{Драбблы 13 карт} "Бескрылых тянет к небу"

Резкие и звонкие, небрежные звуки. Обыкновенное неумелое дребезжание, которое конечно никто не назовёт музыкой. Я вижу уже привычные всем, отчуждённые лица жюри, явно мечтающих о крепком продолжительном и праведном сне, горячем душе или хотя бы чашке кофе. Я легко осознаю, что и моё лицо сейчас должно быть таким. До тех пор, пока не зазвучал его голос, я тупо пялился на собственные сцепленные в замок ладони, не мигая и упорно борясь со всё находящей волнами отдалённой мигрени усталостью, испытывая нестерпимую боль в глазах и переносице. Сознание кружась утопало в собственном омуте, затуманивая взор. Резкое, словно зыбучее дребезжание гитары заглушало ещё более неприятное гудение в ушах. Но лишь до тех пор, пока не зазвучал его голос. Он исполняет Нирвану? Я поднимаю голову, кажется, слишком резко и пространно, будто вырываясь из глубокого транса, часто моргая и скорее всего кажусь в этот момент очень глупым. Я не сдерживаю улыбки, вслушиваясь в знакомый отрывистый и переменчивый мотив, ловя мимолётную, такую приятную и лёгкую ностальгию по студенческим временам. Как бы плохо этот странный Эмо-парень не играл и не пел, всё его выступление можно посчитать крайне самоотверженным. Он прекрасно знает, что совсем не талантлив в музыке, но ему играть что-то подобное, наверное, нравится, по тому он с таким вожделением и страстью сейчас натирает на пальцах мозоли и срывает голосовые связки. Вновь провожу глазами, мимоходом, по лицам жюри. Они всё такие же, измученные и уже на автомате, перед тем, как его выпроводить отсюда, вежливо-снисходительные. Теперь каждый из этих больных и старых, естественно очень опытных и почтенных людей мне показался растёкшейся на жаре, нелепой восковой фигурой. Подросток на сцене, в сравнении с ними, худенький и бледный, в мешковатой и обвислой тёмной одежде, смотрится деревянной, лёгкой и ломкой марионеткой. Я постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, вопреки своей статной величине и дорогой кожаной обивке, жёсткого и совсем неудобного, в такт "милодии", с удивлением улавливая присутствующий всё же ритм. Мои губы безмолвно произносят должные строки, в унисон с неумелым исполнителем, и постепенно в сердце застаивается такой детский и простождушный, вовсе неуместный в моём положении восторг. Он не поёт - он кричит, судорожно и хрипло, но этот крик я бы, даже в сравнении с остальными отточенными и до тошноты совершенными номерами, наигранными и слишком, слишком идеальными, назвал бы музыкой.