Чан не дурак и признает, что Чонин ему нравится

Его спрашивают что-то про ужин: ты хочешь? ты хочешь? ты хочешь? — Я хочу только макнэ носить на ручках — а больше ничего не хочу, — отвечает Чан, и на него устремляются взгляды семи пар глаз. — Снова не спишь? — сочувственно спрашивает Джисон. Чан осознает, что вообще ляпнул, и неловко улыбается: — Чонин же такой милый и наше золотко. — Бесспорно, — говорит Минхо, — а тебе нужно пить снотворное. Чан мотает головой, не говоря, что ничерта снотворное ему не помогает. Возможно, это Минхо на ухо шепчет Джисон. Возможно, Джисон шепчет ему на ухо милые глупости. Чан вообще-то не хочет знать, о чем они переговариваются. На всякий случай — не хочет завидовать. У этих двоих все прекрасно, а у него… Не так радужно. Во всех смыслах. Он выискивает взглядом Чонина — тот сидит, пялясь в мобильник. Перед ним стоит кружка, которую он то и дело трогает кончиками пальцев. Чан прикрывает глаза и словно чувствует, как эти же пальцы касается его шеи, а затем сжимают горло. Он с трудом проглатывает ком в горле, бросает, что ужинать сегодня не будет, и уходит с кухни. Ноги сами несут его к душу в какой-то надежде, что вода поможет расслабиться и он, возможно, сможет уснуть. Еще рано, только половина восьмого, но на бодрствование в любом случае нет никаких сил. Поэтому — душ. Присесть на корточки, пока сверху льется вода, чуть не плакать от усталости и жалости к себе. Все же заплакать, отчаянно тереть глаза, почти молиться, чтобы никто не услышал, благодарить шум воды и ее обволакивающее тепло. Когда он выходит, то слышит смех, доносящийся из кухни. Чану все равно, пусть они веселятся сколько хотят, а он будет спать. Он выпьет таблетку и попытается уснуть, но получится, вероятно, только под утро. Может быть, он сам себя настраивает на неудачу, он всегда говорит друзьям так не делать, но сейчас по-другому не может. Он снова отчаянно трет глаза, прогоняя вновь навернувшиеся слезы, и падает на кровать. Спокойной ночи, Бан Чан. *** Он не спит уже часов шесть, ворочаясь и думая о том, о чем не следует. Его мысли заняты Чонином, которого он правда готов носить на руках, потому что он такой милый, но вот вопрос: почему он считает его настолько милым? Чан не дурак и признает, что Чонин ему попросту нравится, в том самом плане, как сказал бы Феликс с какой-то особенной интонацией низкого голоса, которая не допускает более одной трактовки «того самого плана». Чан не дурак и признает также, что отношения в группе — сомнительная затея. Минхо и Джисон крупно рискуют. Ведь расстанься они — напряг между мемберами будет нехилый, а может, кому-то вообще придется уйти. Он боится этого и хочет избежать. Поэтому он ни за что не пойдет на сближение с Чонином, нет-нет, он же не дурак. «Спи-и-и», — убеждает себя Чан, но это бесполезно. Он даже начинает считать овечек и доходит до двести восемьдесят пятой, когда ему окончательно надоедает. Он встает, чтобы набрать в бутылку воды, хотя там еще половина осталась, и совсем не ожидает никого встретить. Однако на кухне сидит Хенджин с альбомом для рисования и несколькими карандашами разной твердости. — Не испугайся, — предупреждает Чан. Заглядывает мимоходом Хенджину через плечо и видит почти дорисованную вазу с нарциссами. — Почему не спишь? — Не хотел бросать рисунок. — Хенджин зевает во весь рот, запоздало его прикрывая. Чан набирает воды в бутылку, снова выпадая из реальности. Хенджин что-то спрашивает, но в мыслях лишь образ Чонина, и он безотчетно говорит: — Я хочу запустить пальцы в его волосы. Он закрывает кран, осознавая, что рядом Хенджин, который что-то, кажется, от него хотел. — Что ты спрашивал? — Притворимся, что он ничего странного не сказал? — Спрашивал, хочешь ли ты выпить чаю. «Хочешь», да, он за это слово зацепился. Не важно, а что важно и прискорбно — он от бессонницы то и дело говорит всякий бред, и это становится просто опасно для нормального климата в коллективе. — А теперь спрошу, — продолжает Хенджин, — не хочешь ли ты поговорить с Чонином? — Что, прости? — Поговори с ним. Расскажи о чувствах, понимаешь? — Нет никаких чувств. Хенджин хмыкает. — Спокойной ночи, — говорит Чан и возвращается в спальню. Чтобы снова уставиться в потолок и снова думать о Чонине, чувства к которому определенно у него есть. *** Чан просыпается совершенно разбитым. Он мог бы поспать еще в такой редкий выходной, но чувствует, что сон не вернется. Грустно вздохнув, он выбирается из-под одеяла. Часы показывают без десяти девять, мозг подкидывает картинки из сегодняшнего сна, в котором они с Чонином сидели у костра и жарили зефир. Милый сон, который навсегда хочется сохранить в памяти. Он умывается и выходит на кухню, из которой доносится запах выпечки. Здесь собрались все, они желают ему доброго утра и возвращаются каждый к своим делам. Феликс сидит с каким-то журналом, Чонин, Минхо и Джисон копаются в телефонах, причем последние держатся за руки под столом. Сынмин готовит чай, Хенджин снова рисует, Чанбин притоптывает ногой в такт шелесту музыки в наушниках. Чан улыбается друзьям, хотя они уже на него не смотрят, и ставит себе и Сынмину по стулу к общему столу. Тот с благодарностью улыбается и кивает, а затем принимается расставлять перед всеми кружки. Чан обхватывает свою почему-то замерзшими руками, но вскоре одергивает: становится слишком горячо. Сынмину все попеременно говорят спасибо, а Чанбин даже пропевает: «Спасибо за чай, наш дорогой Сынмин», — и кухня наполняется смехом. Через несколько минут Феликс вскакивает, чтобы вытащить пирог. Оказывается, что это вишневый пирог, украшенный сверху румяными косичками из теста, которые воспринимаются как нечто сверх-уютное, хотя и сделаны кое-где не идеально. Феликс предупреждает, что пирог должен немного остыть, и со всех сторон доносятся грустно-голодные вздохи. Чан зевает, чувствуя себя зверем, разинувшим пасть, и ловит на себе вдруг сочувственный взгляд Чонина. — Плохо спал, да? — спрашивает он, и Чан кивает. — Мне жаль, что это с тобой происходит. Чан молча улыбается, чувствуя себя слегка виноватым, ведь друзья, похоже, за него волнуются. Но в то же время это волнение ему нравится: приятно знать, что ты кому-то не безразличен. Пальцы Чонина в какой-то нервной привычке снова то и дело касаются кружки, а Чан снова чувствует их на своем горле. А еще он, как ни старается, не может вспомнить сегодняшний сон, и это воспринимается как потеря чего-то очень важного, безвозвратно и трагично. Завтрак с Феликсовым пирогом шумный и веселый, но Чан помалкивает. Он чувствует себя уставшим, поэтому предпочитает экономить силы, уставившись в свою тарелку и свою кружку. Феликса наперебой хвалят, а он ест молча, хотя пирог потрясающе вкусный и Феликс действительно заслуживает тысячи комплиментов. — Все в порядке? — вдруг спрашивает Чанбин, кладя руку ему на плечо, когда Минхо уже убирает посуду. — Конечно. Все супер, — на автомате отвечает Чан, на миг задумавшись, а точно ли все в порядке. Возможно, не совсем, но он не готов говорит об этом кому-либо. Вскоре на кухне никого не остается, кроме него и Джисона. Они вместе допивают чай, и Джисон, кажется, то и дело порывается что-то сказать. Наконец он что-то спрашивает, и Чан машинально выдает: — Я хочу целовать его в мягкие губы. И мне жаль, что я забыл сон с ним. Потом до Чана, доходит, что Джисон спрашивал, хочет ли он поиграть в видеоигру. Но уже поздно, он сказал что сказал. Чан неловко улыбается, а Джисон качает головой. — Не держи это в себе, — говорит он. — Не держи — что? — Свои чувства! — Нет никаких чувств, — упрямо талдычит Чан и уходит, оставив наполовину полную кружку на столе. Ему правда не хочется говорить никому, что чувства есть. Чем меньше людей знают об этом, тем меньше это правда. Он почти уверен, что это так не работает, но продолжает обманывать себя. — Как скажешь, — доносятся до него слова Джисона, от которых Чана по-настоящему передергивает. *** Чан вновь растягивается под одеялом в надежде уснуть. Надежда, впрочем, очень слаба, поэтому он уже прикидывает, чем можно (чем он сможет) заняться, когда со сном не достигнет успеха. Однако он не успевает ни уснуть, ни заняться чем-либо. Он лежит всего минут десять, когда в дверь неожиданно стучат. Чан говорит, что можно войти — и в дверном проеме появляется Чонин. В душе тут же теплеет — и одновременно его захлестывает неясная тревога. Потом она обретает словесную форму: ему страшно взболтнуть перед Чонином что-то лишнее, что явно его обличит. Он жалеет, что не притворился спящим и теперь рискует. — Чонин? — говорит, садясь, Чан, потому что тот какое-то время стоит посреди спальни, не двигаясь и ничего не говоря. Чонин улыбается и наконец подходит ближе. — Мы можем поговорить? Чан неуверенно кивает. Ему вообще опасно открывать рот. — Ты классный, — говорит Чонин без предисловия. — И я тебя просто обожаю. Чан молча ждет продолжения, совершенно не понимая, к чему идет разговор. — Поэтому, ну… если ты хочешь со мной встречаться, то я не против. Чан жмурится в каком-то отчаянном порыве, будто хочет оградиться веками от всего внешнего мира и этого диалога. — Я знаю, что нравлюсь тебе, — словно спохватывается и решает объяснить Чонин. — В этом есть нотка самоотречения, — усмехается Чан. — Что? Я не понимаю. — Ты готов пожертвовать свободой, потому что якобы я в тебя влюблен? Чан открывает глаза и видит, что Чонин болезненно кривится. — Якобы? Пожертвовать собой? Здесь нет никакой жертвенности! Чан будто и не слышит его, твердит как заведенный: — У меня нет чувств к тебе. Я люблю тебя, но только как друга. Никаких чувств. — Я почти уверен, что это ложь, — упрямо произносит Чонин, и это заставляет Чана опешить. Его слова разбиваются о почти-уверенность, а он ничего не может доказать, в голове ни одного аргумента. — Ты можешь верить во что хочешь, но мы все равно встречаться не будем. Мы в группе, это паршивая идея. — Но Минхо и Джисон… — Еще пожалеют об этом. Представь, что будет, если они рассорятся. В лучшем случае мы получим напряженную обстановку в группе, в худшем — кто-то из них уйдет. — Почему они должны ссориться? — тихо, обреченно спрашивает Чонин. — Потому что так устроены отношения. — У тебя странные представления об отношениях, — подытоживает Чонин и уходит прочь, оставляя Чана скулить, уткнувшись в подушку. *** Чан отчаянно хочет стереть из памяти их с Чонином разговор, но это невозможно. Ему невыносимо вспоминать, как грубо отвечал ему, этому золотому мальчику, он, злой лидер группы. Ему стоило лучше подбирать слова, чтобы не ранить так сильно. С другой стороны — так даже лучше, это отвадит от него Чонина, он скоро забудет свое странное, нелепое предложение, все вернется в норму. Все вернется, но не он, Чан. Он совершенно точно не в норме, и он не имеет понятия, как в нее вернуться. Есть подозрение, что без помощи врачей ему не справиться, но на это наверняка понадобится время, а у группы каждая минута на счету. Голова полна мыслей, она раскалывается от них, и он то и дело от них поскуливает, как раненный волк. Из гостиной слышится смех, Чан узнает Чанбина. К нему подключается Сынмин — и вот уже все или почти все мемберы хохочут. Он не хочет знать причину веселья, не хочет знать, смеется ли сейчас Чонин, только-только уйдя от Чана. Он отворачивается к стене и накрывает голову подушкой. Уснуть — не уснет, но ничего делать он все равно сейчас не сможет, сама мысль о хоть какой-то деятельности вызывает отвращение. Ему только и остается, что лежать мучась. Он хочет просто успокоиться, расслабиться, но вместо этого ворочается в напряжении добрых полчаса, пока в дверь снова не стучат. На этот раз на пороге Чан видит Феликса, который сообщает, что они хотят пойти в парк, насладиться солнечной погодой и пофотографироваться в оранжевых листьях. — Пойдешь с нами? Чан мотает головой и выжимает из себя улыбку. — Но ты будешь в порядке? Он приоткрывает рот, уже готовый подтвердить, но вдруг передумывает и пожимает плечами. — Хочешь, я запишу тебя на прием в больницу? — Не нужно. Мне просто надо выспаться. Вопрос — как? Об этом, очевидно, думает и Феликс: его хорошенькое личико омрачается, он хочет что-то возразить, но Чан его перебивает: — Пойдите в парк, а я останусь. Чувствую, что смогу уснуть. Он беспощадно врет, но Феликс ему, похоже, верит, потому что желает приятных снов и выходит, прикрыв дверь. Шум-гам уносится спустя минут пятнадцать, и еще час Чан лежит в тишине, снова и снова прокручивая в голове разговор с Чонином. Потом ему это надоедает, и он решает, что выпить чаю — неплохая идея. Он выходит из спальни — и вдруг слышит, как кто-то чихает в гостиной. Чан испуганно вздрагивает, решает, что ему показалось, но на всякий случай заглядывает в комнату. Он видит Чонина, лежащего на животе на диване. Он что-то быстро-быстро набирает в телефоне, слегка улыбаясь и не замечая вошедшего. — Ты не пошел в парк? Чонин мигом садится, кивает и словно извиняется: — Да, захотел остаться. Воцаряется молчание. Чан решает, что разговор окончен и уходит на кухню, как и планировал, за чаем. Однако вода еще не успевает закипеть, как на кухне появляется и Чонин. — Хочешь чаю? — спрашивает Чан. — Нет, спасибо. Хочу поговорить. — Если ты о том, что мы обсуждали сегодня, то мое мнение не поменялось. — Не совсем об этом… Чонин замолкает. Чан упорно на него не смотрит, сосредоточенно наблюдая за кипением воды в электрочайнике, будто никогда не видел такого чуда. — Я понимаю, что ты ставишь группу выше личных отношений, — наконец продолжает Чонин. — Я это не осуждаю и, ладно, принимаю. И раз у нас ничего с тобой быть не может… — Не может, — грустно говорит Чан. — Знаешь, я недавно познакомился с одним парнем. Анонимно. Он кажется мне забавным и милым, он чем-то напоминает тебя, короче… Я хочу открыть ему свою личность и сходить с ним на свидание. Чан резко поворачивается к нему. Чонин добавляет: — Ты лидер, поэтому я счел нужным спросить, насколько это будет уместно. И не доставит ли тебе лично дискомфорта. — Спасибо, что спросил, — Чан ободряюще улыбается, прежде чем вручить горькую пилюлю. — Но об отношениях с чужими не может быть и речи. — То есть я не могу встречаться ни с мемберами, ни с обычными людьми? Что за бред, Чан? — Обычные люди… Они воспользуются тем, что ты известная личность. Они наделают кучу компроматных фотографий и сольют в сеть. Они будут использовать тебя, чтобы получать бесплатные билеты и альбомы, а потом перепродавать их. Они… — Хватит! Замолчи, пожалуйста! Тебя невыносимо слушать! — Чонин… Но он сбегает. Чан почти уверен, что успевает услышать всхлип. У него самого слезы наворачиваются на глаза, и он трет их, тщетно пытаясь не разреветься окончательно. Он сделал больно Чонину, хотя хотел лишь защитить его. Он снова не смог подобрать более подходящих слов. Через несколько минут, когда удается перестать плакать, Чан снова находит его в гостиной. Чонин бесшумно плачет, то и дело вытираясь бумажным платочком. Два мокрых смятых платочка уже лежат рядом на диване. Чан ставит на журнальный столик две кружки с чаем. — Прости, — говорит он. Чонин не отвечает. Только тянется к своей кружке и невесомо касается ее кончиками пальцев. — Что я могу сделать для тебя? — продолжает Чан. Он больше всего на свете хочет загладить свою вину. — Ты сделаешь все, чтобы мне стало легче? — Конечно. — Обними меня. Чан садится рядом и послушно обнимает Чонина. Он чувствует, как тот расслабляется в его руках, и от этого в сердце теплеет. — А теперь скажи правду, — продолжает Чонин, — я нравлюсь тебе как парень? — Да, — покорно выдыхает Чан. — Тогда поцелуй меня, но только если ты тоже этого хочешь. И Чан целует, потому что сейчас не может соврать Чонину, что не хочет. Он честно прижимается губами к губам, отчаянно и снова плача. — И давай встречаться, ладно? — не хочет оставить его в покое Чонин, он продолжает его пытать, и Чану безумно хочется поддаться. — Я не хочу манипулировать тобой. Это уже не то, что я прошу сделать ради того, чтобы мне стало лучше. Просто говорю, что ты можешь поддаться… «Он что, читает мои мысли?» — …И сделать то, чего мы оба хотим. Скажи, ты хочешь этого? Чан берет его руку и прижимает к своей щеке. Чонин вытирает струящиеся по ней слезы, смотря заплаканными глазами в его заплаканные глаза. — Я очень этого хочу, — говорит Чан, хотя это дается непросто из-за комка в горле. — Тогда давай? У нас все будет хорошо, мы не расстанемся, и ты сходишь в больницу, и сон у тебя наладится… — Чонин говорит быстро и тихо, и Чан гадает, не слышит ли он то, что хочет услышать. — Ты говоришь, что мы не расстанемся… — Да. Тебя же это страшит? Его правда это страшит, но в то же время он не может вообразить ни одного сценария, когда они расстались бы. Это кажется совершенно невероятным, и он легко верит Чонину. — И ты будешь моим защитником. Ты не сольешь мои фотографии в интернет… — Я никогда не сделаю ничего во вред тебе. — Да. Поэтому не вижу причин нам не встречаться. — Чонин улыбается, тянется к Чану и целует его в щеку. Этот простой поцелуй прошибает его, как молния, и он, больше не чувствуя тормозов, говорит: — Я тоже их не вижу. Они скрепляют согласие поцелуем, отчаянным, но трепетным, от которого у Чана сердце заходится бешенным боем. Теперь по его лицу текут слезы облегчения, и он даже не думает их сдерживать. Когда они наконец успокаиваются, то лежат в обнимку на узком диване, держась за руки и совершенно молча. Чан думает, что Чонину нужно время, чтобы все осмыслить. Ему и самому нужно, но он не успевает. На эмоциях он вскоре засыпает, и ему снится, что он вспоминает вчерашний позабытый сон о нем и Чонине.