На руинах твоего имени

Бомонт вышагивал из угла в угол. Подкуривал сигарету, делал на ходу затяжку, бросал под ноги и закуривал новую. Он не мог длительно втягивать в себя дым, не мог сидеть или лежать. Ему казалось, что кости смещаются, а в позвоночник вбивают сотни тысяч гвоздей. Руки требовали резких, бессмысленных движений. Голова не была настроена на долгие глубокие размышления, вены зудели, требуя ощутить в себе нечто острое, инородное. Лидер с рыком бьет ногой по стоящему перед ним стулу. Тот падает, ударяется спинкой о холодный бетонный пол, приглушая грохотом хриплый заикающийся смех. Перед глазами все кружится. Подвесная лампочка на потолке расплывается в огромный огненный шар, из которого брызгами начинает вытекать лава. Бомонт морщится от яркости пылающего сгустка и пытается отгородиться ладонью от надвигающегося на него ослепляющего света. Магма движется по полу, шипит, от чего складывается впечатление, будто бы она живая, и смотрит прицельно ему в глаза. Мужчина переводит взгляд на свои забитые татуировками пальцы, между которыми зажат сверток тлеющего никотина. Присматривается ближе, не понимая игры, в которую решил сыграть с ним его собственный больной разум. Выцветшие буквы словно загораются изнутри, отчего лидер с шипением дергает рукой, почувствовав резкую боль под кожей. — Что это?.. — мужчина смотрит на надписи, которые кто-то невидимый выжигает металлом на его теле. Лицо искажается в животном испуге. Он делает медленные шаги назад, желая сбежать от того, что видит. — Что это, черт возьми?.. — голосовые связки слишком напряжены, голос слышится хриплым и приглушенным. Безумец кружит вокруг себя, сбивает все, что попадается ему на пути, пока спиной не натыкается на шершавую грубую стену. Он в западне. Словно загнанный зверь, оказавшийся в клетке сознания, которое так долго истязал дозами яда. Оно мстит ему: за слабость, за жестокость, за боль, причиняемую намеренно. Тело плавно сползает вниз вслед за подкашивающимися коленями. Бомонту страшно. Страшно видеть, как любимое имя, выбитое на пальцах, превращается в глубокое обугленное пятно. Тэхен не различал дороги. Стены, то и дело мелькающие перед глазами, давно слились в один мрачный бесконечный тоннель. Спина вспотела, и футболка гадко липла к коже. Руки, связанные за спиной, ныли. Ноги спотыкались о мелкие неровности дороги, по которой его буквально волокли двое мордоворотов. Это выглядело как каторга, потому Ким невольно начинал прослеживать внутри себя дикое желание оказаться там, в тихой гостевой комнате приюта, где впервые почувствовал на своей коже приятное, будоражащее дыхание. Где по шее скользили теплые губы Чонгука, так умело заставляющие дрожать его всем телом. Где горячей грудью к полу пригвождали, даря нежность, навсегда отпечатавшуюся на прикрытых веках. Сейчас, когда мысли превращались в рваную многосложную паутину, Киму было плевать, что чувства, ранее отрицаемые им, решили вырваться в столь неудачное время. Тэхен был холоден и безразличен к игре, на которую самолично дал свое согласие. Он не боялся боли. Сейчас ему требовалось лишь место, где он смог бы внутренне успокоиться и закрыться от стен, зажимающих его со всех сторон. Двойное Дно — личная преисподняя города, способная свести с ума даже самого стойкого человека. И, кажется, Чонгук знал, в чем именно будет нуждаться страдающий разум, когда создавал для Кима безопасный перевалочный пункт. — Закрой глаза. — Что? — Закрой глаза, Тэхен. Знакомый голос на подкорке зазвучал бесконтрольно. Сознание, долго пребывающее в состоянии стресса, начинает в спешке искать пути, по которым незаметно сможет сбежать от обстоятельств, представляющих угрозу для его целостности. Оно ищет нечто максимально приятное, стремится к самому яркому воспоминанию, чтобы переждать грядущую бурю. Чужие поцелуи, однажды оставленные на ресницах, имеют неопровержимую силу. И Тэ знает, что ее мощи хватит настолько, чтобы подавить любое внутреннее землетрясение. Он прикрывает глаза, словно наяву ощущая мягкие губы своего зверя. В тоннеле раздаются неизвестные металлические стуки. Парню же кажется, что кто-то пытается выбить дверь, скрывающую сейчас его от внешнего ада. Призрачное дыхание Чона вновь и вновь проходится по ресницам, удерживая подростка как можно дольше в состоянии покоя. Мысли меняют свое направление. Ноги шагают на автомате. Они начали жить отдельной жизнью и просто движутся по земле вслед за своим хозяином. — Эй, пацан! Ты не принцесса, чтобы мы тебя на руках тащили! — слегка встряхивают Кима, заметив, как тяжело стало вести его под руки. — Глаза открой! Ты слышишь меня? — впиваются грубыми пальцами в лицо, стараясь оценить состояние парня. Чужой голос над ухом в слишком запретной близости — он угроза. — Немощным прикидываешься? Я сказал: глаза открыть! Громкий приказ эхом проносится по узкому тоннелю. Металлические стуки моментально смолкают, позволяя тишине на короткое время заполнить своим присутствием давящее пространство. Ким, пребывающий в своем вымышленном мире, старается как можно дольше продержаться в отчужденном, мирном состоянии. Он знает, на что способен. Чувствует гнев, по мелкой капле зарождающийся в собственном сердце: мертвую ярость, призывающую разорвать горло всем, кто так тщательно пытается вырвать его на поверхность. Но попытки тщетны. Покой утерян. Угроза, витающая в воздухе, принуждает выплыть из столь реалистичных, трепетных воспоминаний. Временное убежище за секунду перестало быть безопасным. — Маленький ублюдок! — рука замахивается с намерением жестко пройтись по спокойному, ровному лицу Тэхена. Но не достигает своей цели, замирая в нескольких сантиметрах от черных глаз, что, пес готов поклясться, выглядят сейчас дьявольски жуткими, глубокими, вызывающими необъяснимые холодные мурашки. Немигающий взгляд шестнадцатилетнего подростка гипнотически затягивал в свою пропасть. Жалил своим предостережением. Фантомно проходился острым лезвием по чужой шее, заставляя замахнувшуюся ранее ладонь медленно опускаться вниз. Прихвостень лидера сглатывает, бегает по равнодушному лицу парня, не источающему ни единой открытой эмоции. Непонятное чувство страха закрадывается внутрь, отчего тот делает несколько шагов назад. — Брэд, ты чего? — Дальше без меня. — Что с тобой? Эй! — напарник обеспокоено всматривается в побледневшее лицо Брэда, не понимая ситуации. Подходит к нему, обхватывая ладонями побледневшие щеки. — Это всего лишь мальчишка. Ты принял что-то? — Нет! — Брэд раздраженно вырывает лицо из чужой слабой хватки. — Просто отведи его. Я вспомнил, что забыл кое-что, — кидает растерянному напарнику и, смотря себе под ноги, словно собака, поджавшая хвост, в быстром темпе удаляется, потирая пальцами собственное, будто бы растерзанное горло. — Почему его взгляд настолько пугающий?.. — шепчет себе под нос, вспоминая страшную бездонную черноту. Тэхен буравит стену, а после с едва заметной усмешкой переводит надменный взгляд на второго мужчину. Тот четко ощущает, как в спине проделывается дыра. — Принимаешь нас за чудовищ? — грубым голосом произносит старший, провожая глазами отдаляющуюся фигуру. — Смотришь, как на грязь? — медленно переводит внимание на Тэхена, все это время не издающего ни единого звука. — Что ты знаешь о нас? Обо мне, о нем? — кивает в сторону ушедшего мужчины. — О каждом в этих стенах? — обводит пальцем узкое пространство. — Видишь это? — приспускает вырез футболки, оголяя небольшой участок кожи возле ключиц, где четко виднеется выбитый черный цветок. — Это бремя, которое несет каждый, оказавшийся здесь не по своей воле. Тэхен замирает. Черные бутоны, оплетающие стебель, бросались в глаза, насильно окуная в, казалось бы, стертый из памяти разговор. — Что у тебя за тату? Похоже на лепесток мальвы. — Перестань! Любопытство не грех, Тэхен, но твою невинность однозначно опорочит. Он смотрел и не верил. Чонгук не мог иметь отношение к этому месту. Не мог быть частью этого ада. — Я не оправдываю себя. Я совершал ужасные поступки, — продолжает мужчина, отмечая, как внимательно мальчишка рассматривает его тату. — Но за каждым моим поступком скрывается печальная история. Мы живем воспоминаниями, мальчик. Чтобы никогда не забывать, ради чего или кого служим этому черному цветку. У каждого моего ужасного поступка есть свой, не менее ужасный смысл. Мы помним лишь то, что нас направляет и придает нам сил. У каждого воспоминания должна быть история. — То, что не имеет истории, не имеет смысла, — шепотом заканчивает чужую фразу Тэхен. — Откуда знаешь? — старший удивленно приподнимает бровь. — Слышал когда-то, — Ким сглатывает, пытаясь проглотить вставший комок в горле, — от одного человека. — Значит, этот человек рос здесь и прекрасно знаком с законами Двойного Дна. А если ты общался с ним, то, поверь, вас связывает куда больше, чем ты думаешь. Вспомни его лицо и поймешь, что я, он, ты — одинаковые. — Откуда Бомонт знает Чонгука? Откуда они все его знают? — Вот сам у него и спросишь. — Он не расскажет мне. Я ему никто. — Ради маленького мальчика по имени «никто» Кербер вырезал на собственной груди кровавую метку. — Не мог… — подросток мотает головой, не желая помнить разговоры из не столь далекого прошлого. Не желая верить ни единому слову стоящего рядом с ним животного. — Не мог расти здесь. Он не похож на вас. Он не такой монстр, как вы, нет… Взрослый мужчина сужает взгляд, медленно начиная закипать. — Знаешь, когда я попаду в ад, то не буду удивлен масштабом страданий, которые он в себе скрывает. Потому что воочию наблюдал его точную копию. И она прямо здесь, — облизывает губы, подходя максимально близко к подростку. Хватает за волосы на затылке и тянет на себя, отчего Киму приходится слегка приподняться на носочки. — Копия Ада здесь. А знаешь, кто находится в аду? Монстры, — сквозь зубы шипит пес, сжимает волосы сильнее, желая стереть с лица мальчишки бездушное презрение. — И если ты думаешь, что оказался здесь случайно, если думаешь, что чем-то отличаешься от всех нас, то это твое самое великое заблуждение. Ведь, как известно, в преисподней нет никого, кто бы этого не заслуживал, — и с отвращением отталкивая Тэ от своего перекошенного злостью лица, взглядом указывает, чтобы тот шагал вперед. — Запомни: все чудовища давно уже здесь. Они живут внутри нас. Тэхен улыбается уголком губ, стараясь скрыть факт, что чужие слова остро проникли внутрь, придавливая тяжестью где-то в центре груди. Улавливает странные звуки, доносящиеся из глубин. Удары по металлу звучат порой громко, а иногда на короткое время стихают. Будто кто-то кует цепи, чтобы навсегда приковать его к этим стенам. Становится тошно. Стоять на месте — означает добровольно тонуть в вязком болоте безумных мыслей. Потому Тэ молча возобновляет свое движение, пока незыблемые воспоминания загораются в голове подобно вспышкам. «Убийц держат в клетках». «Ты — маленькое чудовище, Тэхен. И я сделаю все, чтобы посадить твоего зверя на цепь». В преисподней нет никого, кто бы этого не заслуживал. И Тэхен полностью с этим согласен.

──── ☘︎ ────

Чимин отрывается от решетки. С выдохом прислоняется к ней спиной и, проходясь пустым взглядом по каждому из присутствующих, устало проводит ладонями по лицу. — Вам настолько безразлично, что с ним будет? — губы поджимаются, глаза то и дело перебежками скачут с одного лица на другое. Пак не видит в них ответов. Единственное, с чем он сталкивается — это молчание. Глухое молчание, приводящее в бешенство всякое терпение. — Вам реально плевать? — голос дрогнет, он качает головой, удивляясь всеобщему равнодушию. — Так нельзя… Так нельзя, черт бы вас всех побрал! — Перестань, — спокойный голос Шуги привлекает к себе внимание младшего, чем удается на время заглушить напускную панику. Юнги поднимается на ноги, убирает фигурку в карман и, подходя к парню, кладет ладонь на его затылок, прислоняя собственный лоб к чужому. — Мы ничего не можем сделать. Наши руки связаны. Мы не имеем ни оружия, ни даже элементарной возможности выбраться из этой клетки, — доходчивый шепот проникает в голову Чимина, что кажется уже трещит по швам от злости. — Вы сами пошли за нами. Сами спустились на Дно, даже не осознавая опасности, которой могли бы избежать, — слова звучат твердо, в то время как пальцы противоречиво-ласково поглаживают кожу. Младший неосознанно вцепляется в чужую футболку, сосредотачиваясь на дыхании, так тесно блуждающем по его губам. — Никто не винит вас за эту глупость. Произошло то, что произошло. Я не знаю, насколько сильно тебе дорог Тэхен, но единственное, чем ты сейчас можешь ему помочь — это попытаться сохранить собственную жизнь. Он намерен выторговать нас всех целыми, а не по частям. Поэтому, пожалуйста, успокойся и не привлекай к нам лишнее внимание, не сулящее ничего хорошего. Ты понимаешь, о чем я говорю? Чимин в ответ только кивает, как болванчик. Юнги крепко обнимает его, словно младшего беззащитного брата. Смотрит через решетку на снующих гиен и, замечая, как голодно облизывается одна из них, бросает ответный предостерегающий взгляд. Он видел, как животное пошло пожирало глазами аппетитные бедра младшего, и это действие ему не понравилось. Мин не хочет думать о том, почему Чимин вызывает в нем столь непривычные, трепетные чувства. Он намеренно проходится ладонью по спине Пака, гладит каждый позвонок, утыкается носом чуть ниже проколотого уха и, незаметно втягивая в себя аромат чужой кожи, глазами показывает зверю по ту сторону решетки: кому именно сейчас принадлежит это тело. Гиена кривится в едкой усмешке, складывает пальцы в виде пистолета и делает призрачный выстрел, красноречиво обещая Юнги однажды выпустить реальную пулю в лоб. Чимин чувствует, как нечто горячее касается его мочки уха и смотрит вопросительно на Намджуна, который лишь пожимая плечами, загадочно улыбается. — Юнги, ты чего делаешь? — младший пытается отпрянуть, но снова сталкивается с крепкой хваткой и шепотом, щекочущим ухо: — Не дергайся. Обними меня. — Что? — с нескрываемым волнением в голосе. — Если не хочешь быть растерзанным этими животными в ближайшие несколько часов, — Шуга ведет губами по щеке младшего, не прекращая зрительной игры со своим «противником», — сделай вид, что принадлежишь мне. — И… и как я, по-твоему, должен это сделать? Под напором сильного тела спина Чимина больно припечатывается к решетке. Он испуганно смотрит на Джуна, что еле заметно кивает, мысленно говоря: «Доверься ему», и, не успевая сделать вдох, сталкивается с нечто влажным, проскальзывающим сквозь приоткрытые губы. Чонгук морщится от собственного смешка, резью отскочившим в травмированной ноге, и прикрывает глаза, посмеиваясь. Его семья — одна большая сумасшедшая непредсказуемость. Он улыбается уголком губ, наблюдая, как друг уверенно зажимает Пака, как слегка давит пальцами на его челюсть, принуждая того полностью отдаться ситуации. В голове Гука невольно появляется знакомое лицо. «Мой поцелуй… Ты можешь забрать его». Улыбка сползается с лица. Чонгук сглатывает, представляя, как сам жадно сминает губы, которые сейчас чертовски далеко от него. Безумие думать о подобных вещах, когда жизнь близких людей и твоя собственная висит на волоске. Но он не может остановиться. Не может препятствовать желаниям, так безжалостно искушающим его сердце. Облизывает нижнюю губу и переводит взгляд на Намджуна, что с такой же тоскливой улыбкой наблюдал за происходящим, и Чон прекрасно понимал причину чужой грусти. Ведь она сидела рядом с Намом и укоризненно прятала взгляд. Джину не нравились подобные манипуляции. Он считал действия Юнги чрезмерно непредусмотрительными, лишними и крайне неправильными. Чон все понимал: как бы близко ни находился Джун к своему сводному брату, ему всегда будет этой близости недостаточно. — Это неправильно, — сквозь зубы шипит Джин, поднимаясь с земли. — Чимин не игрушка и не победный приз! — Он помогает ему выжить, — Намджун хватает подорвавшегося брата за плечо. — Лучше быть победным призом, чем поломанной игрушкой в руках этих зверей. — Он живой человек, Джун, — тихо выплевывает старший, сбрасывая с себя чужую руку. — И если для Юнги этот поцелуй ничего не значит, то для Чим-ы он может значить слишком много. — Ты не можешь знать наверняка. Ты к Юнги в душу не заглядывал, — спокойно произносит Нам, расслабленно откидываясь на стену. — Лучше дай воды Мэю. Он давно не пил. — Я в порядке, ребята, в порядке, — слабо доносится голос их общего друга. — Можете сраться дальше. — Мы уже закончили, — гневно цедит Джин, бросая последний взгляд на брата. Со вздохом присаживается к Мэйсону и, сдувая с глаз упавшие волосы, в раздражении открывает бутылку, ранее брошенную им в клетку. — Никто никогда меня не слушает, а потом все оказываются в дерьме, — бубнит себе под нос, поднося горлышко к сухим губам друга. — Хоть бы раз послушали. Пак задыхается. Дышит через раз, находясь в глухой прострации. Чужой язык смело блуждает по его губам, проникает внутрь с каждым разом все напористее. Лопатки упираются в решетку. Напряженное тело тает, растекаясь маслом в крепких руках. Глаза сжимаются вслед за приятной тяжестью, что ухает вниз живота, скручивая мышцы в тугой узел. Юнги нежно прикусывает язык, замечая, как дернулось от неожиданности хрупкое тело. И, господи… Ему дико нравится ощущать эту искреннюю слабость, которая прослеживается в каждом рваном вздохе Чимина. Мин чувствует, как маленькой пташкой бьется чужое сердце. Как быстро грудная клетка блондина вздымается, не справляясь с потоком эмоций. Старший гуляет пальцами по бокам младшего. То сжимает их слишком сильно, принуждая того болезненно скривиться, то ослабляет хватку, не желая причинять не нужной боли. Неправильность поступка эхом отзывается в голове Юнги. Он мысленно рычит, отказываясь прислушиваться к внутреннему голосу, что на коленях молит его немедленно все прекратить: остановить безумие, срывающее все тормоза. Шуга ощущает, как нужда в этом подростке, тихо постанывающем в его губы, возрастает до запретных масштабов. Она заполняет теплом холодную пустоту, с которой старший невольно успел сродниться. Подобные чувства невозможны в обстоятельствах, в которых они находятся. Только не здесь. Не сегодня. И даже не завтра… Юнги смотрит на прикрытые глаза парня, а затем, не отрываясь от мягкости чужих поцелуев, вновь переводит говорящий взгляд на гиену, бросая ей вызов в лицо. Мину известны законы Двойного Дна: чужое должно оставаться чужим. Животное мерзко скалится, со злостью плюет себе под ноги и сдается, покидая вымышленное «поле боя». Об этом правиле когда-то рассказывал Гук, но Шуга не был уверен, что при нынешнем лидере давно установленные порядки все еще соблюдаются. Стоит мордовороту скрыться из зоны видимости, старший насильно оттягивает себя от Чимина. Делает молча несколько торопливых шагов назад, замечая полную растерянность на миловидном лице. — Прости, — Юнги поднимает ладони, останавливая Пака, который уже на автомате хотел к нему приблизиться. Глаза бегают из стороны в сторону, не желая смотреть в непонимание, проскользнувшее в зрачках младшего. — Такого больше не повторится. — Что это было? — Чимин качает головой, желая услышать хоть что-то. — Не хотел, чтобы тебя сломали самым унизительным образом, который здесь только возможен. — Это… — Пак вскользь облизывает припухшие губы. — Это была игра, верно? Чтобы помочь мне? — усмехается, в глубине не желая слышать ответа на свой вопрос. — Да. Это холодное «да» для Чимина как взрыв, разрывающий внутренности. Старший трет пальцами глаза, понимая, насколько гадко прозвучали его слова. — Это была игра. Не воспринимай слишком серьезно. И… прости еще раз, — Шуга разворачивается, встречаясь с уничтожающими глазами Сокджина. Замечает давно пришедшего в себя Чонгука, натягивает на лицо глубокое безразличие к произошедшему и, присаживаясь рядом с ним, молча начинает проверять прочность чужой шины. Не произносит ни слова, а Чону и не нужно. Он понимает своего друга… Понимает все.

Только не здесь. Не сегодня. И даже не завтра.

Пак стоит неподвижно, неловко улыбаясь самому себе. Ему стыдно за собственную глупость, за чувства, которым позволил обрести жизнь. Ничего страшного ведь не случилось?.. Его первый поцелуй случился не под небом, как когда-то мечтал, а в нескольких метрах под тяжелой землей. Не с девушкой, чью нежность представлял в своих фантазиях, а с парнем, загадка эмоций которого каждый раз ударяет под дых. Случился не по воле взаимных сильнейших чувств, а ради того, чтобы звери не смогли раздробить каждый срастающийся участок его души. Ничего страшного ведь не случилось?.. Тогда почему сейчас, буравя пустым взглядом стену, находясь теперь в относительной «безопасности», Чимину мерещится, как давние тонкие швы на сердце начинают болезненно исчезать.

──── ☘︎ ────

В заброшенном здании, отведенном под снос, люди сидели на тонких картонках, громко переговариваясь между собой. Они грели руки возле костра, обжигали горло крепким алкоголем и о чем-то спорили, пытаясь переорать друг друга. Женщины укутывали своих маленьких детей в теплые, потрепанные одеяльца. Мужчины подбрасывали в огонь разного размера доски, которые только смогли отыскать, стараясь поддерживать хоть какое-то тепло в большом пространстве, состоящем из холодных кирпичных стен. — Не неси чушь! Твой план провален, и даже идиоту это понятно! — Тогда сам предложи что-нибудь получше, раз мои идеи тебе неугодны! — Прекратите! — Ким Санун привстает с одной из картонок, скидывая с себя плед, принесенный из собственного дома. — Не забывайте, что на той территории находятся не только убийцы, но и ни в чем не повинные дети. Нападая на группировку, вы рискуете жизнями множества детей, находящихся там! — О чем ты говоришь, женщина? Там нет детей, и все давно об этом знают. Ты вообще видела их? — мужчина в возрасте сорока лет усмехается, спрыгивает с высокого деревянного короба, на котором ранее возвышался и, стремительно подходя к Санун, тычет пальцем в пол, намекая на место, которое всем присутствующим прекрасно знакомо. — Там... нет... никаких детей, — по слогам выплевывает, не скрывая личной, внутренней неприязни. — Знаешь, что сделал один, как ты говоришь, «ребенок»? Женщина смотрит, не отводя взгляда от зачинщика бунта. Гордо держит подбородок поднятым, не желая преклоняться перед чужим бредом. — Он убил моего сына… — шипит сквозь зубы мужчина, ударяя кулаком себя в грудь. — Моего сына! — Есть люди и пострашнее, чем эти дети. Люди, которых и людьми-то назвать нельзя. И если завербованных Черной Мальвой еще можно спасти, поработать с психикой, показать, что есть иная жизнь, и им не нужно защищать себя подобно животным, то заклейменных не спасти, — глаза заволакивает влажной дымкой. Санун стирает тыльной стороной ладони сгустки слез и продолжает речь, несмотря на презрение, испытываемое к стоящему напротив человеку. — Ты хочешь разрушить систему, я понимаю. Но не забывай, что Двойное Дно — это не конечная точка. Это всего лишь маленькая подсистема, отвечающая за безопасность Черной Мальвы, во главе которой стоит здешняя власть. Ну разрушишь ты ее, оставишь Дно под завалами, а что дальше? — посмеивается женщина, шагает назад, раскрывая руки в стороны и осматривая каждого сидящего в кругу. — Что дальше, люди? А хотите я вам скажу? — закусывает губу, понимая, что не услышит ничего, кроме тихих перешептываний. — Дальше земля, по которой вы ходите, содрогнется. Стены ваших домов начнут разрушаться. Продуктовые магазины, одежда, парки — все, что необходимо для жизни, будет объято пламенем. Ваши жизни начнут гореть ровно с той же силой, как горели девятнадцать лет назад. Вы помните это? — Санун смотрит в глаза застывшего бунтовщика и горько усмехается, делая голос на несколько уровней тише. — Заклейменные никого не щадили, когда пришли в этот город. Они забирали с собой самых лучших. Они забрали с собой моего любимого человека, который даже не успел узнать, что станет отцом. Так скажи мне, Богом, — подходит в плотную к мужчине, хватая того за грудки. — Ради чего ты хочешь пожертвовать невинными душами? Ради пришествия тех, у кого души давно нет? — С чего ты взяла, что они придут? — Богом зло скидывает с себя женские подрагивающие руки, делая шаг назад. — Никто давно о них не слышал. Может, подохли уже там, в своем Трарде. Мне плевать. Я сделаю то, что должен. Один или вместе со всеми, неважно. Я все равно подорву это проклятое Дно. — Мои дети пропали: Намджун, Джин. Ты же их знаешь. Не исключено, что они находятся там. Ты думаешь, я позволю тебе совершить это сумасшествие? — Тогда молись, чтобы твои слова оказались всего лишь надумкой, Санун, — ровно произносит мужчина, качая головой. — Потому что, если это окажется правдой, то они уже не с нами. Через пару дней на их коже появится черный цветок, как и у каждого завербованного. Если уже не появился. А это означает лишь одно, — делает глубокую паузу, не сводя взгляда с отчаявшейся матери. — Что под будущими руинами им теперь самое место. — Ты безумен… — Санун отшатывается, осознавая ужас, тихо подкрадывающийся к этому городу. — Безумен. Она стирает слезы, маленькими градинками скатывающиеся из уголков глаз. Шагает и шагает, устремляясь спиной к выходу. И, отчужденным взглядом в последний раз осмотрев всех собравшихся, разворачивается, тихо кидая через плечо: — Заклейменные придут. Придут, чтобы погасить твое пламя и разжечь собственное, напоминая каждому, кто истинный хозяин этого города. И когда придет это время, я буду молиться, чтобы первым в их числе оказался ты, Богом.

──── ☘︎ ────

Металлическая дверь с протяжным ржавым скрипом неспешно приоткрывается перед лицом Кима. Он смотрит на хаос, царящий в комнате, и не может сопоставить слово «лидер» с представшей перед ним картиной: перевернутый стол, раздробленные стулья, разбитые ампулы неизвестного происхождения. Повсюду гуляет запах прожженного дерева и прели. Тэхен, чьи руки минутой ранее освободили от веревок, проходит внутрь. Осторожно преодолев низкий порог, перешагивает следом через валяющуюся отломанную ножку стула и, заинтересованно склонив голову, подвисает на бледной фигуре, в испуге забившейся в дальний угол пыльного помещения. Бомонт трясется всем телом. Усиленно пытается оттереть что-то невидимое со своих рук. Ногтями раздирает кожу до крови, шипит от боли, но не останавливается. — Ты видишь это? — речь резкая, импульсивная. Лидер показывает подростку свои треморные пальцы, кивая взглядом, чтобы тот внимательно их рассмотрел. — Скажи, что видишь! Видишь это пятно? — глаза ошалело бегают по чужому безразличию. — Оно не оттирается. Все горит. Внутри горит, — хрипло шепчет, вновь начиная раздирать свои руки в кровь. Тэхен оборачивается за спину, убеждаясь, что дверь за ним плотно прикрыли. Возвращает внимание к жалкому в его глазах человеку и, осматриваясь вокруг, замечает полку, на которой в ряд лежат тонкие стеклянные шприцы, наполненные бледно-голубой жидкостью. Он медленно подходит к яду, цвет которого выглядит потрясающе притягательным, и, беря в руки один из шприцов, прокручивает его в руках, задумчиво поглядывая в сторону разрастающейся чужой паники. — Тебе это нужно? — улыбаясь уголком губ, подросток намеренно привлекает внимание к себе. — Ты сильно дорожишь этой дрянью, да? — Тэ усмехается, исподлобья смотрит на поскуливающего Бомонта, пытающегося приподняться с пола. Прикусывает губу и, медленно приближаясь к неадекватному ничтожеству, присаживается перед ним на корточки, четко осознавая, что у того нет сил, чтобы элементарно подняться на ноги. — Как ты собрался играть со мной, если даже имени своего, наверное, уже и не помнишь? — Тэхену смешно и в то же время постыло. Без приказа этого существа они никогда отсюда не выберутся. — Посмотри на меня, лидер, — делая едкий акцент на последнем слове, щелкает свободной рукой перед ничего не соображающим лицом. — Эй, взгляни на меня. Хочешь, чтобы полегчало? Бомонт прерывает свои резкие, дерганные движения. Поднимает мутный взгляд, в котором прослеживается бледная желтизна белков, и, сжимая зубы, быстро кивает, потянувшись за спасительной дозой. — Ну-ну, не так быстро, — Ким поднимается на ноги, делая несколько шагов назад. — Сперва сыграем с тобой, как и планировали. Только играть будем в мою игру. — К-как-кую? — Бомонту дается с трудом произносить слова. В горло словно заливают огненную лаву. Он опирается ладонью о стену в попытке подняться и вырвать из чужих рук голубую жидкость, но ноги предательски подкашиваются. Он не чувствует их. Не чувствует ничего, кроме боли, рвущей его кости и внутренние органы на лоскуты. — Я задам тебе один вопрос. Ты ответишь на него, — Тэ подбирает с пола маленькую деревянную шкатулку, ранее сброшенную Бомонтом со стола, и вновь подходит к полке. — Затем ты отдаешь приказ своим людям вывести нас на поверхность, предоставив необходимые носилки для двух людей, которые пострадали по твоей вине, — аккуратно собирает в коробочку все лежащие «мединструменты». — После, вдыхая свежий воздух за пределами этих катакомб, я передаю эту шкатулку твоим псам, и они возвращают твой заслуженный приз в целостности и сохранности, — голос Тэхена звучит издевательски-приторно. Бомонт прерывисто смеется, давясь собственным воздухом. — А что, если я пошлю тебя? — лидер откидывается уставшей головой о стену, ощущая, как холодные капли пота стекают по виску. — Что тогда? — слишком тихо, но Ким услышал. — В моих руках сейчас вся твоя жизнь, Бомонт. И если я случайно уроню ее, она не прервется в одно мгновение, как бы сильно ты этого ни хотел. Ты просто медленно, в муках будешь здесь подыхать в одиночестве, и ни одна из твоих гиен не кинется спасать тебя. Твоя игра не имеет смысла. Ведь кто первым закричит в этой комнате от боли, если не ты? Тэхен принимает собственную жестокость. Мирится с обстоятельствами, вынуждающими бить наотмашь человека, не способного сейчас себя защитить. Подросток думал, что видит монстра, но по факту он видел ребенка, скрывающегося за взрослым телом. Ребенка, однажды свернувшего не туда. Жалости он к нему не испытывал, потому что жалеть уже было некого. Бомонт слабо улыбался. Кашлял, сквозь глухие хрипы втягивая воздух через рот. Облизывал сухие, покрытые болячками губы и кивал, сокрушительно принимая правила чужой игры. — Задавай. Ким присаживается на подлокотник подранного дивана и, опуская «чужую жизнь» на собственные колени, произносит медленно, чтобы слушатель уловил каждое слово. — Как Чонгук связан с этим местом? Лидер приподнимает брови, смотрит сквозь пространство и, вновь закашливаясь, начинает заторможенно говорить, с каждой новой фразой обрывая нечто тонкое и светлое внутри Тэхена. — Он вырос здесь.

Бешеный удар сердца.

— Его мать предала прежнего лидера — своего родного брата, желая уничтожить это место и отомстить за смерть своего мужа — отца Гука. Верила в лучший мир и справедливость, за что жестоко поплатилась от руки своего же сына. «Я. Убил. Свою мать».

Второй удар.

— Все здешние звери относятся к общей системе под названием «Черная Мальва», во главе которой стоит Мэр. Чонгук-и не стал исключением. — Но в новостях… — Они врут. Мы наемники, парень. И вербуем людей не для себя. Мы создаем армию. Чонгук сбежал отсюда, но это вовсе не означает, что он смог сбежать от черного цветка. И если потребуется, он обязан будет выполнить любой приказ. Понимаешь? — склоняя голову к плечу, посмеивается Бомонт. — Лю-бой. Например, безопасно перевести груз с оружием, устранить неудобные Гарду ситуации или, — в глазах лидера зарождается яркая, красноречивая усмешка, — подготовить живой товар для переправки в еще более худшее место, чем это.Спроси своего святого Гук-и о Трарде. И о том, скольким невинным он помог оказаться там. Смерть для кого-то наступает мгновенно. Она случается лишь раз, прерывая все внутренние мучения. Тэхену казалось, что однажды он уже умер. Сгорел вместе со своими родителями, пеплом орошая свою маленькую вселенную. Но почему сейчас он вновь чувствует ее приближение? Кожей ощущает на себе призрачное ледяное дыхание, будто не забрала его тогда. Оставила бесконечно блуждать в потемках новостных лент. Она парила над ним в воздухе, желая насладиться вдоволь чужими страданиями. Тэ не понимал, почему его личная смерть наступает так долго. Почему второй раз глумится над ним, оставляя молча кричать в собственной голове? Шум черных крыльев закладывает уши. Лидер запрокидывает голову, начиная стены сотрясать своим психически ненормальным хохотом. Но Ким не слышит. Не слышит ничего. — Я знаю, что он задумал, — смех резко стихает, Бомонт смотрит не моргающим взглядом в стену. — Он бросил меня ради того, чтобы однажды вернуться и занять мое место, когда придет время. Он ве-есь в свою мать: хочет спасти этот чертов город, этих жалких людишек. И поверь, он сделает это, — уверенно кивает самому себе. — Вот только сколькими он пожертвует ради своей цели? И сколькими пожертвуешь ты, пытаясь отыскать ответы на мучающие тебя вопросы? Тэхен, выплывая из мыслительного хаоса, переводит непонимающий взгляд в нечитаемые глаза напротив. Бомонт ухмыляется: — Я знал твоего отца. Ты похож на него... И Чонгук его знал.

Третий удар.