lie to the save

Биполярный аффективный психоз — это болезнь, когда человек одновременно страдает от депрессии и мании. Нет, это не болезнь, это состояние, в котором люди имеют различные психические состояния, даже такие как эйфория. Слова Хёнджина всё ещё кружили в голове неумолкаемыми отголосками. Мозг Феликса просто напрочь отказывался принять то, о чём узнал сейчас. Да, он знал, что всё это правда, но всё равно не верил. Он был не в силах что-либо сказать и лишь смотрел на него, не отрываясь, пытаясь запечатлеть каждое его движение, каждую черту его внешности. В голову лезли самые разные мысли, все они были словно сбиты в кучу, да и вообще, мысли как-то странно путались, не давая сосредоточиться на чём-то одном. Ему хотелось просто забыться. Забыть, что он вообще существует, о том, что уже ночь и что где-то там, над городом, за пределами дома, бушует летняя гроза, которая не утихнет ещё до самого утра. Феликс сегодня не сможет не уснуть. А смогу ли я вообще хоть на мгновение закрыть глаза? Тот, кого он впервые полюбил настолько сильно, стал его страхом. Он видел, как Хёнджин постоянно менялся, но не знал, почему и как. У меня ощущение, будто я тону, и никто не протянет мне руку. Чонгук нервно качал ногой. Сегодня ночью наконец выяснилась вся ложь, что таили в себе отстранённые ото всех парни. Всё всплыло наружу. Он разжёг внутри всех огонь, что теперь никто не сможет потушить. Некая программа на самоуничтожение. Она уже была запущена. Никто не знал, кто был её создателем, но знали, что она существует. Она существовала, чтобы уничтожить тех, кто стал не нужен. Тех, кто оказался не достоин. Тех, кому дали второй шанс, а они его не оправдали. Все они, все до единого, знали, но молчали. Не могли остановить. Но Феликс больше не хотел этого. Он не может больше оставаться здесь. С этими людьми. В этом месте. Ему было страшно. Страшно смотреть в глаза, наполненные болью и отчаянием, страхом и безумием. И это был не страх за свою жизнь. Это был страх перед тем, кто буквально сегодня утром был для него всем. Боялся, что не выдержит, если тот, кто был ему дорог, когда-нибудь вновь посмотрит на него так, как вчера. Но ему было больно. Больнее, чем когда-либо. Чонгук не мог перестать думать о том, как сам был слеп. Как мог быть таким наивным. — Сейчас… Нам всем тяжело, что всё это всплыло, — Смог выплюнуть Мин, — Но пока мы не решим проблему с Минхо, никто не сможет уйти. — Ты прав, — Ответил Чанбин, трогая свои потные ладони, — Сначала разберёмся с ним, а потом разбежимся. — А какова вероятность, — Чонгук устало опустил взгляд, — Что ты сейчас не врёшь? Вдруг, пока мы будем спать, ваша троица зарежет нас всех? Джисон запомнил начало его речи. — Я бы никогда не поднял на кого-то из вас руку, — Ответил Хёнджин. Он и так знал, что однажды придёт время, и всё это выплывет наружу. Но он не думал, что это произойдёт так скоро. И что он будет настолько сильно ненавидеть себя. — Ты это не контролируешь, лишь поддаёшься эффекту своего состояния, — Чонгуку так сложно оставаться непоколебимым. Делает вид, что спокоен, но в душе всё громогласно воет. Хёнджин замер, поднимая на него свой затуманенный взгляд, — Извините. Страх потерять. Страх причинить вред. Страх совершить ошибку. Страх быть отвергнутым. Страх потерять всё. Страх, который он сам в себе вырастил, и который теперь пожирает изнутри. Если бы ему удалось не прослыть лжецом, если бы он смог не сказать правду, то он мог бы сейчас быть рядом с ним. Но во что бы это вылилось? Так даже лучше. Безопаснее для обоих. Хван медленно встал с места, переминаясь с одной ватной ноги на другую: — Я… Я пойду, к себе. Запру дверь. Не переживайте, — Хёнджин развернулся и направился на второй этаж. В своей голове Феликс произвёл огромное количество различных вариаций, как он останавливает парня, обнимает, целует. Как можно так сильно привязаться к тому, кто изначально хотел убить тебя. Кто, по сути, был твоей смертью. И неважно, какую цель преследуют эти люди. Они опасны. И никто не может знать, как долго они смогут поддерживать в себе этот огонь. Но даже если они все погибнут, то Чон не остановится, пока не узнает правды. Никому не будет позволено жить с ложью в сердце. Это Феликс понял ещё тогда, сидя в баре. Чонгуку было тяжело смотреть на всех присутствующих. Хотелось сказать что-то ободряющее, но он просто не мог найти ни одного подходящего слова. Это всего лишь игра, в которую я играю с самого начала. Он видел, что Феликса гнетёт тяжесть его выбора. Поэтому он просто молчал. Да и всё равно это было бесполезно. Чанбин тоже был уверен, что ничего не сможет изменить. Но он хотел попытаться. Ведь он понимал, что, возможно, если бы он попытался, всё могло бы быть иначе. — Джисон, — Окликнул Чон, чей голос был пропитан ядом насквозь, — Прекращай принимать. Хан повернулся к парню и еле заметно кивнул. Его лицо опухло, а глаза не выдавали никаких признаков жизни. — Думаю, что нам всем стоит пойти к себе, — Огласил своё решение Юнги. Все медленно начали подниматься, ничего не решаясь говорить в ответ.

Время 2:41

— Чанбин… — Джисон вновь плачет, разбивается, — Мне нужна доза. Последняя в моей жизни. Не отговаривай, меня, прошу… — И убивает самого себя, начиная изнутри, поддаваясь самосожжению. Чанбин залез в настенный сейф и достал небольшой зип-пакетик, по его щеке скатилась единственная слеза, а затем, вторая, третья. Он протянул смерть на ладони. Джисон взял пакетик в руки и отошёл к столу, присел перед ним на колени и высыпал порошок, делая из него дорожку. Чанбин сел на кровать, на глазах пелена. Ошибка. Снова. Он обязательно поплатится за это. Джисон утирает слёзы трясущимися руками и вдыхает своё наказание. Вдохни поглубже, малыш. И почувствуй, как твой мир разлетается на миллионы осколков, а ты сгораешь в них, превращаясь в пыль. Ты сделал свой выбор, Хан. Джисон присел подле Со и притуплённым взглядом разглядывая посеревшее лицо напротив: — Мы все совершаем ошибки и обязательно за них расплачиваемся. Но на тебе никогда не должно быть вины за меня, потому что я сам сделал это с собой. Изменил до неузнаваемости, — Джисон приподнялся и обнял друга, получая в ответ громкий всхлип, тонущий в одежде Хана. Он впервые видит, как Чанбин плачет. — Почему ты плачешь? — Джисон запустил руку в чужие пряди волос. — Я совершил ошибку прямо сейчас. Позволил окончательно угробить себя. И позволю уйти. Я знаю, что ты уйдёшь, — Чанбин задыхается от нахлынувших чувств, — Ты со мной прощаешься. Это был не вопрос. — Да. А это был не ответ. Из волос Со вылетело облако дыма. Оно стало расти, пока не превратилось в маленький сгусток, который, не успев приземлиться, сразу же стал раздуваться. Вскоре это было облако, из которого начали вылетать маленькие чёрные точки. Эти точки начали быстро разрастаться, превращаясь в маленьких чёрных бабочек, которые, в свою очередь, начали кружить вокруг головы Джисона, он улыбнулся, сжимая руку в волосах парня сильнее. — Прости меня, я обязан тебе всем, что имею. Но у меня ничего нет, — Чанбин опустил руки. Он перестал обнимать Джисона, — У меня больше ничего не осталось, — Он уже не слышит, что говорит. И это его вина. Его вина, что он не смог спасти. И себя и его. — Мне пора, — Джисон целует Со в лоб и уходит, тихо прикрывая дверь. Чанбин почти не моргает, не вытирает слёзы с щёк. Сидит в ожидании чего-то. Но ничего более не происходит.

Время 3:00

— Минхо, ты долго? Это очень срочно, времени мало. — Да, я уже почти пришёл. — Жду тебя у бара. Хан сбросил трубку. Прекрасные нимфы летали вокруг, кружа голову и разум. Он заходит в диалог с Чанбином, что-то долго печатая, а краем глаза замечает приближающуюся знакомую фигуру. — Привет. Что случилось? — Минхо с отдышкой осматривал чужое лицо. — Пошли внутрь, там поговорим, — Хан открыл двери и они оба в ту же минуту оказываются на диванах. Друг против друга. Бар абсолютно пустой. Только они вдвоём, больше никого. — Ну же, рассказывай. Я переживаю, — Продолжая допрос сказал Ли. — Подожди секунду, — Джисон встал с дивана и подошёл к шкафчику с алкоголем, достал два стаканчика и налил виски. Зачем-то размешивая. Он вернулся к парню, пододвигая к нему один из стаканов: — Давай сначала выпьем, — Джисон поднёс стакан к губам, наблюдая за действиями Минхо напротив. Ли кивнул и опустошил всё в два глотка, отставляя пустой стакан в сторону. Джисон подскочил, притягивая чужое лицо, страстно целуя. Ли прижал его к себе, отвечая на поцелуй. Джисон слегка потянул за ткань, стягивая её с чужого плеча, зарываясь пальцами в тёмные волосы. Хан оторвался от чужих губ, хватая его за запястья, отталкивая от себя. Он тяжело дышал, смотря в его глаза, которые сверкали в полумраке. — Минхо, я всё знаю. Про тебя и Намджуна, — Джисон опустошает свой стакан, — Ты бы меня убил? — Нет. Повсюду порхают бабочки. — Как думаешь, какова вероятность, что в спиртном отрава? — Джисон поднял голову к потолку, всё кружилось. — Вероятность равна нулю, — Ли разглядывал чужое лицо сквозь небольшие помутнения. Джисон на это лишь рассмеялся. — Ты меня отравил? — Да. В его глазах нет ни капли сожаления за содеянное, лишь пустота, которая вскоре заполнит всё его тело. Джисон вернул свой взгляд обратно к парню. Ли подошёл к Хану и взяв за руку, вывел наружу. Оба не знали куда бредут, ноги не слушались. Они то ускорялись, то замедлялись. Джисон споткнулся и упал на землю, перед глазами мелькали яркие пятна, и он уже не мог разобрать где верх, а где низ. Наркотики и алкоголь выдают более быстрый эффект. Оба падали, но Ли продолжал держать парня за руку. Спустя две долгие минуты, когда они пришли к небольшому подземному водоёму, Джисон окончательно упал на колени, он больше не мог стоять на ногах, потянув за собой и другого, что пару мгновений назад крепко удерживал его всеми своими остатками бывалой силы. В глазах темнеет, и я падаю, почти теряя сознание. Но вдруг понимаю, что это не мои руки тянутся к нему, а его — к моим, и он не отпускает меня. Мы стоим будто на краю обрыва. И вместе падаем. Они вместе оказались на коленях, но Минхо не отпускал чужую руку, хоть и хватка на руке заметно ослабевала с каждой секундой. Смотрели друг другу в глаза, ожидая того, кто сделает первый и последний шаг. Все слова казались глупыми, ненужными, или даже лишними. Джисон просто смотрел в глаза напротив и понимал, что это конец, больше ничего не будет. Хватка на руке окончательно ослабилась. — Я люблю тебя, — В какой-то момент, Ли отпустил руку и парень рухнул на спину. В глазах помутнело, а голова стала кружиться сильнее. Ли не мог сфокусировать взгляд, он просто лежал, не шевелясь, в голове была каша. Джисон пытался что-то ответить, но от этого голова начинала кружиться из стороны в сторону ещё сильнее, а в глазах не раз плыло. Он слышал чьи-то голоса, которые звали его по имени. Или это всё лишь умирающий разум, который с ним прощается? — Я тоже люблю, — он больше не мог ни о чём думать, просто закрыл глаза, чтобы не видеть этого всего. Но больше их не открыл. И вот когда от тебя ничего не остаётся, ты оказываешься в вакууме, в невесомости, и тогда ты начинаешь слышать. Ты слышишь то, что никогда не слышал и никогда, наверное, не услышишь. Это даже не музыка, это то, как звучит сама тишина. Она не похожа на то, к чему ты привык, она другая, другая настолько, что ты забываешь, что такое вообще звучание. В ней нет ни одной ноты, нет ни одного звука, но ты слышишь. Слышишь свою душу.

*****

Звук уведомления с телефона заполняет комнату неприятным звуком, что отдаётся звоном в ушах. Чанбин тянется посиневшими от холода руками к телефону и смотрит на сообщение: « Привет! Если ты читаешь это, то на одну проблему у Вас уже меньше. Ты единственный, кому я так доверял. Прости, что не смог от многого тебя уберечь. Я сделал всё, что было в моих силах, но ты и сам не хотел жить. Я не виню тебя в этом. Ты всегда был слишком честным и прямолинейным. Это то, чем я восхищался. Минхо больше нет. Разберитесь с Намджуном и Сокджином. Сладко всех обнимаю! Люблю тебя, Чанбин »

3:00, Прочитано.

Осколки летят вниз и ранят остатки живого тела, что ещё что-то чувствует. Но только боль, ничего больше. А после… Ничего. Мир исчезает в пустоте. Тьма поглотила его тело и ослабила разум. Чанбин выронил из рук телефон, что с грохотом упал на пол, давая трещины, как и его остатки тела. Но это уже больше не было телом. Осталась одна лишь боль. Боль, которая уже не могла остановить человека от падения в бездну. А он всё падал и падал. И вдруг, в какой-то момент, он понял, что боль исчезла. Как будто кто-то поставил огромную, непреодолимую стену на пути к боли. Он почувствовал, что летит сквозь эту стену. Летит с огромной скоростью, но, при этом, невесомый. Ощущение полёта было настолько необычным, что он не мог его описать. На этот раз он летел не вверх, а вниз.