Холодные руки, горячее сердце.

      На Новый год Ацуши дарит Чуе тёплые перчатки, потому что тот носит тонкие кожаные даже зимой, отчего его пальцы замерзают.       Чуя стоит на балконе и курит. Держит сигарету крепко, но она всё равно подрагивает в руках. Нет, не подумайте. Это не страх и даже не раздражение (что более вероятно в случае с Чуей). Просто на улице стоит мороз, а тонкие чёрные перчатки, которые обтягивают изящные, но такие сильные ладони, как вторая кожа, не защищают их от холода, что заставляет дрожать. За спиной Накахары открывается дверь, но он не оборачивается. Он знает, что сейчас Ацуши подойдёт и обнимет его со спины, согреет жаром своего тела, уложит голову на плечо и улыбнётся так светло и уютно, а потом, чуть сощурив аметриновые глазки, тихо и заботливо скажет: «Вредно же». А он как всегда откинет голову на плечо Ацуши и выдохнет облачко дыма в небо. Дым растворится в темноте наступающей ночи, и докуренная сигарета полетит вниз, призывно сверкнув незатушенным тлеющим краем, и погаснет в темноте. Чуя приподнимет голову на плече и развернётся в объятиях, пряча руки под свитер молодого детектива. Тепло. Такое родное и уютное.       Чуя уткнулся в изгиб шеи Ацуши, вдыхая аромат своего тигрёнка. Он не позволяет видеть себя таким никому и только искренность и невинность этого большого кота позволяют ему наконец расслабиться и выпустить ту нежность и заботу, которые были в нём. Но сначала случились овцы, а потом вступление в Мафию. И об этих чувствах стоило забыть.       Он и забыл. И не вспоминал о них до тех пор, пока не столкнулся взглядом с аметриновыми глазами. Ацуши тоже изменился. Чуя этому поспособствовал, но всё же он не мог не гордиться своим мальчиком. Он стал гораздо смелее, чем в первую их встречу, когда ещё заплетался не только в словах, но и в собственных ногах. Поэтому сейчас, когда Ацуши вынул одну руку Чуи из-под свитера и приблизил к себе, держа за запястье, у него разве что появилась розовая дымка смущения на щеках. Такая, что можно спутать с морозной, но действовал он уверено, поэтому прихватил зубами ткань на указательном пальце и потянул на себя. Проделав это и с другими пальцами, он стянул перчатку. Чуть склонившись, поцеловал венку на запястье Чуи — там, где бился пульс. Обхватил ладонь обеими руками, обдавая руку горячим дыханием, и чуть слышно произнес:       — Совсем замёрзли.       Чуя безмолвно наблюдал за действиями Ацуши. Он привык доверять ему и чувствовал он не насторожённость, а любопытство и тепло, затапливающее его изнутри и разливающееся жаром по телу. Когда Ацуши стянул перчатку полностью, ладонь начало покалывать на морозе. Но горячее дыхание и ладошки Ацуши создали что-то вроде купола, защищая её от холода. Отведя одну руку за спину, он потянулся к заднему карману и вынул из него перчатку: кожаную, чёрную и мягкую внутри. Надев первую перчатку, Ацуши потянулся ко второй руке и, обхватив перчатку двумя руками у запястья, аккуратно стянул, после чего одел вторую тёплую перчатку.       Только сейчас Чуя понял, что жадно ловил каждое движение Ацуши глазами и не переставал улыбаться так искренне и любяще. Когда тот закончил, их взгляды наконец пересеклись. И в них было столько заботы и любви, что сердце непроизвольно сжималось от щемящей нежности.       — Надеюсь, тебе понравятся.       — Уже. Уже нравятся, — мягкая и тёплая улыбка и ни капли лукавства в словах и взгляде.       — Я рад, — все ещё полушёпотом. Наверное, именно так и надо разговаривать, чтобы не спугнуть ту атмосферу, что сейчас разливалась в воздухе сладкой карамелью. — Теперь твои руки не будут холодными.       — А знаешь, ведь говорят, что у людей с холодными руками горячее сердце? — приподнимаясь на носочки, почти не слышно, так, словно эти слова являются тайной, доступной только им двоим, проговорил он. Двоим. Как хорошо звучит.       — Я знаю… Чувствую, — выдохнул Ацуши в приоткрытые губы и слова его запечатал жаркий, наполненный нежности поцелуй.