у нас что-то выйти? Но я продолжаю думать, что да, может. И непременно выйдет. Чем ближе был твой отъезд, тем хуже всё становилось. Вряд ли кто-то нервничал из-за поступления или выпуска. У нас хорошие баллы предварительных экзаменов, мы наверняка поступим, а школа — что нам до неё? Из неё не страшно уходить. Дело в нас. Ты тоже не уверен, что, вернувшись, встретишь всё того же «Чонгуки», который смотрит на тебя влюблённо и соглашается на всё, что ты предлагаешь. Правда, когда ты позвал меня к себе, я отказался. Струсил. Вряд ли мы стали бы заниматься чем-то… чем-то серьёзным; ну, знаешь, гормоны, все дела. Нет. Это лишнее. Может, поцеловались бы наконец? Я так хочу тебя поцеловать, но не могу найти подходящего момента. И не уверен, что стоит. Опять боюсь всё испортить. Самыми мучительными были наши объятия, когда ты уезжал. Твои родители сидели в поезде, дав нам спокойно попрощаться (должно быть, ты рассказывал обо мне? Хотел бы и я тоже), но мы просто стояли, и не знали, что делать. Сказать хотелось так много, но ком в горле мешал. Я с трудом сдерживал слёзы, хоть и не до конца осознавал — что такое 90 дней без тебя. — Я буду писать. И звонить, — пообещал ты. Я понуро кивнул. Здорово, конечно, но мало и не то. — Я буду скучать, — пообещал я. Ты не ответил «я тоже». Это и так очевидно. — Ну, я пойду… — вздохнул ты, и я всё-таки подался вперёд и обнял тебя. Хотел поцеловать — когда, если не сейчас? — но не стал смущать твою маму, которая поглядывала на нас из окна. Я мог бы стоять так вечно. Ощущать твоё тепло, то, как крепко ты держишь меня, думать о том, как мне не хочется, чтобы этот момент заканчивался. Мне никогда и ни с кем не было и — поверь — не будет так уютно. И дело не в том, что я буду любить тебя всю жизнь (а может и так), а в том, что ты — первый. И это в каком-то смысле означает «единственный». Я счастлив, что это ты. Ты вдруг отпустил и, не глядя на меня, зашёл в поезд. Я тоже не стал ждать, пока он отправится — ушёл немедленно. Выйдя с вокзала, перешёл на бег. В груди ныло, хотелось отвлечь тело на что-то другое. Вышло. Ненадолго, правда: ноги принесли меня в то место, где пару недель назад у нас был полевой урок биологии. Ты набрал букет и подарил мне. Маленький, скромный. Я долго смотрел тебе в глаза, опять пытался придумать, как передать свои мысли, но даже сформулировать их не смог, поэтому просто сказал «спасибо». Ты ведь и так всё понимаешь, правда? Ни одна весна не будет для меня такой, как эта. Твои руки, глаза, весь ты — что бы ни случилось с нами потом, я запомню это время навсегда. Сохраню гербарием, который получился из твоего букета. До вечера я гулял. Кинотеатр, парк у твоего дома, школа, мой двор. Всего 90 дней. Я справлюсь. Мы справимся. День первый. Хоть дневник пиши. Но он будет бестолковый. Что написать? Я скучаю, я скучаю, я скучаю. Исписать всю страницу, а потом ещё, ещё — всю тетрадь до конца. Но меньше я скучать от этого не стану. Мне просто тебя не хватает. Ты позвонил вечером. — Только освободился, — оправдался, и я живо представил тебя в декорациях цветастой санаторной комнаты. Стало немного смешно, но улыбнуться не получилось. Стало ещё более тоскливо. «Может, и не стоит нам общаться?» — почти предложил я. Едва не вырвалось — слишком сильно болело в груди, слишком неприятно было ощутить, как это чувство усилилось с твоим звонком. — Я рад, что ты позвонил, — сказал я вместо этого, и ты принялся рассказывать о том, как устроился — чтобы разбавить тяжесть на сердце. И у себя, и у меня. День десятый. Я скучаю. Всё ещё. С каждым днём становится не легче, а хуже. Тоска накапливается, а не рассеивается. Сердце ноет, когда мы созваниваемся. Я хочу иметь возможность не только слышать твой голос, но и видеть твоё лицо, тебя всего, прикасаться и… Мы ведь даже не успели поцеловаться. Надо было сделать это на вокзале и плевать, кто что подумает. Ты ведь тоже этого хотел, но на этот шаг меня не хватило. Радует лишь одно: ты всё так же кажешься счастливым, когда мы разговариваем. И всё так же поддерживаешь двузначность, которую я, дразня, вставляю в разговоры. Дни тянутся невыносимо. «Я в порядке», — говорю я тебе, повторяю, чтобы убедить себя, что скучаю по тебе не так смертельно, что от твоих звонков перед глазами не идут цветные пятна, руки в волнении не дрожат. Может, только чуть-чуть. Я в порядке. В порядке! Даже не знаю, чего хочу больше. Невинности, неуверенности, с которой мы начали, весеннего ветра в волосах, твоей улыбки, предназначенной только мне, только для меня, или чего-то более интимного? Хотя как посмотреть на это слово. Всё, что я назвал — интимнее любой физической близости. Такое тёплое, близкое, родное. Боже, как же я скучаю. Месяц. Я прочитал всё, что было нужно для поступления. Конечно, всегда найдётся, что-нибудь ещё, но я и так наверняка пройду. Среднего бала хватает, я напишу сочинение и всё. Пытаюсь отвлечься такими вещами. Мама говорит, что сейчас главное не потерять голову. «Ты должен поступить». А что делать, если я уже? Уже потерял и не могу перестать думать о тебе? Почему это произошло так скоро? Когда я успел так влюбиться? И что буду делать, когда мы поступим в разные университеты? Встречаться раз в неделю — на выходных? Если времени хватит, а его, знаешь, никогда не хватает. Ладно, пессимист во мне разбушевался. К чёрту его. Может, я поступлю куда-нибудь поближе к тебе. Не пропаду. Пятница, суббота, вторник, пятница. Так проходят мои дни — не запоминаются. Даже разговоры с тобой стали одинаковыми. Мы как будто специально отдаляемся друг от друга, чтобы не было так больно. Но за всеми этими одинаковыми диалогами всегда одно, единое желание: прикоснуться. Я очень по тебе тоскую. Но всё в порядке. «У меня от тебя мурашки», — написал ты однажды. В самом начале. Это была записка. Красивым почерком — твоим обычным, — на маленькой бумажке под пергамент. Ты точно хотел, чтобы я сохранил её. И я сохранил. Прячу в нижнем ящике стола и перечитываю каждый день с тех пор, как ты уехал. Она — настоящая, а не то, за чем мы пытаемся закрыться, когда ты звонишь. К счастью, почти не пишешь. Только «сегодня ведь день процедуры». Тут нечего перечитывать, и так мне легче. Два месяца. Я в порядке. Ничего особенного. Ещё немного потерпеть. Скоро ты вернёшься, и я буду счастлив. Я уже почти — по крайней мере, когда ты можешь со мной поговорить. Но ты можешь всё реже. Это всё расстояние, да? Ты тоже в него не веришь? И хорошо. Я настраиваю себя на мысль, что это хорошо. И я всё ещё в порядке. Два с половиной. Ты почти перестал звонить. Последний раз был вчера, а до этого — неделю назад. Я не знаю, что говорить. Наверное, я зря ещё во что-то верю. Или нет. Главное, что я в порядке. Три? Наверное, меньше. 29 августа. Ты возвращаешься завтра. — Ты не будешь против, если я тебя встречу? — спросил я. Никогда я так не боялся твоего ответа. — Я буду против, если ты меня не встретишь, — с улыбкой ответил ты. И бессонница наконец перестала быть тягостной, как все дни до этого. Как мы встретимся? Я крепко-крепко обниму тебя, а потом непременно тресну за то, что ты не звонил. Ты упрекнёшь меня в том, что я не звонил тоже, я согласно кивну… Нет, знаешь, это неправильно. Не так я хочу отпраздновать 90 дней без тебя. Я просто обниму тебя, а разговоры и претензии — к чёрту. Никому они не нужны. 30 августа. До прибытия поезда я бродил по нашему району. Как зверь в клетке, метался из стороны в сторону, ждал, когда ты приедешь и освободишь меня. Ну же, время, зачем ты так тянешься? Или лучше оттянуть нашу встречу ещё немного? Я отвык от тебя, кажется, даже плохо помню твоё лицо. Или всё это чушь. Как мы встретимся? Могу я поцеловать тебя? Или я опоздал? Час до встречи. Надо было поспать хоть немного, чтобы не выглядеть таким зомби. Вдруг ты увидишь меня, испугаешься, сбежишь? Нет, ты не такой. Ты хотел, чтобы я тебя встретил. Полчаса. А вдруг ты разлюбил меня? Правда, ты не говорил, что любишь… И я не говорил. Надо сказать, если ты ещё хоть немного, хоть немного… Если я хоть немного тебе нужен. Пять минут. Сердце колотится, не утихая ни на секунду, руки трясутся. Что же это… Минута. Надо было принести цветы. Или хотя бы шоколадку. Или конфеты. А может, просто воду? Такая жара на улице. Но я кое-как донёс себя — уже прогресс. Где же ты? Люди выходят, а тебя всё нет. Может, уйти? Нервы не выдерживают. Задыхаюсь. Нет, нет, конечно, я не уйду. Хочу тебя увидеть, хочу наконец… — Чонгуки? — раздаётся со спины. Твой голос. Не в динамике телефона, не тревожный и печальный. Счастливый, с улыбкой, по которой я соскучился больше всего. И табличка с надписью «Я в порядке», которую я держал перед собой эти 90 дней, треснула. Ничерта я не в порядке. И не буду. Плевать, что случится с нами потом. Мы встретим других людей, переедем, найдём работу и повзрослеем, но сейчас я точно знаю, что я в порядке, только если ты рядом.