Понос принёс вам Дед Мороз

      Ненависть — слишком громкое название для их межличностных отношений (не вините Антона в высокопарных выражениях, тут как раз вопросы с обществознанием и магловедением пошли). Ну, может, только лёгкая неприязнь. Когда Арсений умничает — не совсем лёгкая. Он всегда любит выебнуться своими знаниями в любой области: от варки зелий из конского волоса до названий французских модных причиндалов пятнадцатого века. Его иногда просто невозможно заткнуть, и он всё капает и капает на бедные мозги несчастного слушателя, заставляя ментально повеситься на лентах своего «помогите», нарисованного на лице.       Зато списывать даёт, это плюс, да.       Этим плюсиком Антон без зазрений совести пользуется в настоящий момент — торопливо переписывает на свёртки бумаги основные определения, формулы, обозначения и прочую научную чепуху. Всё же метапредметный тест вам не хухры-мухры!       Если уж в начале учебного года профессора и смотрят, чтобы ученики не садились за столы друг к другу и сохраняли дистанцию, «заражаясь духом гордости за свой факультет», то ближе к середине года — забивают хрен. Ну, сидят там слизеринцы вперемешку с пуффендуйцами, и что? Не заговор же против власти придумывают! Хотя это, конечно, не точно… Но факт остаётся фактом: Антон преспокойнейше сидит за когтевранским столом, и никто не ворчит на него. Он даже не надел мантию, чтобы не отличаться от общественных масс (всё ещё обществознание) — а на самом деле облил её и оставил в комнате, ладно. — Эй, ты хоть поешь что-нибудь, — толкает его в бок Ира Кузнецова и смеётся слегка наигранно, это Антон различать научился безошибочно. — Тест два часа писать, ты там загнёшься от голода!       Антон рассеянно кивает, не переставая хмуриться от сосредоточенности, и левой рукой нащупывает какую-то булку. Он и вкуса даже не чувствует, просто запихивает в себя еду для поддержания пищеварительного баланса (траво- и биология пошла). — На, запей.       Ира ставит золочёный кубок с водой перед носом Антона, который кивает в благодарность, дописывает ещё пару предложений и, наконец, отпивает. — Блядь! — чуть ли не на весь зал кричит Антон. — Ир, чё за подстава? Не смешно!       Острота настолько обжигает и язык, и щёки, и горло, и желудок, что приходится кашлять, как туберкулёзник. Глаза вылезают из орбит, а тело норовит сгореть заживо, и Антон от ужаса хватается за близ сидящего Арсения. Потом помоет руки с мылом, но пока главная задача — не самовоспламениться. — Это не я, это чудила! — Ира обидчиво морщится и скрещивает руки на груди. Молчавший весь завтрак Арсений тоже кривится, отцепляет лапу Антона от своего плеча и презрительно хмыкает: — Она подлила тебе амортенцию. Перечный соус — лучшее лекарство. — Видимо, ему это кажется исчерпывающим ответом и железобетонным алиби, но Антон явно так не считает: зло смотрит косыми глазами от неисчезающей остроты во рту и хочет испепелить «чудилу» за его очередную выходку.       Очевидно, неприязнь у них не лёгкой, а тяжёлой степени. Вот вам подтверждённая гипотеза Антона, уже предчувствующего мощный понос — его после острой пищи постоянно мучает диарея. В сочетании с двухчасовым тестом, который начнётся через сорок минут, это совсем не круто.       Заметив, что Ира, обиженная и надувшаяся, демонстративно уходит из Большого зала — только красная окантовка мантии и мелькает, — Антон срывается на опустившего взгляд Арсения: — Ты совсем уже? Да я лучше б по Ирке пострадал, пока действие зелья не закончится, чем просру, — в прямом смысле, между прочим, Антон не шутит, — тест! Тем более, она знает, что я не… — он закашливает продолжение, — э-э, не могу с ней мутить. Пиздец, короче. — Какое вульгарное словечко. — Пиздец? — Мутить. Хотя и то тоже.       Арсений ковыряет изящной вилкой в каше и строит кислую мину. Ему явно в тягость выслушивать неиссякаемые ругательства Антона, выпивающего уже третий стакан молока за минуту. — Я уже был под амортенцией, и не такие уж это цветочки. Не советую. У тебя нет причин злиться, я просто спас тебя от головокружения, глупых мыслей, — «в твоей и так тупой башке» явно вертится на языке, но Арсений мужественно проглатывает оскорбляющую часть и продолжает, — а ещё от ежечасной рвоты. Можешь не благодарить. — Иди ты… — кряхтит еле отдышавшийся Антон и с мученическим видом смотрит на свои шпаргалки. Он жалеет, что не положил под пятку пятак, потому что в предыдущие разы монетка ему определённо помогала, Антон не сомневается. — Дашь ещё астрономию? Ты у меня в долгу, раз отравил! — Во-первых, — вздыхает Арсений, закатывая глаза, — не отравил, а во-вторых, мы квиты. Я тебя от амортенции спас. — Понял, понял я! А, и ещё историю магии.       Любой другой сказал бы «зажрался ты, Шастун, балуют тебя чрезмерно», а Арсений просто вытаскивает две тетради из рюкзака. Это второй плюс Арсения — даже закатывая глаза, делать то, о чём его просят. Но Антон твёрдо уверен, что все его плюсы на этих двух заканчиваются. И если остальные есть, то их перекрывают бесконечные минусы: занудство, ворчливость, шипение и метание ядом, заносчивость, перфекционизм и так далее (см. ещё 1000 позиций).       Они — не минусы, Антон с Арсением — ни в коем разе не друзья. Но и не враги. Просто два человека из разных вселенных, галактик, систем, созвездий (если вы не догадались, Антон переписывает астрономию) и существующие в разных магнитных полях. Только волей судьбы их постоянно сталкивают вместе: то проект на двоих, то домашка парная, то приглядеть за мелкими курсами надо, то «вы опять влипли и будете наказаны!». Странно, что, несмотря на кучу пройденных вместе испытаний, они так и не сдружились, зато спорили по любой херне охотно. Причинами ссор были и движения палочкой, и какой факультет круче (естественно, Антон говорил, что Гриффиндор, а Арсений — Когтевран), и какой цвет лучше подчёркивает прекрасные ясно-голубые глаза Арсения, а какой мерзкие болотно-грязные глаза Антона (угадайте, кому принадлежат эти слова). В общем — поболтать они любили, но никак не по-дружески. Оба несколько раз подставляли друг друга, потом выручали и в итоге всё же получали оплеуху от профессоров.       Антон гордо оглядывает дописанные кривым почерком шпоры и расслабленно выдыхает — успел. Остаётся написать тест на заслуженное «Выше ожидаемого» или даже «Превосходно», собрать вещи и подарки для семьи в чемодан и уколесить в родной Воронеж, как все обыкновенные юные волшебники.       Но мама с детства говорила Антону, что он необыкновенный мальчик, а потому ему приходится скрючиться на унитазе и пердеть, как неисправная спортивная метла — понос дело нешуточное. Живот мутузит судорогами, в глазах пелена от стойкого запаха естественных отходов, а на душе буря гнева на проклятый тест, проклятого Попова и проклятый организм, такой восприимчивый к острому. Антон беспомощно сжимает кулаки, с наслаждением думая, как сочно вмазал бы ими Арсению аккурат по точёной скуле. Всегда хитро и самодовольно прищуренные глаза округлились бы, и мимика стала бы живой и яркой, а грудь вздымалась бы с истеричностью… Стоп. «Антон, тебе пора перестать думать об Арсении, сидя голожопым на уже не совсем белом от времени троне», — сам себе говорит Антон и слышит, как отворяется дверь в туалет. Тест начался уже как час назад, и если это кто-то пришёл за подсказкой, заклинанием пришпиленной к потолку, ловить ему нечего, в ассортименте только срущий и матерящий весь свет Антон Шастун, факультет Гриффиндор, курс шестой, рост под два метра, «отдам бесплатно и в хорошие руки, только б кормили чаще». — Ты как тут? — с искренним состраданием звучит голос Арсения. Ого, сам сударь Попов соблаговолил навестить бедненького Антошу, загибающегося по его вине! — Хуёво. Чего припёрся? — злости и холода в речи не добавляет тот факт, что Антон тужится от прихода ещё одной волны диареи.       Арсений явно тушуется, собирается сказать что-то запредельно важное и значимое, серьёзное напутствие в жизнь, что-то в духе четырнадцатой главы «Сунь-Цзы. Искусство войны», не вошедшей в первоначальные издания, но это оказывается простецкое: — Прости. Не знал, что тебя так прихватит. — Арсений приваливается к двери кабинки, за которой ухмыляется своей маленькой победе Антон, впервые получивший извинение от сударя Попова. — Но я же лучше знаю, как обезвредить амортенцию! Я хотел как лучше.       Антон готов поклясться, что Арсений сейчас поджимает губы и страдальчески строит брови домиком. Хочется смеяться, и негромкое хрюканье вырывается изо рта прежде, чем Антон успевает подумать, а не обидит ли этим стуканувшего по двери Арсения. — Эй, обормот, не смей насмехаться над моими извинениями! — Не снобствуй, пока я могу выйти и насрать тебе на голову, — парирует откровенно ржущий Антон, и его задний проход задушевно ему подвывает. — Нет такого слова «снобствовать». — Я сейчас дверь открою.       Последняя фраза звучит угрожающе, и Арсений отшатывается от кабинки как от «Тролля» и фикает. Тоже, нашёлся слабонервный. Хотя Антон не сомневается, что у него действительно слабая нервная система; вывозить все предметы исключительно на «Превосходно» — и даже зельеварение у Воли! — это что-то за гранью реального.       Спустя минуту неловкого молчания, прерываемого лишь трелью антоновой жопы, Арсений бормочет: — Я пойду. Ни пуха ни пера… — К чёрту, — звучит вялый ответ только, когда хлопает входная дверь.       Правильно, к чёрту — и понос, и тест, и Попова.

***

      Все, счастливо и весело улыбаясь, выбегают из класса зельеварения, кто-то из толпы умудряется показать язык Воле — праздник же на носу, можно себе позволить и такую шалость!       Арсений единственный, кто в привычном темпе собирает учебники, тетради и ручки (нет, они больше не пишут перьями, двадцать первый век на дворе как-никак), задвигает резной стул, стряхивает невидимую пыль со стола — двинутый перфекционист — и поправляет сине-серебристый галстук. Он выглядит печальным и отрешённым от всего мира, но резко вскидывает голову, когда слышит голос Антона: — Здрасьте, Павел Алексеевич… Это самое, — Шастун в неловкости чешет затылок, — можно я сейчас тест напишу?       На нём опять нет мантии и галстука, ничего не выдаёт в нём волшебника, только скромного мальчишку в самой обыкновенной школе. Воля поднимает брови, оценивающе его оглядывает, а Арсений только наблюдает со стороны и сам себе нехотя признаётся, что Антон, в самом деле, привлекательный — но заноза в жопе та ещё. — Нет, пересдача завтра, — Воля пожимает плечами и демонстративно отворачивается, мол, я тут главный, а ты ничего не решаешь. Но Антон умоляюще складывает ладони и смотрит, как котёнок из «Шрека»: — Ну, Павел Алексеевич! Уже сегодня ночной Хогвартс-Экспресс, а завтра мне надо быть с семьёй! — будь Арсений учителем, он бы тут же всучил Антону бумажку с тестом, потому что его капец как жаль, просто словами не описать — такая преданность и мольба в глазах… — Да я бы с радостью, — Арсений кожей чувствует этот манипуляторский вздох Воли, экого паразита, — но правила не мной придумываются. Пусть я и заместитель, но всё не решаю.       Надежда в глазах Антона не то что гаснет — её топят на дне Марианской впадины и насильно засовывают в брюхо мегалодону. Его руки беспомощно опускаются в карманы брюк, скрытые под не заправленной рубашкой. Арсений аж морщится от такого нахальства — ну, это преступление — выглядеть настолько неряшливо! — Но, — вновь подаёт голос Воля (как собака, ей-богу, только кость брось), — сударь Попов рассказал мне о том, что Вы мучались недугом, и я вошёл в положение. Оценку снижать на балл не буду, как мог бы сделать. Так что завтра оба придёте переписывать.       Да-да, кстати, «сударь Попов» — не локальный мем Антона, Арсения реально так называют, бедный мальчик.       Воля поднимается и собирает какие-то бумажки, а Антон сначала бормочет благодарности и только потом понимает последнюю фразу. Шокировано смотрит на Арсения, будто не верит этому бреду — переписывают оценки только ниже удовлетворительного. Не может быть! Антон указывает на дверь за собой, зовя выйти вместе. Арсений нерасторопно вышагивает по классу, прощается с Волей и с аккуратностью закрывает кабинет. Коридор даже в подземелье украсили к Новому году: тут и там висит мишура в зелёных оттенках, звёздочки и блёстки, что смотрится слегка неуместно в мрачности и сырости минусового этажа. — Ты что получил за тест? — с широко распахнутыми глазами спрашивает Антон. — «Отвратительно». Удивлён? — Ещё как! — Антон мотает слегка кудрявой головой, явно возмущённый холодным спокойствием Арсения. По его лицу скользит тень замешательства, словно он хочет произнести умную мысль и переплюнуть Пифагора с его теоремой, но роняет лишь неуверенное: — Спасибо. Я не думал, что ты поможешь мне так… — Антон краснеет щеками и шеей, да так сильно, что может соперничать с алыми рубинами в песочных часах, считающих баллы Гриффиндора. — И спасибо, что шпоры дал сделать, они, э-э-э, спасли меня.       Арсений ни за что не догадается, но во время дерьмового — в прямом смысле — приключения Антона в туалете не оказалось бумаги. «Акцио туалетка» не помогло бы, потому что с собой у Шастуна не было палочки, ибо на тестах и теоретических уроках все волшебные предметы под запретом; поэтому несчастный Антон подтёрся несчастными шпорами. — Ладно, — слегка приподняв бровь, Арсений кивает. — Тебе снова нужно их сделать? На ночь могу дать конспекты. За три шоколадные лягушки, — тихо добавляет он, совсем очаровательно улыбнувшись. Антон взмахивает рукой и немного отворачивается, еле отводя взгляд от милых ямочек на щеках Арсения. — Не, спасибо, сами с усами, смогу как-нибудь.       Они прощаются, и каждый вдруг думает, что не так уж сильно раздражают друг друга. А ещё неприязнь переросла в приязнь благодаря «прости» и «спасибо», вот они — поистине волшебные слова, а не всякие Агуаменти и Алохомора.

***

      Воля вызывает их к девяти вечера, давая целый день на подготовку. Хогвартс до неприличия тихий, одинокий, мрачный и пустой. Не спасают даже оставшиеся украшения со Святочного бала и громадная ёлка в Большом зале, где на завтраке сидят всего-то человек семь. Пиздец, так неуютно Антон себя чувствовал только на похоронах бабушки (но даже там случайно включили вместо траурной классики кальянный рэп, и хоть какая-то смешинка влетела в рот, да так, что долго не могла вылететь потом). Антон вообще ненавидит тишину и блёклость, поэтому пристаёт к оставшимся печальным лицам, иногда скрашивая чей-то день, но все спроваживают его, и Шастун находит последнюю жертву своего одиночества по дороге на тест: — Ну чё, готов? — он стукает Арсения по плечу, и тот строптиво дёргается. — Конечно. Как иначе? — Мало ли… А ты, кстати, почему в прошлый раз завалил? — конечно Антон знает, что рано или поздно ему надают по жопе за бескрайнее любопытство, но он пока что верит в доброту этого мира.       Арсений явно напрягается из-за вопроса, вот-вот уйдёт за поворот и пошлёт на весёлые три буквы (нет, не СОВ, это было совсем не весело; ещё одна ненавистная вещь Антона — это экзамены) — думает Шастун, но получает-таки ответ: — За тебя переживал, и вообще плохо материал повторил. — Потом молчит немного и добавляет, — и монету под пятку не положил. — Серьёзно? — Антон ржёт как лошадь — это его отдельный талант — под уязвлённое шипение Арсения. — Я тоже, прикинь! Вот мы невезучие, кабздец, прям два сапога пара!.. — Да оба левые, — ворчит Арсений, поправляя мантию. Неужели он не понимает, что и так каждое мгновение выглядит идеально, как с иголочки? Реально чудила. О, точно, не насытившееся любопытство Антона хочет поинтересоваться и на эту тему. — А почему тебя «чудилой» прозвали? Я как-то упустил этот момент.       Молчит Арсений долго, они успевают пройти весь первый этаж и начать спускаться в подземелье мимо гостиной Слизерина, но слова всё же отдаются эхом от серых стен с нарисованным гирляндой Дедом Морозом, пока не принёсшим Антону ничего, кроме поноса: — Я всегда был лучше других и мне завидовали. — Антон цокает и закатывает глаза; ну да, какой же сударь Попов непризнанный гений. — Я был скучным, нудным, никому не было со мной интересно. — Не знаю, мне с тобой прикольно спорить. — Это другое, — звучит упрёк, — друзей не находилось, кто терпел бы меня. — Какой ты многострадальный, мне аж жалко тебя, фу, не люблю жалеть людей. — Антон морщится и еле сдерживает порыв погладить Арсения по макушке, как бездомного котёнка. — Да нет, мне действительно нормально. Я на этот счёт не заморачиваюсь. Не срослось, что тут поделать. — Антон не совсем верит его словам, но, когда смотрит в уверенное и ни капли не грустное лицо, понимает, что Арсению лучше знать — что его трогает, а что нет.       В конце концов, бывают же люди-одиночки, отшельники, которым никто не нужен. Арсений как раз из таких — самодостаточный, уравновешенный, закрытый и таинственный. Прям чудо новогоднее какое-то: хрен его увидишь, а если он откроется глазам, то это настоящее счастье, которому не сразу веришь. Наверное, на него правда не стоит злиться; он же не виноват в своём характере и в том, что постоянно «снобствует» — это его стиль общения. Разве люди — совершенно любые — виноваты в том, что одиноки и не умеют общаться? Иногда да, Антон знает парочку таких: бьют и ругаются, а на добрые слова и поступки не способны, — да только разве это люди? Они нечто вроде животных, если не понимают моральных принципов и нравственности общества, ведь… — Обормот! — вскрикивает Арсений, и выглядит его перекошенное от тревоги лицо комично. Антон только сейчас замечает, что растянулся на полу, а лоб побаливает от зловещей каменной стены с омелой на верёвочке. — Болит? — Готов ещё раз удариться, лишь бы опять взглянуть на твою рожу! — прихрюкивает Антон, поднимаясь и скрипя коленями. — Не говори так грубо о моём лице! — Арсений всплёскивает руками и скрещивает их на груди, насупившись, как снегирь. — Да ладно, — Антон, отряхивая штаны от паутины, посмеивается, — извини. — Тут он смотрит вверх и нашаривает глазами одинокую ветку: — О, омела. Не хочешь поцеловаться?       Арсений кривится, будто ему подсунули дохлую мышь под нос, и ускоряет шаг, лишь бы уйти от наглого обормота, действующего на нервы. Во всяком случае, Антон видит ситуацию именно так. Но его остатки гордости и так уже царапаются, поэтому за последнюю глупость Антон не просит прощения, а лишь догоняет Арсения и, показывая ему язык, первый делает здоровенный шаг в просторный класс Воли.       Казалось бы — просто написать тест. Разве может что-то пойти не так? Конечно, идёт не так всё.

***

      Выходят оба выжатые, как лимоны, спустя два часа с лишком — Воля сказал, мол, пишите сколько угодно, хоть что-нибудь сделайте правильно. Антон-то особо и не парится, какая оценка в итоге выйдет, где он накосячил и где перепутал Импервиус и Инкарцеро. Зато Арсений трясётся осиновым листом, как только видит задание типа, который он не разбирал и не встречал. Антон, когда они вызволяются, всё же взъерошивает ему идеальную укладку и звонко смеётся, что аж эхо от угрюмо-праздничных стен бьёт по ушам. — Ну, зашибись, десять минут до Нового года. — Усаживаясь на пол в и так потрёпанных приключениями штанах, Антон хлопает рядом с собой и глядит на огромный круг циферблата главных часов Хогвартса. — Давай вместе встретим? Один совсем не хочу. — Ладно, — Арсений, вздохнув, тоже аккуратно пристраивается на половицах.       Они сидят и буравят взглядом стрелки. Время ползёт крайне медленно и лениво, и Антон первый теряет терпение, разворачиваясь к Арсению, так и не дождавшись, когда пройдёт хоть одна минута. — А ты какой подарок хочешь? Я вот билет на концерт Лазарева. Он, типа, магл, но голосом чудеса творит! Слышал про него?       Арсений мотает головой, но нагло врёт — он сам большой фанат Лазарева — «я в глазах твоих видел снег в океане», все дела, — но признаваться в этом нет желания, мало ли Антон будет высмеивать его, раз это попса, а у Арсения аура огромного ценителя классики. Может, потом как-нибудь. — Так что хочешь, м? — светлые брови Антона взмывают чуть ли не в небеса, потому что он очень хочет узнать, что на уме у Арсения. О чём тот думает, что желает, чем живёт? Другие люди всегда являются загадками, но это — особенный случай, когда человек сливается с тенью, закрывается толстыми шторами, отрезает весь мир и ограждает себя от всех. — Влюбиться. По-настоящему, сильно так, чтобы навсегда даже.       И вот этот человек оказывается обыкновенным подростком, никакой не тенью и загадкой, а просто Арсением из его школы. И даже тысячу ключей от сейфа, как на квесте, искать не нужно. — Ого, не знал, что тебя такое интересует. Думал, ты женишься на сборнике рецептов зелий для порчи на понос, — Антон тепло улыбается и совсем не стыдит Арсения за желание, хотя тот чувствует себя теперь не в своей тарелке. Да, надо было про Лазарева сказать всё-таки. Жаль, что время не перемотаешь…       Арсений краем глаза смотрит на часы, и сердце делает нездоровый кульбит. Одиннадцать часов, пятьдесят минут. Всё абсолютно так же. Но они с Антоном разговаривали, значит, должно было пройти хоть сколько-то! Наручные часы прапрадеда, переданные по наследству, тоже замерли, и секундная стрелка совсем недвижима. — Мерлиновы портки… Почему они остановились? — поражённо выдыхает Арсений. Антон, хоть его и не приглашали, суёт нос и глазеет на определённо сломанные часы Арсения. — Да батарейка сдохла, вот и всё. У меня тоже так было, вот я и перестал носить. — Но они замерли на таком же времени, как и большие. Не нравится мне это… — Арсений хмурится и теребит край мантии, что Антон подмечает и кладёт тёплую, совсем живую ладонь ему на нервно дёргающееся плечо и сжимает, приободряя: — Давай у Воли спросим тогда? Он наверняка что-то знает. — Антон, слегка улыбаясь, встаёт и, потоптавшись на месте, направляется обратно в подземелье. — Не спорю, выбор хреновый, тоже его не люблю, но я просто про других ничего не знаю, мало ли разъехались все.       Его старания вести беспечный разговор в явно напряжённой обстановке одновременно удивляют и умиляют Арсения, шагающего рядом. Он изредка отвечает, но больше слушает, а ещё больше — смотрит. На быстро движущиеся губы с трещинками от мороза, на то и дело шмыгающий нос с родинкой, идеально расположенной по центру (внутренний перфекционист Арсения оценивает старания природы), на взмывающие чуть ли не на макушку брови и машущие по всем сторонам света руки. Империо ему в голову, Арсений краснеет! До чего довели мальчика! Хотя мальчику уже шестнадцать и он, похоже, влюбляется.       Фу, это, наверное, после желания озвученного ползёт.       Арсений сжимает кулаки в карманах, безжалостно впивается идеально-полукруглыми ногтями в кожу, а чувство всё не проходит. Бурлит, как хребет Рыбы-Льва, кинутый в кипящую медовую воду, и затуманивает едкой пеленой весь мозг, обычно рационально работающий. За всеми любовными терзаниями Арсений не замечает ни времени, ни пространства, ни звуков, он словно находится в вакууме, куда входит только болтающий без умолку Антон. Ой-ой, нет, всё-таки с желанием он поспешил!       Как следует настрадаться о своей несчастной доле и невзаимной любви Арсений не успевает, потому что едва не влетает Антону в спину. — Дверь заперта, — с досадой возвещает тот, безуспешно дёргая ручку. Потом стучит огромным кулаком (ну и ручищи у него всё-таки, в них можно целиком поместиться) и кричит, — Павел Алексеевич! Откройте, пожалуйста!       Как только Антон ни пробует колошматить по двери, Воля не открывает, не двигается и даже не посылает их на хрен. — Может, он просто ушёл? Мы его не увидели и сейчас не увидим, как приходит Новый год, — мучающийся тревогой Арсений с ёкающим сердцем поглядывает на собственные часы, но их стрелки вмёрзли в «23:50» намертво. Да, ситуация не то что вышла из-под контроля, она выбежала, как из-под ножа. — Палочка есть? — Антон старается игнорировать безнадёжное блеяние Арсения и протягивает руку, собираясь взять его волшебную палочку, но тот крутит пальцем у виска — «дебил, она ж твоих руках рванёт», — и сам направляет её на дверь. — Алохомора! — резкий взмах кистью и яркая вспышка света отворяют класс зельеварения, и Антон первый вбегает в кабинет.       За дубовым столом по обыкновению сидит Воля с красной ручкой, занесённой над недавно написанными тестами. Вот психованный, Новый год собирается проводить за проверкой работ! Единственная проблемка — он застыл. Глаза не двигаются, грудь не колышется от сердцебиения и дыхания, поднятая рука не дрожит от напряжения мышц. То есть Воля замер совсем. — Чё это с ним? — Антон тыкает в затвердевшую кожу щеки, и ничего не меняется. — Не умер же! — Его заколдовали. — Арсений на подрагивающих ногах подходит к зачарованному телу. — Только вот я не знаю таких заклинаний, чтобы полностью остановить жизненный цикл, не убив человека.       Антон присвистывает, наворачивает около трёх кругов, чтоб осмотреть Волю со всех ракурсов, и про себя ведёт умный монолог: как же так вышло? И замерли ли все остальные? Может, только взрослые подвержены этой чертовщине, а дети сейчас должны вновь спасти мир от злобного злодея, как это сделал Гарри Поттер в девяносто восьмом году? А если замерли все, даже ученики, то они с Арсением — избранные? Мозг взрывается. — Пиздец… — тихо, надеясь, что Антон не услышит, ругается Арсений. Но Антоша же одарённый мальчик, здоровенький вон какой вырос (цитата бабушки), поэтому прекрасно всё слышит и расплывается в ликующей улыбке. — Это же «вульгарное словечко». — Мне плевать! — Арсений, насупившись, отворачивается, мол, обижается, а на самом деле прячет по-дурацки весёлую улыбку в складке мантии. Но он всё же собирается и с серьёзной миной спрашивает: — Так что будем делать? Мы одни, кто может чем-то помочь этой вселенной. — Думаешь, Воля не единственный? — Уверен. — И без всяких доказательств Арсений думает, что звучит убедительно. Для Антона, конечно, да, он привык слушать умных людей и делать то, что они прикажут, но сейчас сомнения всё-таки берут. Но и обегать весь Хогвартс особо не хочется, тут даже на метле фиг управишься за час.       Антон опять ходит кругами и вдруг ойкает, споткнувшись. — Бля, надо было монетку вытащить, неудобно, — он наклоняется, развязывает шнурки, уже стаскивает пятку затёртых кед, как Арсений, на которого снисходит озарение, вскрикивает: — Стой! Надень, а не то замрёшь! Я не хочу оставаться один! — В его взгляде неподдельное беспокойство (Антон бы пошутил, что «море волнуется раз, море волнуется два», потому что глаза Арсения действительно как океаны, но момент не совсем подходящий, тут же надо драму отыграть, мол, тебе будет лучше без меня, я должен уйти, отпусти меня и оставь в прошлом!), а лицо такое живое, что прям зарисовать хочется. Жаль, Антон не умеет. — Хорошо, Арс, успокойся. Давай не нервничать… — шутка, что беременным нельзя волноваться, кряхтится в пол и дырявый чёрный носок. — Думаешь, нас от проклятия спасли пять рублей под пяткой? — Не зря же это обычай, почему бы не поверить в чудо? Идём отсюда, мне здесь не нравится, — Арсений тянет мешкающегося Антона в коридор, ухватив за край всё ещё не заправленной рубашки, но тут же останавливается, как вкопанный. Перед ними возникает мелкая фигура страшного существа. — О, Бабайка, — Антон прихрюкивает от смеха и затыкается от того, что глаза существа сияют недобрым красным огоньком. — Я вам не Бабайка! Я — Кикимора! — жёсткие волосы торчком дрожат от резкого мотания головой, а сама Кикимора такая неопрятная, что даже топорщущаяся и нестиранная неделю рубашка Антона в сравнении выглядит привлекательнее. На Кикиморе сарафанчик, вывернутый наизнанку и кое-где порванный, а босые ножки пританцовывают на холодном полу. — И вообще, нечего придираться! Вы сейчас попрощаетесь с жизнью, — острые зубки мелькают в освещении тусклого факела (век-то двадцать первый, — Антон надеется, — а лампы в подземелье не поставили). — Хозяин просил передать, что, чтобы вернуть время на его былую ось, вам надо починить большие часы. — Передай своему хозяину, — Антон крепко держится за плечи мужественно стоящего впереди Арсения, — что мы не часовщики, чтоб их чинить. — А ему неважно. Идите, или он преодолеет вашу защиту! — на последний взвизг Кикиморы Антон только хихикает, потому что — ну кто знал, что их спасёт студенческое поверье. — Солнце не осветит, месяц не увидит; поэтому давайте, поторопитесь, не в охотку мне так вот застревать, и так вечность уже нечем коротать… Ну, дурни! В часы зайдите!       Кикимора цыкает и перебирает ножками-палками, стремительно уходя. Арсений вздёргивает подбородок и выдаёт едкое: — Я первый это придумал. Сразу хотел вести тебя туда, а тут эта… Кикимора, — с оскорблениями у него явно проблемы, но Антону всё равно, он просто идёт вслед за Арсением по бесчисленным лестницам и коридорам.       Жаль, что на территории Хогвартса нельзя трансгрессировать и приходится бежать на своих двоих, боясь опоздать. Хотя куда спешить? Время остановилось, торопиться некуда, замершие люди будут ждать хоть век, хоть два, хоть тридцать четыре минуты, за которые Антон может пробежать километр. Но и с трансгрессией тоже опасно: им только начали это преподавать, и пока что Антон боится оказаться в другом месте за миллисекунду, но без носа, например. Или без жопы. А жопа у него классная, хоть и притягивает всякие дурацкие приключения (как сейчас), но иногда именно это ценится во всех человеческих жопах. Это можно даже назвать жополософией, или филопой, или филосопой, или жофией… Короче, философией о жопах.       Господи, если Антон не прекратит так погружаться в свои мысли, то когда-нибудь упадёт с парящей лестницы или врежется во что-то, как в прошлый раз своего размышленческого дайвинга.

***

      Добегают они красные, запыхавшиеся, но успевшие до апокалипсиса Земли, который, впрочем, и не планируется (вроде).       Это замшелый чердак, куда Арсений вёл их всеми окольничими путями, которые вообще существуют в бесконечном замке школы чародейства и волшебства, где самый очаровательный объект по скромному мнению Антона — Арсений с выпученными от бега глазами, не переставшими быть от того прекрасными. Антон передёргивает плечами, сбрасывая с себя престранное наваждение, кажущееся таким правильным и… прикольным? Ага, именно так.       Антон уже тянется к ручке на перекошенной двери, но вовремя вспоминает, что и все предметы застыли в мгновении «23:50», и учтиво освобождает место для заклинания Арсения, которое тот будет произносить с пафосным видом, мол, смотри, какой я крутой, волчара прям.       Но Арсений выглядит смущённым и боязливым. Вот сейчас точно будет что-то в духе не вошедшей в первоначальные издания четырнадцатой главы «Сунь Цзы. Искусство войны»! — Антон, если тут сейчас там что-то пойдёт не случится… — Да, именно это и имеется в виду. Классика, передающаяся из уст в уста. Арсений прокашливается и продумывает нормальный монолог, а Антон просто ждёт. — Антон. Если с нами что-то случится, или пойдёт не так, то мне нужно тебе кое-что сказать.       Антон отрывает взгляд от рассматривания чрезвычайно красивых поцарапанных половиц и, заинтригованный, смотрит на Арсения. Момент, конечно, драматичный: наставления и прощания перед гибелью одного из них или сразу обоих… Но хочется обойтись без излишней трагичности. — Ты… — Арсений облизывает губы и сжимает руки в замок за спиной. — Ты должен поменять эту рубашку после сегодняшнего! Я не могу это терпеть! — И никаких вам романтичностей, просто Арсений снова становится занудой. — А ещё ты особенный для меня. Понимай как хочешь.       А вот на последних словах Антон вздёргивает брови. Особенный… Слишком уж размытое признание — хрен поймёшь, в любви или ненависти. Но он смеётся и снова ворошит и до этого растрёпанные волосы Арсения: — Ты тоже особенный для меня. Не парься! И если там будет омела, ты должен мне поцелуй, — Антон лыбится и по-дружески (ну, не совсем) приобнимает Арсения за плечи. Тот кривится и закатывает глаза, но лишь скрывает собственный смех. — Ты дурачишься. — А ты — снобствуешь. Открывай давай, поборем вселенское зло и желания загадаем, а то пора уже!       Арсений говорит «Алохомора» и чувствует, что уже ничего не боится.

***

      За дверью темно, глухо и холодно. Мурашки бегут от страха и предчувствия чего-то плохого. Механизм, обычно шумевший, молчит, а в стекле часов видно, что снежинки бушевавшей метели висят в воздухе, застыв и не шелохнувшись. — Люмос, — маленькая искорка на конце волшебной палочки Арсения загорается и робко освещает тёмные, забитые паутиной и дохлыми мышами углы.       Антон чуть не стукается головой о низко прибитую балку и сутулится, чтобы ненароком ничего больше не задеть и не отключиться в самый ответственный момент. Для полноценного фильма ужасов не хватает только скребущихся в стены неведомых зверей и напрягающей музыки за кадром. — Ту-ру, ту-ру-ру… — мычит под нос Антон, создавая идеальную атмосферу для того, чтобы обосраться от страха. Прямо как он сделал двумя сутками ранее, только не из-за испуга, а из-за одного человека, чьё имя мы не будем называть, да, сударь Попов? — Что бы ты ни делал, перестань! — Шикает Арсений, тыкая в Антона палочкой. Тот уже представляет, как за ещё хоть один звук ему засунут магическую частицу можжевельника прямиком в и так настрадавшуюся задницу. — Хорошо, мой повелитель… — кивает Антон, но тут волосы у него встают дыбом. Сзади раздаётся раскатистый голос: — Правильно это ты, мальчонка, меня повелителем назвал!       Видя распахнутые от ужаса глаза Арсения, Антон понимает, что если обернётся — будет ещё хуже. Это он и делает — задатки к самоповреждению у него определённо есть, — замирая в онемении. Перед ним, почти полностью загораживая громадный циферблат, парит мужик ростом в два с половиной самого Антона. У мужика длиннющая седая борода, куча морщин на лице, в котором залегло множество теней, руки-базуки и серые глаза, смотрящие в самую глубь души. — Поклонитесь, и начнём разговор. — Мужик самодовольно поглаживает «заснеженный лес» бороды, спускаясь силой мысли на пол и становясь ростом уже в просто два Антона. — Вы кто вообще? — Арсений как нельзя некстати выкобенивается. Весь такой самодостаточный, бесстрашный и бессмертный герой нашего времени; главное — не закончить, как Вулич. — Я, деточка, Чернобог, знать надо, — весь пафос сбивается кряхтением Чернобога, и в глазах уже преклонившего колени Антона он превращается в обыкновенного вредного деда. Еле сдерживая смех, Антон кланяется в пол, лишь бы угодить Чернобогу, а не умереть, так и не попытавшись спасти мир.       Арсений тоже склоняется, но, судя по его красному лицу и сжатым зубам, делает это с явной неохотой. Антон незаметно придвигается к нему поближе, чтобы чувствовать себя хотя бы в мнимой безопасности. — Так и что нам нужно сделать? — неуверенно поднимаясь, ядовито спрашивает Арсений, смахнув со штанов видимые ему одному пылинки. — Просто выпить, — Чернобог добродушно машет рукой, и его брови перестают грозно закрывать зловещие глаза. Зато брови Антона с Арсением взлетают чуть ли не до космоса — выпить? Серьёзно? Тут обязан быть подвох. Может, надо вылакать бутылку огненного виски за минуту? О, нет-нет-нет, у Антона тогда прямо на месте днище прорвёт! — Только в одном из кубков яд.       Ах, вот он — маленький такой подвох. — Яд смертельный, выпивший через минуту гибнет в страшных муках.       Вообще мизерный подвохушка, прям как нефиг делать.       Антон пялится на кубки, появившиеся из ниоткуда — один с ярко-алой, а другой с густой синей жижами — и не знает, как защитить Арсения. Стоп. Разве не себя? Нет, Антон уверен, что только что подумал не о своей безопасности и сохранности. Служба спасения, спасите-ка Арсения — и Антона вдобавок! А правда, что делать (кто виноват)? — Пей из этого. — Первый говорит Арсений, указывая на кубок с красной хернёй, и голос у него такой, что возражения не примутся. Антона и на пятый курс сначала принимать не хотели, поэтому ничего, потерпит и попытается: — С чего это? Если ты собираешься тут красивое самопожертвование сделать, — а я в этом почти уверен! — то иди к чёрту, будь добр. Я не хочу, чтоб ты пострадал. — Я пострадаю больше, если потеряю тебя! — Вот не надо сентиментальностей, — Антон корчит рожицу и машет руками. Не, а что, он не соглашался на трагические речи перед собственной смертью. Он думал, что умрёт в тихом одиночестве от отказавшего сердца — и через лет так семьдесят точно. — Я знаю, что ты хочешь спасти меня, но нельзя всё время думать только о других. Ты должен быть центром собственного мира. Сечёшь? Не какой-то Вася Пупкин, а ты, потому что другие могут приходить и уходить, а ты у себя будешь всегда, как бы ты ни хотел порой сбежать от себя. Я пробовал — не получилось. Единственный «бафф для ускорения» — смерть, зато потом не замедлишься и ничего уже не будет. Так что не геройствуй, когда это не надо.       Антон кладёт тёплую руку на холодное плечо Арсения и крепко-крепко сжимает. Он вообще не мастер пафосных речей, но сейчас так в голове звякнуло, что иначе нельзя было. Арсений не отводит цепкого взгляда от глаз Антона, у него внутри бурлят противоречия, решения, и мысли носятся со скоростью света — это видно, а Антону хочется просто обнять его. — Геройствуешь сейчас ты, — Арсений едва заметно хмурится и вглядывается настолько пристально, что Антон чувствует себя голым, незащищённым, но и нужным и значимым одновременно. — Я просто говорю, что необязательно спасать чужие жизни своей смертью, — он, конечно, выглядит спокойным и уверенным, но на самом деле у него вот-вот нервный тик начнётся (так Антон будет вдвойне похожим на Петра I — высоченный и дёргающийся, жаль, не великий). — Не тебе меня учить, ты даже обыкновенный мышьяк от яда тентакулы отличить не можешь! — Незлобно цыкая, усмехается Арсений и явно сбрасывает долю напряжения, будто одному из них вовсе не надо сейчас умереть. — А ты будто можешь, — ворчит Антон, скрещивая руки на груди и передразнивая Арсения голосом. — Вот и могу, — и игнорируя уже подзаебавшегося от этой трагикомедии Чернобога, Арсений по-детски (а никак не по-сударьски) показывает язык и косится на кубки, парящие в воздухе. Хватает тот, что с голубой жижей, и нюхает, морщась от едко-сладкого запаха. — Ты пьёшь из этого!       Антон тупо пялится на впихнутый в руку кубок, посмеиваясь вперемешку с возмущением: — Реально? Это твоя тактика и ты её придерживаешься? — Арсений кивает, нюхает красную жижу и остаётся ею вполне доволен. — То есть тебе не понравилось, как она бахчит, и ты сунул её мне? Капец ты логичный! — А я говорю — пей. Это, знаешь ли, ещё и символично, что ты выпьешь голубую — цвет моего факультета, а я… — Красную, Гриффиндорскую типа. — Вкусив далеко не цветочный аромат и тоже сморщившись, Антон улыбается уже во весь рот. — Романтично. Но нелогично. — Это ещё зависит от того, с какой стороны взглянуть… — Довольно! — Рявкает Чернобог, и от такого потока воздуха у Антона рубашка с брюками трепещут, как при шторме. — Если сейчас же не выпьете, то я и вас оставлю здесь навечно!       Угроза производит сильное впечатление, и Антон, вздрогнув, оборачивается к Чернобогу — дрожит, но говорит: — Сейчас всё будет! Вы только это, не беспокойтесь! — Он выдыхает, как перед рюмкой водки, и пока не передумал, подносит ко рту, но Арсений вдруг его останавливает. — Давай на брудершафт? — тепло так улыбается с озорством в глазах, а Антон…       А что Антон? Просто соглашается и, переплетая руки с Арсением, разом вливает в себя всю подозрительную жижу. Жуткий вкус протухшего мармелада (Антон не пробовал, но уверен, что он именно такой) словно царапает горло и падает в желудок огромным комом. Кожа покрывается мелкими и колючими мурашками, а волосы встают дыбом — и от противного послевкусия, и от пристального взгляда Чернобога, тягуче-медленно поглаживающего бородищу. — Ну как? — боязливо спрашивает Антон, которого разок встряхивает, но на этом побочные эффекты заканчиваются. — Шикарно, даже вкусно немного, — Арсений, оглядывая себя, пожимает плечами, и искры в его оттаявших ото льда тяжёлого решения глазах сияют ярче. — Чего лыбишься? — Антон ёжится и глядит на стрелки часов, так и не сдвинувшиеся с прежнего времени. Получается, Чернобог не выполнил обещания?.. — Да так, просто нигде не было яда.       Арсений выглядит до жути самодовольным, прямо котяра, сожравший всю колбасу из холодильника и растянувшийся теперь на клавиатуре хозяйского компьютера. — Ты почему мне раньше не сказал?! — Антон пыхтит и краснеет, а руки — снова, он прямо проникается воспоминаниями туалетных приключений — чешутся, чтобы смачно вмазать Арсению по самое не балуй. У него тут инфаркт чуть не случился, блядь, а этот лыбится — яда, мол, и в помине не было! — Дурак, я же переживал! А если бы ты ошибся? И кто-то умер бы? — Ну и что? Во-первых, — о нет, сударь Попов включает зануду, — не зря у меня по зельеварению «Превосходно», а во-вторых, всегда есть заклинания. — Арсений выписывает пируэт палочкой, победно ухмыляясь. Вот же зараза прекрасная. — Ну, что ж, — неожиданно вмешивается Чернобог, о существовании которого Антон — раньше не знал — позабыл за облегчением, — вы меня повеселили. Дарю вам время обратно!       Вот так просто? Хотя Антон не назвал бы недавний стресс (его сейчас заесть бы шоколадкой) таким уж лёгким испытанием. Зато будет, что внукам рассказать — как он пропустил тест из-за поноса, а потом влюбился в зануду — будущего мужа, смеет надеяться — и спас мир, выпив синюю хренотень. Увлекательная история, как почти просрать Новый год: трюк выполнен профессионалами, просьба не повторять в домашних условиях!       С разинутым ртом Антон смотрит, как в сгустке тени растворяется Чернобог, стрелки огромных часов вмиг передвигаются на «23:59», а метель закручивается на улице с новой вероломной силой. А ещё он пялится, насколько Арсений красивый в свете продирающейся сквозь тучи луны и огонька на конце палочки. — Слушай, — слова Арсения приглушаются из-за первого удара часов, а сам он приближается к Антону, и его улыбка кажется обворожительней некуда. — Я тут подумал, что совсем не имеет смысла загадывать то, что уже сбылось в уходящем году. Загадаю тоже билет на концерт Лазарева, чтобы мы вместе пошли.       Антон безбожно краснеет и отводит взгляд, стараясь не завизжать, как легендарная лягушка из мемов. Арсений как-то слишком близко, но по-другому вообще не представляется возможным — один шажок назад, и магия перестанет существовать, поэтому Антон сам придвигается и уже может рассмотреть родинки на лбу и щеках Арсения. — Ты же его не знаешь? — Вообще-то, «одно мгновение — и родится год: стрелки завершат свой оборот», поэтому загадывай желание! — Арсений прячет палочку в недрах мантии, прежде тыкнув Антона в бок. — «Планета вновь курс возьмет, изведанный давно, как фрегат под парусом надежды, у руля которого любовь», а ещё ты снобствуешь, — показывая язык, Антон кладёт потеющие ладони Арсению на талию. Тот восхищённо хихикает (теперь не наглый кот, а миленький котёнок) и обнимает Антона за шею. — Не придушишь? — Это и есть мой план, о нет, ты его раскусил! — Какой же я догадливый… Ой, всё-всё, молчим и загадываем.       Часы бьют последний раз, и начинается новый год. Ничего вокруг не меняется, никаких вспышек магии, а в сердцах всё же что-то переворачивается.       Омелы над головами нет, но Антон с Арсением — неумело, стеснительно и краснея — целуются.