На руинах твоего имени

Хосок, убрав руки в карманы, лениво перебирал ногами по длинным коридорам приюта. Его темные дни смешались. Тревожная бессонница превратилась в жалкую бесцветную меланхолию. Он подавленно бросал взгляды на проходящих мимо него парней, по чьим широким улыбкам можно было точно сказать, насколько они довольны своей безнравственной и узконаправленной жизнью. Блекло улыбался уголком губ, цепляя слухом осточертевшие гнилые сплетни, сжимал зубы и, делая равномерные вздохи, сдерживал эмоциональный порыв сжечь все эти стены к чертям. Хосоку были противны эти люди, их смирение, произрастающее из безнадежности. Их глупость, идущая от нежелания видеть реальность, в которой они пребывают. Их примитивность, выступающая в роли нелепой самозащиты. «Будь как все, и тебя не тронут», — идея, превращающая подростков в серую, прогибаемую под чужие прихоти, зомбированную массу. Чон только сейчас пришел к осознанию: это вязкая яма, из которой не выбраться. Он внимательно присматривался к каждому, кто был приблизительно одного с ним возраста, и с отвращением кривился, понимая, что нет в этих головах ни мужества, ни бесстрашия. Он не видел в этих сиротах ничего, кроме грязной пошлости и безразличия к самим себе. Чужое абсолютное подчинение выворачивало Хосока наизнанку. Но что являлось для него наиболее мерзостным, так это собственная унизительная покорность перед обстоятельствами, на которые невозможно было никак повлиять. Ты смотришь на жизнь прагматичным взглядом, видишь подводные камни, прорехи, видишь уязвимое место своих тайных врагов, но ничего не можешь сделать. Твои руки скованы. Хосок ощущал себя на дне ямы, в которую сознательно и бесповоротно шагнул вслед за всеми. Чон спускался в подвал по ржавой металлической лестнице. Шел по слабо освещенному коридору, задумчиво скользя пальцами по темно-алым стенам, отчего старая краска осыпалась пылью. Он сравнивал этот путь с дорогой бессмертия, когда настрадавшаяся душа совершает в одиночестве заключительный переход. И, казалось бы, еще немного, и должно отпустить. Должно же в его чертовой жизни быть хоть какое-то послабление? Но нет. Эти стены были созданы далеко не для этого. — Гук, на кой черт Гарду понадобился именно красный? Этот цвет на нервы действует, серьезно тебе говорю. Вот, черт! Я весь изляпался! — Помогает взбодриться. Крась давай. — Помогает довести себя до состояния бешенства! — Ты просто не понимаешь, — нахмурив брови, Чонгук сосредоточенно вел по стене кистью. — Объясни тогда тупому мне, зачем мы это делаем! — Хосок, приподняв брови, кивнул на небольшую банку с алыми подтеками, а после плюхнулся на пятую точку, злобно бросив кисть рядом с собой. Он выжидающе пилил взглядом друга, который молчал и выражал абсолютное спокойствие. — Гук-и, я жду. — Чонгук глубоко вздохнул. — Красный цвет — идеальный раздражитель, Хоби, вытрясающий из человека все, что тот пытается в себе задавить. Вспомни быка на арене и поймешь, о чем я говорю. Вот только если для животного нет разницы в цвете, то для нас, чрезмерно восприимчивых существ, он играет большую роль. Мгновение, — Чонгук с усмешкой щелкнул пальцами перед скривившимся лицом друга, — и твой мозг раскаляется до бела. Вводя человека в агрессивное состояние с определенно-выработанной периодичностью, ты в последствии сможешь его контролировать. Потому что точно будешь знать, как он поведет себя за секунду, прежде чем воткнуть нож тебе в горло. Человек становится живой, управляемой машиной, дружище. А в умелых руках — опасным оружием. Чужой голос из прошлого утягивал Хосока за собой, подобно водовороту. Три года назад он не прислушивался к словам друга, что говорил тихо, но уверенно. Три года назад Хо не улавливал сути чужого, разворачивающегося перед ним откровения. И только сейчас, окунаясь в мрачность багрового коридора, он понял, что именно искал для себя, целенаправленно спускаясь сюда: топливо, способное довести его до предела. Он хотел отключить в голове тумблеры, отвечающие за инстинкт самосохранения. Достигнуть той самой точки, когда мозг вскипает, забывая о собственной безопасности. В данную минуту острые эмоции сжирали заживо, и Хосоку необходимо было их отпустить. Чтобы сожгли его, беспощадно разорвали на части. Чон с одержимыми мыслями толкает скрипящую дверь, ведущую в одинокий спортивный зал. Обводит взглядом пустующее пространство, осматривая все такие же кровавые стены, где местами давно потрескалась штукатурка. И красочно представляет, как внутренности его наэлектризованного организма обрастают подобными глубокими трещинами. Ему на секунду хочется, чтобы окончательно хрустнули разом все ребра. Чтобы дыхание от физического шока замерло, а перед глазами возникла долгожданная вечная тишина. Он так устал думать за эти дни. Устал помнить крепкую ладонь друга, с надеждой сжимающую его плечо. Устал вспоминать глаза Гука, в которых видел доверие, уважение и готовность погибнуть за него — Хосока. Хосока, который, не думая ни секунды, оставил брата, однажды поднявшего его тленное тело с колен и научившего выживать в условиях, не совместимых с его прежней жизнью. «Сражаясь за идеи, ты не можешь позволить себе ни единой слабости. Слабость рождает сомнения. А сомнения отдаляют тебя от конечной цели. Пока ты думаешь, враги действуют и в итоге оказываются на шаг впереди. Любая слабость в наших обстоятельствах разрушительна, брат. Особенно, если твоей слабостью является человек. Законы Дна, по которым я жил, жестоки, но даже они имеют право на существование. Там не дают привязываться друг к другу. Выбивают любовь на корню. Потому что любимые люди — самое уязвимое место, Хо. И если это место найдут те, против кого ты борешься, тебя поставят на колени и принудят сделать самый мучительный в твоей жизни выбор, — Чонгук сжимал плечо Хосока, стараясь донести до него смысл реалий, в которых находился длительное время сам. — Соглашаясь идти со мной, ты принимаешь законы, что являются для тебя дикостью, и обрекаешь себя на ненужные тебе жертвы. Поэтому я спрошу еще раз…» Чувство вины перед другом колет в каждом участке тела. Жар под давлением злости на самого себя приливает к лицу. Хосок сжимает зубы. На ходу снимает с себя футболку и, импульсивно бросая скомканную вещь на стоящую возле стены лавочку, быстрым шагом направляется к самодельной боксерской груше, состоящей из трех автомобильных покрышек. «Ты пойдешь со мной до конца?» Тормозная система полностью отпускается. Голос издает утробный, яростный крик. «Хо, обещай, когда все закончится, ты будешь стоять рядом со мной. Как мой брат, как мой лучший друг». Зверский удар приводит в движение подвесное крепление. УДАР — кровавое месиво. УДАР — похороны души. Раздираемые в кровь костяшки мордуют резину. Соленые капли стекают по лбу, капая на ресницы. Горло жжет от непрекращающегося надрыва, пальцы трясет от боли, причиняемой им намеренно. «Неужели не хочешь уберечь Хёнджина от уготованной ему участи? К тому же Чонгук скрыл от тебя этот факт. Стоит ли он того, чтобы за него так держаться?» Конструкция дребезжит, не выдерживая напора. По телу струями льется пот. Мышцы спины в напряжении перекатываются, являя подвалу ярость. Каждый попеременный удар сравним с громом. Хосок невменяемо бьет по шинам, представляя перед собой собственное лицо. Ему хочется растоптать свою мерзкую личность, забить, изничтожить. Он ненавидит себя за несдержанное обещание, данное когда-то лучшему другу. Ненавидит Чонгука за молчание, за предательски-страшный обман. Ненавидит Хёнджина за глубокие чувства к нему, которые из-под ребер теперь даже смерти не получится выдрать. — Сдохни! Сдохни! — сквозь хриплый крик ударяет стопой по груше, заставляя ту с грохотом отлететь в стену. Чон, вытирая кровавыми пальцами вытекающую из носа влагу, делает прерывистые шаги назад, не ощущая под собой пола. — Просто сдохни… — голосом, упавшим уже до шепота. Ноги заплетаются. Хосок дезориентировано падает навзничь. От резкого столкновения головы с полом вокруг резко темнеет. Грудь ритмично вздымается, сердце бьется так, словно совершил трехчасовой забег. Парень лежит овощем буквально минуту, а после со стоном промаргивается и, прилагая немного усилий, принимает сидячее положение, помогая себе ослабевшими руками. Пальцы дрожат, но боли уже не чувствуют. Хосок обреченно смеется, разглядывая измордованные руки. Он понимает, что не справляется. Контроль потерян — легче не стало. Прочная скала с грохотом рухнула, и ветер сровнял ее растерзанные останки. Хёнджин стоял в дверном проеме зала и не мог пошелохнуться. Казалось, произнеси звук, сделай один лишний шаг, и его накроет чужим отчаяньем, заставляя после харкаться собственной кровью. Он искал Хосока. После их совместно проведенной ночи Хван не обнаружил рядом с собой никого, кроме давно остывшего места. Его покинули ровно так же, как покидали всегда. Разница была лишь в том, что до этого мальчишка не рассчитывал на чью-то любовь к себе. Не испытывал привязанности к объекту, грубо трогающему его тело. Например, к Чонгуку, интимную связь с которым парню навсегда хотелось стереть из своей памяти. Потому с обнаженным сердцем, впервые доверившись, Хван пускал слезы в подушку, ощущая себя не столько использованным, сколько обманутым. Цикл за циклом — бесконечное чувство тоскливого одиночества. Подобно брошенной вещи, в состоянии глубокой потерянности младший блуждал по приюту в попытке найти Хосока. Закрыть тошный гештальт, посмотреть в темные глаза и найти оправдание чужому уходу. Но старший избегал его, отчего обида буквально душила. Хёнджин не понимал… Совсем не понимал. Два дня назад он открыл Чону двери своего маленького разрушающегося мира. Два дня назад он позволил этому воющему сейчас в голос парню закрепиться в своем сердце. Два дня назад он распахнул объятия перед раненым зверем, до конца не осознавая, насколько чужая рана оказалась смертельна. И сейчас, с ужасом зажимая уши от мужского душераздирающего крика, Хван понимал, что его психика не выдержит столь жестокого давления. Не вынесет трагедии, поселившейся в нескольких метрах от его подкашивающихся ног. — Хоби?.. — и снова этот жалобный, глухой голос. Такой же потерянный, такой же убитый, как в ту ночь. История словно заново повторяется: всегда терпеливый добрый Хёнджин и обреченно распадающийся Хосок. Старший не решался смотреть в сторону своего личного разрушения. Он хотел забыть эти мягкие, нежные черты лица. Хотел забыть губы, стоны, податливость беспомощного тела. Хотел забыть человека, ради которого придется оставить лучшего друга наедине с катастрофой. И хотел выбросить из головы друга, поступок которого простить уже не удастся… Чон запутался сам в себе. «Я простил тебя за жестокость к нему. Но если однажды придет время, и ты выберешь мою жизнь, а не его, то я лучше пущу себе пулю в лоб, Чонгук, но тебя… Тебя никогда не прощу». Он прижимает ладонь к месту с рассыпающимися строками. Давит пальцами в забитый выцветшей татуировкой участок кожи, желая выдрать его из своего тела. Там его свет, его жизнь. Там на костях имя, вычерченное латиницей. До Хёнджина доносится осипший голос из-под тяжело опущенной головы. — Скажи мне, Джин-и. Память… Она живая? Хван сглатывает, ноги словно прибили к полу. Он боится. Страшится дойти до финала их текущего разговора. Что-то в глубине молит безответно уйти. Оставить пламя, что уже медленно к нему подбирается. Но не может… Не может оторвать от себя свою глупую жалость. Оттого с подступающим к горлу комом, выдавливает из себя ответ, уже однажды в этих проклятых стенах озвученный: — Она может влиять на нас, значит живая. — Тогда пусть сдохнет! — грубо выплевывает старший, медленно поднимая красные глаза на слегка пошатнувшегося мальчишку. Видит растерянность, влажный блеск, сверкнувший во взгляде. И жестоко вбивает предпоследний гвоздь в изначально обреченную между ними историю. — Я хочу, чтобы она сдохла и больше не могла на меня повлиять. Потому что я, черт возьми, живой! — он подскакивает на ноги и устремляется к застывшему от страха парню. Чон хватает того за заднюю часть шеи, отчего Хван морщится, покорно сгибаясь под давлением ладони, болезненно впивающейся сейчас в его кожу. Хосок не чувствует своих рук. Не рассчитывает коэффициент прикладываемой сейчас силы. — Хочу, чтобы память о тебе, Хёнджин, сдохла! Всаживает последний острый гвоздь меж чужих ребер. И вот уже даже не больно совсем. Проникни под кожу, вырви наживую каждый маленький позвонок — Хван не почувствует. Он словно мертвец, которого когда-то заставили поверить в свое ошибочное живое существование. Голубые глаза немигающе смотрят в пол. — Как-то ты мне сказал, что я всегда буду живым. Старший замирает, услышав бесцветный шепот. Слегка расслабляет пальцы, но не отпускает до конца. Мальчишка не дергается, не вырывается в его грубых тисках. Стоит в полусогнутом состоянии и лишь с горькой улыбкой выдавливает из себя буквы, безжалостно вспарывающие Чону грудь. — Ты соврал мне. Невыносимо… Для Хосока это невыносимо. Он сжимает челюсти, хватает свободной рукой парня за щеки, пачкая белую кожу собственной кровью. Приближается максимально близко к приоткрытым губам, через силу затаптывая дикое желание смять их сейчас в грубом, отчаянном поцелуе. И выплевывает как можно жестче, как можно правдоподобнее: — В ту ночь ты сам ко мне полез. Сам себя предложил. А я просто обеспечил тебе безопасность, взяв под свое крыло. Тебя больше никто не тронет: ни здешние ублюдки, ни Чонгук, ни я. Только, пожалуйста, не ходи за мной больше, — Чон с фальшивым презрением отталкивает парня от себя, делая несколько шагов назад. Безразлично отворачивается в сторону, не желая смотреть на чужое лицо, буквально сливающееся сейчас с цветом стен. — Ты все забудешь и пойдешь дальше. А теперь уходи. Хёнджин кивает самому себе. Прикрывает глаза, разрешая первым соленым каплям медленно просачиваться сквозь подрагивающие веки. Руки обмякли и безвольно висят вдоль тела. Он делает мокрый, прерывистый вздох через нос и выскабливает из напряженного горла последнее, но слишком тихое: — Ты тонешь, Хо. И когда ты окажешься на самом дне, там тебя встречу я, — и добивает: — Потому что утонул гораздо раньше. — Уходи! Громкий рык заставляет мальчишку отшатнуться, но не вздрогнуть ни разу. Хван на ватных ногах спиной движется к выходу. Ударяется лопаткой о дверной проем и, в последний раз безнадежно взглянув на холодный профиль самого близкого и нужного ему человека, выбегает из спортивного зала вон. «Ты все забудешь и пойдешь дальше». Парень несется вдоль стен алого коридора. Спотыкается о собственные ноги, позволяя влажному подвальному воздуху ударять себя по лицу. Хочется заорать. Заорать так сильно, чтобы горло в щепки разорвало. Он дышит через раз. Останавливается, сквозь нити слюны откашливая собственное бессилие. Сгибается в три погибели, раздирая пальцами грудную клетку. Хвану кажется, словно планета разом вся вымерла, оставив его одного встречать неминуемый Судный День. Нет родителей, нет сестер или братьев, нет врагов, нет друзей.

У него нет никого.

— Ты должен привыкнуть жить без меня, — Хосок смотрит неподвижным взглядом в стену, еле шевеля подрагивающими губами. Влажная соленая линия отпечатывается на щеке. — Должен привыкнуть до того, как я полностью из твоей жизни исчезну. Чужой замогильный вой из глубины коридора дробит собственную боль, беснующуюся внутри. «Алые стены — это личная метафора Раймонда, созданная для одного единственного человека». Хёнджин не знал, сколько криков слышали эти стены. Не знал, что грузом падет посреди преисподней, как падал когда-то здесь же Чонгук. Свернувшись калачиком, выскребая ногтями пыльный бетонный пол, парень не знал: насколько громкой может стать личная боль в чужом аду.

──── ☘︎ ────

Худые ножки осторожно перешагивают барьер, отделяющий пленников от горького подобия свободы. Руки уверенно держат тарелку с пресной жидкостью, от которой еле заметно исходит пар. Аромат неразборчив — нечто схожее с супом, но вряд ли в нем содержится что-то питательное. Ребенок молча подходит к лежащему на земле парню и, под всеобщее внимание опустившись рядом с ним на покрытые синяками колени, ставит чашку возле чужой руки. — Мне сказали покормить тебя, — тонкий голос заставляет Чонгука, поморщившись, медленно приподняться на локтях и осмотреть дитя, так бесстрашно зашедшее к ним в клетку. Девочка в ожидании склоняет голову к плечу, отзеркаливая движение старшего. — Я думала, ты страшнее… — на лице ребенка нет улыбки. Брови сведены к переносице, а в тоне четко сквозит нить огорчения. Чон слабо улыбается уголком губ и прослеживает за чужим указательным пальчиком, осторожно касающимся его носа. Девочка задумчиво ведет по горбинке, словно бы прочерчивая невидимую линию, а затем резко убирает руку, не замечая снисходительной улыбки во взгляде напротив. — Но оказалось, что ты всего лишь человек. Намджун прыскает себе в кулак от произнесенной фразы и замечает, с каким теплом Чонгук смотрит на это маленькое создание, что, покачивая головой, удрученно вздыхает и снова берет тарелку в руки. Ребенок зачерпывает ложкой уже слегка подстывшую жидкость и, зачем-то подув на нее, подставляет к машинально раскрывающимся губам старшего. Чон не говорит ни слова, не сводит глаз с девочки, чьи зрачки подобны цвету лазурной глади. Проглатывает суп, приятно смягчающий горло, и слабо кивает в знак благодарности. — Как тебя зовут? — голос старшего принуждает вновь занесенную руку к его рту замереть. Чон двумя пальцами отводит от себя ложку и приподнимает бровь, замечая небольшую растерянность на детском лице. — Ну же, скажи мне. — Хлоя. — И сколько тебе лет, Хлоя? — старший не может проглотить собственную улыбку, расползающуюся в стороны. Детский ступор умиляет и вместе с тем рождает внутри еле слышимый шепот тоски. — Поставь тарелку и покажи мне на пальцах, — он мягко указывает на землю. Понимает, что ребенок не умеет считать в уме и получает на свою просьбу отклик в виде слабого кивка. — Давай загибать пальцы вместе. Маленький кулачок оказывается в объятиях чужой холодной ладони. — Один, — Чон сам приподнимает большой пальчик, выжидающе смотря на ребенка. — Один, — вторит Хлоя, неловко покусывая губы. — Два. — Два. — Три. — Три… Юнги никогда не видел столь сильного трепета, исходящего от своего друга. Белокурая девчонка, высунув язык, позволяла огрубевшим пальцам поднимать свои собственные и жадно вслушивалась в голос, что говорил с тихим проникновением, а Мин, наблюдая за ними, лишь улыбался, вспоминая взгляд дедушки, который смотрел на него когда-то ровно с той же надеждой, с которой смотрел сейчас на ребенка Чонгук. Юнги бросает беглый взгляд на Пака, сидящего в полном одиночестве в противоположном углу. Тот прикрыл глаза, и можно было подумать, что Чимин спит, вот только Мин знал, что отрешенность, прослеживающаяся во всей позе младшего, говорила ни о чем другом, кроме как о желании замкнуться в себе и на время исчезнуть. — Шесть! — Целых шесть лет! Уже такая взрослая, — с приободрением смеется Чон, нежно проводя ладонью по макушке улыбающейся девочки. — А до сих пор веришь в сказки. Ну-ка, скажи, — приподнимает Хлою за подбородок, делая лицо наигранно любопытным, — каким ты меня себе представляла? Откуда обо мне знаешь? Девчонка прячет взгляд, нервно сминая свои пальцы. Боится наговорить лишнего, но, почувствовав мягкое поглаживание на своей щечке, внутренне расслабляется. — Я думала, твоя кожа покрыта шерстью, глаза красные-красные, а вместо зубов длинные клыки, — она делает смешной звук, похожий на рык, и показывает руками выдуманные кошачьи когти. — Я слышала, как тебя называли зверем и то, что ты съедаешь всех, кто тебе не нравится. — А еще что слышала? — Чон убирает за ушко ребенка светлый, непослушный завиток. — Что Кербер приходит ночью в обличии чудовища и похищает таких непослушных детей, как я. Чонгук косо переглядывается с улыбающимися друзьями и, тыча пальцем в детский кончик носа, хмуро бурчит: — А ты непослушный ребенок? — Не-а, — она мотает головой, показывая ровные маленькие зубки. — Я хотела попасть туда, — поднимает взгляд вверх, вслед за собственным пальчиком, — но меня не пускают. Говорят: там холодные скалы, пусто и совсем ничего нет. — На поверхности? — Ага… Улыбки спадают. Чонгук тяжело сглатывает, осознавая, насколько сильно у этой маленькой девочки искажено представление о мире, который она никогда в своей жизни не видела. — А хочешь, я расскажу тебе, что там на самом деле? — закусывая губу, старший замечает любопытство, сверкнувшее в чужом взгляде. Хлоя кивает, как болванчик. Поправляет на себе грязную футболку, что в разы больше ее самой по размеру, и, шоркая голыми коленками по земле, присаживается ближе, навостряя ушки. — Если взглянуть наверх, — указывает в темный потолок Чонгук, — то можно увидеть бескрайнее полотно, которое по цвету совпадает с цветом твоих прекрасных глазок. В середине полотна горит яркий, огненный шар, покрывающий твою кожу приятным теплом, а вокруг настолько светло и ясно, что видно каждую черточку на лице. Там пахнет свежестью и ароматами травянистого чая. Земля теплая-теплая, а зеленые листья, произрастающие из нее, мягко щекочут пятки. Повсюду поющие маленькие существа, способные парить в воздухе… — В воздухе?! — девчонка в удивлении вскрикивает, перебивая своего рассказчика, и тут же закрывает ладоням рот, будто бы прячась от кого-то. — В воздухе?.. — переспрашивает уже шепотом. — В воздухе, — кивает старший. — Их тело покрыто мягкими, гладкими перьями. Они рассекают воздух на большой скорости и поют миру о своем величии. Девочка, распахнув глаза, следила за плавно двигающейся рукой Чона, что вырисовывал в пространстве волнистые линии. Она восхищенно слушала, приоткрыв рот, и с каждой новой фразой, сказанной старшим, в голове ребенка жизнь приобретала новые яркие краски. — Эти существа называются птицами, Хлоя. И они являются самыми свободными созданиями из всех нас. В серых глазах Чонгука промелькнула искра молчаливой тоски. Девочка не знала, насколько сильно сказанная фраза кольнула в сердце каждого человека, находящегося рядом с ней, но, заметив воцарившуюся тишину, схватила удивленного парня за щеки и, слегка потянув их в стороны, широко-широко улыбнулась. — Тогда я не против, если ты похитишь меня, — приблизившись максимально близко к чужому лицу, громким шепотом произносит Хлоя. — Ради того, чтобы увидеть птиц, я согласна быть съеденной! В клетке разраждается громкий смех парней, включая девочки, но тут же стихает, как только охрана ударяет по решетке, грубым тоном приказывая сгорбившейся за секунду девчонке выметаться. Ребенок второпях подскакивает на ноги, не замечая встревоженности на лицах парней. — Что плохого в том, что она смеется?! — Джина подбрасывает от злости. Наблюдать, как дитя, только что сияющее светом, погружается в мрачное состояние — было нестерпимо. — Что же вы за твари-то такие! Он широким шагом срывается к решетчатой двери, ощущая, как щеки окутывает жаром. Подскочившие следом Намджун и Юнги перехватывают разбушевавшегося парня, не позволяя тому наделать непредусмотрительных глупостей. Вот только стихия внутри уже вспыхнула и на скорости полностью поглощала Сокджина. — Дайте ребенку жить, чертовы мрази! Хлоя испуганно смотрела на развернувшуюся перед ней сцену. Громкость чужих криков натягивала внутри тревожные струнки, отчего хотелось закрыть глаза и не слышать. Джин рычал, вырываясь из крепкой хватки четырех рук. Яростно ударял ногой по клетке, желая прогнуть прочный металл. Друзья что-то говорили ему, всеми силами стараясь удержать сорванные тормоза. Чимин сжимал глаза до пятен и затыкал руками уши. Мэй тянулся в сторону друзей, стараясь выдавить из себя хоть слово, но перекричать чужую ярость просто не было в его силах. Он ослаб и даже шепот сейчас давался ему с трудом. Девочка нервно комкала грязную белую маечку, с ужасом наблюдая за происходящим. И только холодная ладонь, схватившая за щиколотку, заставила ребенка выйти из состояния оцепенения. — Эй, посмотри на меня, — на фоне громких звуков до слуха долетает тихий, спокойный голос. — Хлоя, нагнись. Я скажу тебе кое-что… Девчонка с опаской бросает взгляд на врывающихся в клетку мужчин, резко поворачивает голову на лежащего Чонгука и, вопреки страху, быстро присаживается на корточки, склоняясь ухом к чужим губам. — Ты не должна бояться. Ты должна знать, ради чего живешь, — Чон бросает беглый взгляд на разрождающийся за спиной ребенка мордобой и начинает говорить быстро, при этом проговаривая каждую букву. — Слушай и запоминай. В пятом тоннеле ты пойдешь вдоль трубы, что расположена под потолком. Дойдешь до разветвленной дороги и свернешь направо. Запомни — направо. В коридоре, в котором ты окажешься, по правую руку на стене будет прочерчена еле заметная линия. Ты увидишь ее, если присмотришься. Будешь двигаться вдоль нее, пока не наткнешься на небольшой прогал в стене. Ты худенькая, сможешь в него пролезть. Он выведет тебя на поверхность. — На поверхность… — девчонка, пришептывая, завороженно вслушивалась в каждое слово старшего, не до конца понимая, о чем ей говорят. — Да, на поверхность. Будь осторожна, никто не должен тебя видеть. Когда выберешься, увидишь деревья, много деревьев. — Деревья… — Ты сможешь гулять в лесу. Выходи на поверхность ровно с трех до пяти часов вечера. В это время тебя никто не поймает. Обход той территории начинается позже. Ты сможешь увидеть птиц, Хлоя. — Птиц… Чонгук нервничает, хочет успеть сказать прежде, чем девочку схватят и силком вытащат из клетки. — Если я однажды выберусь отсюда, то обязательно покажу тебе птиц. Покажу, насколько они свободны и ради чего ты должна перестать бояться. Просто запомни: выходи ровно в три часа дня. Всегда. Девчонка не успевает ответить. Громко пискнув, она чувствует, как собственные ноги отрываются от земли, а в ее волосы больно впиваются грубые, жестокие руки. — Дрянь мелкая! — неслабая затрещина проходится по ее затылку. — Приказа не слышала? — мерзкое животное с силой толкает Хлою к дверям, отчего та чуть спотыкается и, всхлипнув, вздрагивает всем телом. — Пошла вперед! Она в последний раз затравленно оборачивается на Чона. Видит, как тот одними губами проговаривает ей: «Ради птиц». И, обхватив себя руками, сжав зубы, принимает в спину еще один жесткий толчок. — Ради птиц… — шепотом проговаривает Хлоя. Джин лежит на земле, стирает кровь, вытекающую из носа. Ему не слабо проехались по лицу, чтобы усмирить. Намджун на коленях держится за живот, минутой ранее получив четкий удар под дых; со стоном ловит мушки перед глазами, пытаясь сделать необходимый ему вдох. Юнги сидит с опущенной головой, опершись локтями о колени, и надсадно посмеивается себе в ладони. — Когда вы сдохнете, мрази, я станцую на прахе каждого из вас, — опустив голову, со смешком сам себе проговаривает Юнги. — И реквием ваш будет моей мелодией. Чонгук вслушивается в бормотание Шуги, задумчиво просеивает землю меж подушечек пальцев и, безотрывно провожая сгорбившуюся спину девочки, с еле проявившейся улыбкой на губах ярко представляет, как каждая кость здешних подонков с громкой, протяжной болью стирается в серую невесомую пыль.

──── ☘︎ ────

Бомонт хрипел, судорожно дергался, не в силах поднять собственные руки, в то время как чужие безжалостно передавливали его горло. До ушей доносился расслаивающийся голос, наполненный чем-то сродни безумию. Слова звучали с каждой секундой все дальше и дальше, загубленная жизнь темнела, а черные глаза, остро направленные на его натуженное от удушья лицо, приобретали еще более мрачный оттенок. Тэхен сжимал пальцы на пульсирующей глотке и всем своим нутром желал выдрать кадык обессиленной в его хватке твари. — Чонгук поджег машину?! — подросток с выступившими на шее венами рычал, не слыша собственного надрыва. В ушах звенело, перед глазами волнами расплывалась багровая пелена. — Говори! — голова лидера в очередной раз насильно ударяется о стену. — Кто из вас поджег?! — Никто… — осипший неразборчивый хрип, подобно огненной пуле проникает в голову младшего. — Никто… — Врешь! — Ты не… не понимаешь. Ким Джиху, — погребенное в памяти имя воскресает на бледных губах. Тэхену хочется с размаху разукрасить их в темно-алый. Чтобы не шевелились, не порочили, — был лучшим человеком. Бомонт закашливается, ловя с трудом поступающий в легкие воздух. Судорожно тянется к сжимающей его горло ладони и выдает последнее, слишком хриплое: — Лучшим среди живых. Напряженные пальцы подростка резко отрываются от чужой шеи, являя комнате проявившееся на коже кровоподтеки. Тэ оседает полностью на пол и, делая судорожный вздох, подрагивающими пальцами зачесывает назад волосы. Он чувствует, как еле слышимо, сквозь кашель посмеивается лидер, как наслаждается его безысходностью, его все еще живой скорбью. Как тот хрипом своим вскрывает каждое фантомно-треснувшее ребро, пополам переламывает и под ноги ему бросает. Чтобы смотрел на кости свои безотрывно и воочию видел, насколько велика сейчас клокочущая внутри него немощь. Тэ замирает взглядом на резко исказившемся лице Бомонта. Наблюдает, как глаза чужие неторопливо закатываются и, осознав, что сейчас происходит, выйдя из оцепенения, бросается к необходимой шкатулке. Пальцы в треморе пытаются поддеть один из шприцов, те падают, разбиваются друг об друга, разливая голубой яд по деревянному дну. Ким нервно оглядывается через плечо, замечая, как лидер резко начинает биться в конвульсиях. Вновь возвращает внимание к шприцам и, все же удачно ухватив один из них, на скорости несется к Бомонту. Дергающаяся игла в миллиметре от чужой вены, Тэхен вытирает вспотевший лоб о собственное предплечье. Покусывая губы, бросает бегающий взгляд то на медицинский инструмент, то на чужое лицо и, злобно выругнувшись, кричит в сторону входной двери: — Кто-нибудь, сюда! — снова смотрит на старшего, похлопывая того по щекам. — Не смей отключаться, эй! Не смей! Прикажи вывести нас! Прикажи вывести! Дверь со скрипом распахивается, но чужие ноги не торопятся ворваться в помещение. Бритоголовый мужчина, остановившись в проеме, хладнокровно смотрит на подбрасывающееся от судорог тело и не предпринимает абсолютно никаких попыток оказать помощь. Достойный финал их падшего лидера. — Скажи своему человеку, чтобы нас вывели! — Тэхен рычит в лицо старшего, оттягивая время чужих мучений. — Просто кивни ему, мать твою!.. — парень прислоняется лбом к холодному лбу Бомонта, удерживает того крепко за руку, практически не справляясь с мышечными сокращениями. — Просто кивни… — к горлу подступает острый комок отчаянья, голос Кима безнадежно садится, — пожалуйста… Я выполню нашу договоренность, обещаю. Все закончится, Бомонт. Твоя боль закончится. Исказившиеся в судороге пальцы разрывают хрупкие нервные окончания. Беззвучный вой из распахнутого рта дробит всякую надежду на спасение. Бомонт ощутимо впивается в чужую, крепко удерживающую его руку и с еле заметным кивком, неразборчиво шепчет: — Закончи… Сгорит, пусть сгорит. Игла без промедления проникает под кожу. Бритоголовый принимает молчаливый приказ своего лидера и перед тем, как выйти, по старой рации передает указание подготовить носилки. Тэхен сконцентрировано давит на шприц. После введения всей адской дозы отбрасывает пустую стекляшку в сторону и, устало поднимаясь с пола, со шкатулкой в руках направляется к выходу. Удары ботинок об пол за его спиной прекратились. Предсмертный хрип затаился в пространстве, покорно дожидаясь своего нового финального часа. — Цветок должен сгореть… «Как сгорел Ким Джиху».