Свежие цветы и благовония

Первым местом, куда он отправился после возвращения в Мондшатат, был не орден, где нужно было отметиться, не таверна и даже не винокурня. С этим разберутся слуги. Ему достаточно будет кивнуть, чтобы все дела начали постепенно вращаться вокруг него. Он пошел в место, к которому запретил кому-либо из прислуги приближаться перед отъездом. И сейчас, пока шел по запутанным тропинкам, думал, что, наверное, зря он так сказал. Будет немного больно видеть, как все заросло, но что ж, это его вина. И он собирается ее исправить. Но он застывает на месте от удивления, когда видит вычищенное надгробие, аккуратно подстриженный газон вокруг и свежую стопку травы-светяшки, которую тайно обожали оба Рагнвиндра. За могилой явно следили, и следили очень тщательно. Небольшие благовония из храма были сожжены наполовину, что говорило о том, что использовались несколько раз или последний визит был достаточно долгим. Дилюк перебирает в голове, кто из прислуги мог ослушаться, но когда он их видел, вины ни на чьем лице не было. А должна бы была быть, ослушайся хоть кто-то из них такого приказа. Посторонние об этом месте не знали, и оставался только один человек, но в это винодел поверить просто не мог. Он с пристрастием допросил всех слуг, и никто виновен не был. Винокур и так это понимал, но хотел убедиться. Дилюк не мог понять, когда тот человек приходит к могиле, и в душе лелеял надежду, что человек тем самым не окажется и это просто сердобольная Аделина, которой удалось обмануть хозяина. Так что он просто будет следить, пока не разузнает правду. Выяснить день оказывается более-менее легко — по свежести цветов и уменьшению палочки благовоний или замене ее на новую. Когда тот человек замечает, что вместо одной палочек становится две, а к охапке цветов добавляется парочка новых бутонов, визиты прекращаются на некоторое время, и Дилюк в глубине души злорадствует, а ещё глубже расстраивается, а ещё чуть-чуть поглубже чувствует укол совести. Но визиты возобновляются, и винодел продолжает игру в детектива. Проходит около четырех месяцев с его возвращения. Дела налажены под чутким руководством, все идёт как нужно. Вино течет рекой, мора сыпется в кассу, а Полуночный герой оберегает город по ночам. И лишь неуловимый посетитель надгробия остаётся непойманым. Дилюк стоит за стойкой в таверне и наблюдает, как капитан в огромной компании из своих подчинённых, искателей приключений, обычных собутыльников из Розарии и Венти, и доброй половины мирных жителей Мондштата, разливается соловьём, шутит искрометные шутки, и флиртует на грани приличия. Как по часам подходит к стойке, заказывая ещё выпивки, с каждым подходом выглядя все пьянее и расслабленно и выдыхая в лицо виноделу шлейф алкогольных паров, не забыв выбесить неуместной шуточкой. Только Дилюк в первые за все время решил действительно посмотреть за капитаном. И его немного удивляет, когда тот только что выдранную с боем бутылку вина из когтей красного дракона за повышенную цену сразу же сбагривает кому-нибудь в руки. А в свой стакан, который Альберих любовно таскает везде с собой, не добавляет ни капли за весь вечер, лишь исчезает пара глотков, перед забегом за добавкой остальным, чтобы выдохнуть раздражающий аромат в лицо виноделу. Кэйа смеётся чересчур громко, и когда его останавливают при попытке ухода из таверны, он пьяно провозглашает, что идёт лишь вдохнуть свежего воздуха, чтобы с новыми силами вернуться к опустошению погребов винокурни. Спустя пару минут после ухода пьяная компания напрочь забывает о капитане. Разумеется, перед уходом капитан не забудет поторчать перед виноделом, ненавязчиво выясняя, будет ли этой ночью Чарльз подменять мастера или же пчёлка трудится всю ночь не покладая пушистых лапок. Дилюк по наитию врёт, прекрасно зная, что Чарльз отсыпается в подсобке, чтобы подменить его по первому зову. Получив лживый ответ, Кэйа предупреждает, что так и язву от работы заработать не сложно, и получает закономерный ответ, что от одной язвы таверна точно сейчас избавится. Едва за капитаном хлопает дверь, сонный Чарльз, внезапно разбуженный, занимает место за стойкой, а Полуночный герой выходит на охоту. Даже несмотря на то, что винодел задерживается лишь на пару минут, капитан успевает уже добраться до телепорта. А так старательно разыгрывал из себя шатающегося и запинающегося о свои же ноги пьяницу. Чертов лжец. Дилюк особо не задумывается о месте назначения, зная, что без конкретных указаний телепорт доставит его туда, куда доставлял последнего человека, и он немного удивляется, когда оказывается в Вольфендоме. Ах, ну да. Трава-светяшка. Но ему в голову как-то не приходило, что Кэйа действительно ползает на коленях в траве, самостоятельно собирая цветы. Где-то же он должен был их брать. А покупать у Донны так часто и не самые популярные для ухаживаний цветы было бы подозрительно. Винодел смотрит, как Кэйа, даже не задумываясь, ходит от одного места к другому, очевидно, заучив, где растет трава, и за каких-то пять минут в его руках оказывается приличная охапка. Дилюк за полчаса поисков с трудом находил два-три бутона. Он чуть не упускает момент, когда нужно было спрятаться, от возвращающегося к телепорту капитана, но все ещё остаётся непойманым. Он выжидает несколько минут и вновь касается прохладного камня. Следовать за Кэйей до могилы в темноте было не сложно, во-первых, потому что путь был известен, а во-вторых, трава действительно светилась, мерно покачиваясь в такт шагам. Когда Рагнвиндр приближается к могиле, он замирает на достаточном расстоянии, чтобы остаться незамеченным. Смотрит, как Кэйа сидя на коленях, перебирает пальцами старый букет, выбирая совсем завядшие бутоны, меняет воду у ручейка неподалеку, сметает пыль откуда-то вытащенной щёточкой. Надо же, Дилюк и не подозревал, что она тут есть. Капитан ставит цветы в вазу, поправляет несколько раз и разжигает благовония, аккуратно хранимые до этого за пазухой. Замирает на несколько секунд и начинает что-то негромко рассказывать. Виноделу не слышно, с такого расстояния, что он говорит, но он иногда может разобрать собственное имя и дёргается каждый раз, думая, что его раскрыли. Он стоит и смотрит довольно долго, глядя как фигура капитана чуть подсвечивается цветами, а дым от благовоний иногда окутывает его. Это выглядит немного мистически нереально, но все ещё красиво. Ноги немного затекают, и он переступает с ноги на ногу, и предательски хрустит ветка. Ну да, прямо по шаблону. Кэйа вскакивает от звука на ноги и моментально замечает застывшего Дилюка. Минуту они просто смотрят друг другу в глаза, впервые так долго за все четыре года, и винодел оттаивает первым и подходит, замечает, как Кэйа чуть пятится, но совсем уж не отходит. Когда они становятся на расстоянии вытянутой руки, винодел вновь замирает. Он рассматривает лицо напротив, пытаясь выследить на нем следы обмана, двуличности, ждёт, когда тот рассмеется ему в лицо и скажет, как он здорово обвел вокруг пальца глупого доверчивого Дилюка, но не видит ничего. Вместо этого ему в голову упрямо лезут видения из прошлого с маленьким Кэйей, когда он только попал к ним. — Зачем? — негромко спрашивает Дилюк. — Зачем ты приходишь сюда? — Уже ухожу, мастер Дилюк, — оттаивает от вопроса капитан и делает шаги в сторону, услужливо-шутливо кланяясь. — Не смею мешать. И он бы правда легко ускользнул, не поймай винодел его за локоть и не удерживай на месте. — Зачем? Дилюк надеется, что Кэйа соврет, пошутит или ещё что угодно. — Провести время с семьёй. Кэйа говорит прежде, чем успевает подумать, и застывает, напряжённо глядя на винодела, ожидая чего угодно, удара, криков, вспышки огня. Но сегодня они оба разочаровываются в своих ожиданиях насчёт друг друга. Дилюк садится на место, откуда недавно вскочил Кэйа, и хлопает ладонью по земле рядом. Слышит, как чужие колени стукаются о землю, и достает свою палочку благовоний, поджигая пальцем. — Обычно ты приходишь перед работой, — замечает капитан. — Подумал, что цветы лучше смотрятся в темноте. На удивление ни возмущения, ни гнева винодел не чувствует, хотя он ожидал этих эмоций, когда думал, что будет, когда он всё-таки удостоверится, что это тот самый человек. Ещё он думает, что терять одну семью страшно, а две ещё страшнее. Вспоминает, как после похорон, в приступе кипучей ярости, но ясного ума раздавал указания, спешно собирался в дорогу, а потом, добравшись до дальней родни в Ли Юэ, которая часто навещала их поместье каждое лето, и они толпой детей носились по окрестностям, лежал, сначала варясь в ярости, потом в горе, потом в ненависти, пялясь в потолок, и понимал, как же ему плохо. Но у него была поддержка, не такая, какая могла быть, но это все равно была семья, пусть и дальняя и не особо близкая. У него были знакомые, с кем можно было пропустить по бокалу, упиваясь собственным горем и ненавистью. У него была цель, в конце концов, которая позволяла ему двигаться дальше. — Что ты рассказывал? — чуть охрипшим голосом спросил Дилюк, ощущая плечом тепло. — Какой у мастера Крепуса сын идиот, раз шатается в одиночестве по ночам вокруг города, в бескорыстных битвах со злом. Так вот почему Дилюк слышал свое имя. — Кто-то же должен этим заниматься, — бурчит винодел, но понимает, что их обычные препирания сейчас не к месту, и не собирается развивать мысль. Кэйа ничего не говорит, и они сидят в молчании, каждый в своих мыслях. А потом Альберих осторожно прислоняется к брату плечом, как они часто делали в детстве, когда сидели рядом, слушая отцовские рассказы о далёких поездках по вечерам перед камином. Потом они обычно или дрались или просто засыпали друг на друге, пока кто-нибудь не проснется от того, что второй заехал ему коленкой в живот. Дилюк вспоминает, что, несмотря на поддержку отца во всем и искреннюю взаимную любовь и уважение отца и сына, у него редко возникала потребность поговорить о чем-то с отцом, и он предпочитал решать проблемы самостоятельно, а нужную информацию выискивать в обширной библиотеке, хотя зачастую простой вопрос, на который можно было получить пятиминутное объяснение, мог бы сэкономить день в библиотеке. А Кэйа предпочитал сухому тексту разговоры, и они часто торчали с отцом в его кабинете, разыгрывая партии в шахматы и обсуждая все подряд от способа вытяжки слаймового экстракта до политической ситуации в Инадзуме. Дилюк иногда захаживал посмотреть на словесные и шахматные баталии, но ему часто становилось скучно и он засыпал, особенно когда отец загонял брата в тупик как в шахматах, так и в разговоре. Будущему винокуру не хватало терпения дождаться ответа, а Крепус заинтересованно блестел взглядом, наблюдая, как в голове младшего сына со скрипом проходит мысленный процесс, и он ищет пути к победе. Иногда партии затягивались на несколько вечеров, и Кэйа ломал голову над одним единственным ходом по несколько часов кряду, пока отец деловито скрипел пером, а брат шуршал страницами, где-то лежа на диване. Дилюк всегда засыпал в такие вечера. И он каждый раз смущался, когда, уснув в отцовском кабинете, просыпался у себя в комнате, укрытый одеялом. Кто-то из этих двоих донес его, шестнадцатилетнего здоровяка, до комнаты и ласково подоткнул одеялко. Как неловко. Но он все равно продолжал приходить и засыпать на диване и просто делал вид, что ничего такого не происходит. Все они делали вид, что ничего подобного не происходит. Дилюк выныривает из воспоминаний, когда мимо пролетает светлячок. Он не глядя нашаривает ладонь Кэйи и осторожно сжимает ее. — Спасибо, что приглядывал, пока меня не было. Руку осторожно сжимают в ответ. — Ну как же, запугал всю прислугу, — фыркает Кэйа. — Аделина все ещё злится на тебя за это. — Я извинюсь, — Дилюк медлит и добавляет. — Не думал, что кто-то ослушается. — Твои приказы на меня не распространяются. За это Дилюк тоже извинится, но потом. Сейчас он просто не сможет. Конечно, он извинится за все то многое, и получит извинения в ответ, но это все позже. Пока он все ещё не готов принимать чужую помощь и может лишь греться о тепло тела рядом и сжимать ладонь в своей.