Испорченные вещи принято выбрасывать

      Уходить далеко от леса никто не собирался. Оказывается, место, где жил дражайший друг пламенной принцессы находилось совсем рядом. Как со стороны густых зарослей, так и со стороны ближайшей автостанции, куда Альберих ненароком, хочешь-не хочешь, а начал заглядываться. Что то сердцу подсказывало, что поездки обратно бок-о-бок со своим сводным братом он не выдержит. В общем и целом, местечко это навевало какой то незыблемой всепоглощающей тоской. То ли от пейзажей сплошь черно-белых, то ли от безлюдных улиц. Даже несмотря на постоянное движение автобусов и снующей горстки людишек непосредственно на самой станции, на расчищенных дорогах меж аккуратных лавочек, деревьев и урн не хватало только перекати поле. Ну, быть может, учитывая внешний вид Кэйи, оно и к лучшему. По мнению Дилюка, естественно. Альберих только скучающим взором окинул полу пустошь, лишь сильнее разочаровываясь, не видя забавной реакции прохожих.       Повел Рагнвиндр какими то закоулками. Знай он, Кэйа, где конкретно живет тот немощный, он бы давным давно послал брата на три веселые, но от чего то мысль, что красноволосый водит его кругами исключительно из злорадства, так и не отпускала. А ему то что? Правильно, ничего. Вот с этим "ничего" спустя минут десять они вдвоем стояли у домофона. – Мог бы направить свои потуги отомстить более удачно, – Альберих уже который раз перемялся с ноги на ногу, как он уверял, от одной лишь скуки. Однако, дергало его уж шибко убедительно для этой самой излюбленной им скуки, отчего напрашивался вывод, что потуги те увенчались каким-никаким успехом. Рагнвиндр смерил его взглядом таким, что, казалось, вложил он туда весь свой скептицизм. Прямо таки из нутрянки выковыривал. А его там, вообще то, больше чем все прочее напиханное анатомическое.       Третий этаж - как то больно храбро для инвалида. С каждой ступенькой, коих в этом подъезде было напихано неприлично много, рвотный позыв грозился отозваться все убедительнее. И что только курили эти проектировщики-строители? Такие бетонные продолговатые камушки были мелкими-мелкими, отчего Альберих путался в собственных ногах не реже, чем раз в пару секунд. По кирпичику по кирпичику соскальзывали пальцы на стене. Холодной до посинения, а ведь на улице той теплее, кажется, было. Вот же обычно какая нибудь бабулька, да вылизывает всю эту лабуду общую, так что здесь - все либо передохли, либо это негласный дом всех обездоленных на части тела? Кстати, судя по главной причине полуобморочного состояния Кэйи - запаху, уверенным, что здесь никто не ныкает труп было бы легкомысленно. Раз, и, кажется, сероглазый на глазах теряет способность передвигать ножками. А третий этаж, казалось бы. – Тц, как же ты на пятнадцати-двадцатисантиметровых шпильках сможешь расхаживать, если ты и с обычной подошвой ходить не научился? – брюнет бы ни за кой черт не поверил, что будет благодарен Дилюку просто за то, что он плелся здесь, рядом. И наплевать с каким контекстом, в общем то. – Я вот все никак не докумекаю, – Альберих преодолел все свое отвращение, едва не вывернувшись наизнанку, чтобы взяться свободной рукой за перила, – ты за что меня в такие дебри записал, зая? – У клуба ты ошиваешься явно не впервой. Ладно раз, ладно развеяться. Но ты там не трахаешься, блять, – Рагнвиндр разом перепрыгнул ступеньки так четыре, оказавшись на вершине этого "олимпа". Что заставило сероглазого убавить обороты в попытках поскорее укрыться со злосчастного подъезда в квартире. И суждено ему стало мучаться-корчиться, – Такое ощущение, что ты туда целенаправленно систематически погостить припираешься. А из практики выяснилось, что ни к чему благому такие вылазки не приводят. – Ты беспокоишься обо мне? Как мило. На тебя бы ни за что не подумал, – и так, словно бы это могло разом снять все накатившееся, Альберих не без победного оскала последним рывком достиг верхов, до этого казавшихся недостижимыми. И все равно, что дом девятиэтажный, – А главное, что тебя удивительным образом ебет трахаюсь ли я с кем то там. Ты по своим ребяткам пробивал, снимал ли я шлюху себе на ночь? Потому что такую котечку, как ты, пробрало б на проблеваться при одном виде столь похабного заведения, – брюнет прикрыл глаза. Тошнота его самого прибивала к этому гадюшнику в каждой минутой все сильнее, но тем не менее он тут же, только чтобы не подавать виду, окинул Дилюка насмешливым взглядом, таким игривым, но, что сильно стало быть заметным, холодным. Коснулся собственной шеи пальцами, такими же ледяными, и медленно, нарочито растягивая на секунды, повел ниже - до самой ширинки. Задел ненароком пару старых, уже должно быть давно забытых, шрамов, ведь так забавно наблюдать, как визави непроизвольно дергается. Совсем не по человечному, по животному. Повел и по видным ребрам, грубо продавливая кости. И, стоило бы посочувствовать или напрячься, однако отвести взгляд не получалось. Кэйа помнил про шрамы. Помнил про те ночи, помнил все-все-все и сейчас напоминал, собственноручно оплетая ужасом душу, как будто ненароком, но черт возьми, так специально, задевая даже самые ее уголки. И ужас этот и болезненный вид, его такая неправильная худоба, его отвратительный характер - все пробирало до мозга костей. Но отчего то к подступающей панике присоединился абсолютно неподходящий жар где то на лице, а второй тягучий источник того же тепла Рагнвиндр усердно игнорировал и отметал прочь. Такое чувство, что вся эта дрянь будто просто выстебывала все его, Дилюка, существо. И бесило это до потери сознания. – Ты щас со своими выкрутасами назад со ступенек кувыркнешься, – и его даже хватило на резкий поворот, такой, от которого едко-красные патлы очертили почти идеальный полукруг в воздухе и тут же разметались по всей спине. Ай, по частичкам потом с одежды их собирать будет, – репетировать техники соблазнения в другой раз будешь. – А на тебе работает? – Альберих с противоестественной, учитывая прочие условия, легкостью юркнул за любезно открытую дверь. Доковылял калека, – Запидорасился, – еще и так противно хихикнул, аж личико ему раскрасить пробрало.       На самом деле, истину Дилюк глаголел лишь отчасти. А точнее, наполовину. Дружок Рагнвиндра конечно был братом его, Кэйи, по несчастью в каком то из смыслов, но едва на одну ногу. Стоял, лапочка, с костылями, еще глазенками такими выразительными луп-луп, прямо таки невинность в самом подлинном ее виде. Только если не считать, что из за этого ублюдка им пришлось чутли не пол страны, кажется, прочесать. Ну ничего, он же, Альберих то, проглотит все.. – Приветик, лапуля, – Кэйа шагнул за порог, удивительным образом отмечая, что разница их с собеседником роста - сантиметров так десять-пятнадцать. – Привет, я Крис, – ребенком Крис не был. И особенным ростом сероглазый хвастать возможности не имел. А из этого следует, что Криса этого, стало быть, легко поддеть за его самый рост. Что же, запас карман не тянет. – Ты только постарайся не обращать внимания на некоторые замашки этого придурка, – красноволосый кивнул на Кэйю, – А то он у меня гандон немножко.       Раньше говорили: "Кто как ест - тот так и работает". Вот и лилипут этот то ли недоделанный, то ли доделанный плохо, тоже так считал. Поэтому прежде чем огласить список дел, он повел гостей на кухню. Комнатка была небольшой. И небольшой - мягко сказано. Кажется, в лифте том места бы больше нашлось, чем здесь. Потолки высокие, видно, старые. Тем и компенсировалось. Кстати словом "старый" тут можно было окрестить не одни только потолки - вся квартирка будто бы пропитана была тем самым лихим сталинским. И дом этот, чего не заметил Кэйа раньше, отдавал присущим ему ампиром. Хорошие видимо условия ставились в то время, раз до сих пор никто не спешил ничерта перестраивать. Вот и Крис так считал. Только считал он грубо и явно с погрешностями, потому что от вида стен у Альбериха на глаза наворачивались отчего то слезы. Зеленая краска, цвета какой нибудь некрасивой плесени, просила уже не пощады, а самой что ни на есть смерти. Разорвало ее временем по кускам, часть походу и канула в лету, а выжившая половина с грустным видом отсчитывала дни до своей кончины. И сразу заполнилось все вокруг тоской, такой же самой, как на улице, если не хуже. Пол нещадно скрипел под ногами, ненадежно пошатывался шкаф у двери. А двери эти, к слову, сами на древней магии кажись держались. Тоже хлипко. Попробуй тут ноги не попереломай, как же. Однако, несмотря на свои размеры, кухонька сумела вместить в себя даже нотки столовой. Если конечно квадратный столик полметра на полметра и два стула можно было хоть каким то чудом назвать столовой. Почему стула два, можно было только догадываться, причем хозяин достаточно самоотверженно пожертвовал обоими в чужую пользу. А садиться не хотелось. Знал он конечно, Альберих, о своих брезгливых замашках, но проявлялись они не так часто, чтобы можно было серьезно беспокоиться. А будь можно, брюнет бы и не стал. Однако сейчас, когда носки предательски по-противному почти прилипали к дощечкам, а любезно предоставленная табуретка грозилась от любого дуновения ветерка сложиться пополам, ситуация попахивала какой то безвыходностью. И все таки Альберих усадил себя за стол. – У меня тут есть.. Кое что, – скажи это какой нибудь барыга за гаражами, Кэйа бы напрягся. Но почему он напрягся сейчас, находясь в пусть и чужой, но квартире, стало загадкой. Было как день ясно, что сейчас на клеенку опустится какая нибудь стряпня, а от мысли этой сероглазого зашатало и замутило. Он поднял обреченный взгляд на визави, что сейчас со странно задумчивым видом разглядывал фикус на подоконнике. Фикус был живой. – Я не голоден, спасибо, – а от липкой подступающей тошноты он, Кэйа, кажется тоже стал тошнотворно вежливым. Ну, или это был инстинкт самосохранения. Дилюк, судя по виду, тоже голодным не был. На стол опустилась сначала одна тарелка - большая и полная каких то пирожков. Затем вторая, третья и четвертая. – Нет там яду. Только капуста. А в тебе одни кости вижу, бери и ешь. – К окулисту на прием ходил? – Кэйа. – Что? – Рагнвиндр одними губами прошептал какую то угрозу. И маты тоже, кажется, нутром Альберих чуял. Потом первый взял и начал поглощать в себя, как черная дыра, хлеб с травой этот. Можно было только диву даваться. Места, конечно же, рассчитано на троих не было. Предполагалось, видимо, что комната должна вмещать в себя холодильник, несколько столешниц, шкафчики, напиханные бесполезной абсолютно лабудой, обязательно кофемашину и такой вот незамысловатый столик. А меж столиком этим и холодильником напротив места тютелька в тютельку на одну единицу человеческого мяса, недурно для одного калеки то. Последний, кстати, грозно и упорно сверлил взглядом брюнета, а по виду и вовсе подумать можно, будто тот задумывает какими кусками труп почленно разделять - вдоль аль поперек. Хотя от маньяка такого убежать - дело плевое. – Ну вот скажи мне, чего ты не ешь ничего, а? – Я сказал уже, – посмотрел на Дилюка, – я не голодный, – злость подступала все ближе. Как водичка в чайнике. Сначала просто пузыриками вверх берется, а потом ее просто распирает в разные стороны. О кипяток обжечься можно. Странным было вот что: по всем внешним отличительным признакам это был парень. Ну, да, достаточно взрослый, но даже так плохо смахивающий на восьмидесятилетнюю бабульку, откармливающую своего внучка. И то ли родители его так девчонку хотели, что аж инстинкты бабские в нем поселились, то ли недобрым все это дело было - так или иначе с каждой минутой этот Крис не нравился Кэйе все больше. А учитывая, что Рагнвирдр, притащивший свой зад сюда напару с Альберихом, еще вполне себе дышит и осуществляет процессы жизнедеятельности, хозяину этой квартиры пора бы отращивать до жопы патлы и красить их в серый. Чтоб уж наверняка.       – Ну... Я собираюсь отмечать. – То понятно. – Перетащи клеенку с одного стола, – он кивнул в сторону гостиной, – сюда, на этот. А отсюда убрать всю дребедень надо. Потом посуда, шторы и елочка. – Ты ж у нас вроде как безногий, а не безрукий, – чувства мешались как снежок в стеклянном шарике. С одной стороны Кэйе и радостно было, что лицезреть и особенный диалог с хозяином квартиры вести не придется, а с другой работать тоже было, грубо говоря, в лом. Да и тут не только бы обновить занавески не помешало, тут и ремонт бы лишним не был. – Не слушай его, это же все? – Ну.. Наверно, – ох уж это наверно. Не нравилось оно ни Дилюку ни Альбериху.       Клеенки перетащили раза с четвертого. Не от тяжести их, конечно же, а от "потому что Кэйа с нотками пидора" со слов Дилюка. Первой возможностью присутствовать в каком угодно уголке квартиры Альберих воспользовался, а потому ретировался поспешно в зал. Это стало главной его ошибкой, ведь первым, что обнаружил брюнет, стал маленький журнальный столик, который по хорошему следовало бы протереть и привести в порядок. Второй ошибкой стала быть надежда сероглазого отдохнуть от Криса. Этот тип вообще везде и всюду за ними таскался, сопровождая каждое движение - не важно, Кэйи или Дилюка, какими нибудь очень остроумными комментариями и историями из жизни. И, наверно, все таки лишним будет уточнить, что комментарии те с остроумием имели сходства меньше, чем лягушка с кошкой, а от его "маленьких" стори-таймов тянуло то ли взвыть от абсурдности происходящего, то ли на стенку полезть. Отличительной особенностью квартиры являлась относительно новая мебель. Правда собранная человеком явно под градусом, но новая. Шаталось оно все как грудь без лифчика, однако доверие, что не рассыпется в песок прямо сейчас, внушало. Поэтому, когда хозяин своей берлоги опомнился, что в душе не чает о местонахождении елочных игрушек, Кэйа без особого страха стал шарить везде, где было сказано. На полках в шкафу, за полкой в шкафу, под шкафом, на полке шкафа, и все это в разных, кстати, шкафах. И, видимо когда гном в край отчаялся, то повел Альбериха в кладовку. Там все сплошь было похоронено в куче мусора и хлама. А главное, над сие горой гордо возвышались еще и полки, которые тоже были переполнены и ломились от разномастных банок-склянок с овощами на зиму. Ну, зима наступила, а душа русская все никак не распрощается со своими трудами былых лет. Там игрушек тоже не оказалось. Крис помрачнел. Хотя даже надеяться, что в той тайной комнате могло хотя бы предположительно храниться что то подобное - не особенно умно. – Кэйа, помощь нужна, – кухня находилась совсем рядом. Вероятно, пока Альберих шарил по сусекам и открывал новые черные дыры вселенной в квартире полу-мертвого провинциального поселка, Рагнвиндр занимался исполнением прямых поручений с самого начала. Если конкретно, сейчас перемывал посуду. И естественно, выпади эта ноша нелёгкая на плечи Кэйи, он бы сделал все возможное, дабы выкрутиться из нее и запрячь брата. Потому что противно. – Тарелки - это такие круглые блинчики, если что, – брюнету потребовалось сделать всего лишь шаг, чтобы оказаться в одной с ним, Дилюком, комнате. – Как остроумно, ты в комики идти не планировал? – он поднял чуть выше глубокую тарелку с немым вопросом, мол, классный такой блин, да? – И как по твоему я бы совмещал тогда свою блядскую потаскуху и это? Что за войнушки с керамикой, братик? – Мне нужно, чтобы ты разложил все это, а то места нет уже, – и, видя мину Кэйи добавил, – она уже помыта. Мной. Так что в качестве не утруждайтесь сомневаться. Альберих особо не перечил. Молча начал брать по тарелочке, ложечке, вилочке, протирать их неспешно и раскладывать их сначала по кучкам соответственно. – Меня это правда.. беспокоит, – после долгого молчания Рагнвиндр не выдержал. А на вопросительный взгляд со стороны продолжил, – Ты ведешь себя странно. В смысле, непостоянно. То ты взрываешься от любого шороха, то, напротив, тише воды ниже травы. И хорошее настроение у тебя проявляется и так и эдак. – Я думал, за столько лет ты привык и не играешься в психолога с такими анализами, – сероглазый грустновато хмыкнул, перекладывая вилку к вилкам прочь от ложек, куда он ее, эту самую вилку, по ошибке бросил. – Ты ведь не всегда таким был. – Люди меняются. – И ты сам вечно это опровергаешь, – хотелось сделать что нибудь. Деться куда нибудь. Обсуждать себя с третьими лицами Кэйа не любил. Казалось, это как бездонный водоворот - затянет и в привычку войдет. А окружающим и к черту не сдалось его нытье с самокопаниями и конфликтами, – Ладно это, но ты никогда не любил всю тему с ночными клубами и прочим. – Опять ты со своей шарманкой. Затрахал, Дилюк, у тебя есть в списке другой способ выразить переживания за мою задницу? – Тогда почему ты ни разу так и не дал внятного ответа? – Потому что ты не поймешь нихера, – сформулировано было, если честно, немного неправильно и неточно, – И да, о, Великий Шерлок, я там был не ради секса. – Ты собираешься туда податься? – Нет, – тарелка предупреждающе бахнула, – Это низко, губительно и по принципу наркоты. – Как раз в твоем духе, – вопреки всему разумному, этот придурок был в чем то прав. Однако объяснить как то по другому, кроме слов: "Вы не понимаете, это другое" не получалось, хоть убейся. – Там.. Аякс, – брюнет потупил взгляд куда то в стенку, внутренне предвещая штурм головного мозга от Рагнвиндра здесь и сейчас. На дух он его, рыжего, не переносил. Давно знакомы они были, даже помнится время, когда Дилюк настрого запретил им с Кэйей всячески как либо коммуницировать. Однако первый молчал, так что сероглазый решился посмотреть на него. А тот только этого и хотел, походу. Вопреки ожиданиям, взгляд этот был не злой и даже не раздраженный. – Он там теперь работает? – Видимо. – И тебя ничего не трогает? – Ну..– Альберих пересел на скамейку. Была она меньше, чем в полуметре от его задницы, – Это все конечно неправильно и по твоему не с тем я якшаюсь. А еще он в твоих глазах, кажется, пробил еще одно дно. И сначала я даже злился на него за то, что он там и делает все это.. Ну, работу, – устало прикрыл глаза, – Но я просто соскучился. И плевать мне, где, кто и с кем, я хотел его увидеть. И все тут. Дилюк медленно подсел ближе, совсем рядом. Нарушить такое правильное и необходимое им обоим молчание он решился не сразу: – Ты же понимаешь, что это не основная причина, по которой вам рядом быть.. Пагубно? – Понимаю. – И что же? – Как бы он тебе не нравился, Чайльд дорогой для меня человек. И как бы он отвратительно по сугубо твоему личному субъективному мнению на меня не влиял, я не могу взять и разорвать его образ в клочья, запереть на замок воспоминания и так далее тому подобное так просто. Да и не хочу, честно говоря. – Вы стали слишком похожими. – А его ты терпеть не можешь. Следовательно, меня ныне тоже? – Я думаю, – Рагнвиндр встал и наклонился ближе. Как то больно жалостливо и виновато он смотрел. Потянулся к смоляным черным-черным прядям, взял в руку с таким благоговением, словно держит не обыкновенные волосы, а нечто божественное и неприкосновенное, как преступник, укравший ценную реликвию из какого нибудь Лувра, – что если бы я тогда не ушел, ты бы не стал.. таким. – Выходит, винишь во всем себя? А не слишком ли много берешь? Вечно кидаешься тем, что эго раздуто у меня, а сам то, – сероглазый отвел руку визави подальше. Резко встал, крутанулся на пятках и поплелся куда нибудь к окну, подальше от этих интимных разговоров в маленьких кухнях, от которых все нутро выворачивало наружу, а воздухом холодным пробирало попросту насквозь, отчего ледяными казались конечности, а органы тянуло вытолкнуть в приступе уже привычного ощущения тошноты.       Чайльд был как случайно оставленная еле заметная клякса на холсте. Только поставил - видишь, есть. Махнешь рукой, продолжишь работу, и нет ее. Но как только решишь осмотреть все свое конечное творчество, выльется едким черным пятном это все, как убожество. И вывести сил будет, сколько бы не брал, не достаточно. Суждено станется видеть в, казалось бы, идеальной картине то всепоглощающее черное, что ломит душу от обиды конкретно тебе, а другим - ничего. Если вдруг по чуду разглядят, то сочтут изюминкой. Умышленным марким пятном в довершение показывающим несовершенство любого творения. Они были знакомы еще задолго то того. Кажется, всю жизнь сплетались нитками красными. И, стало быть, попытки вывести мрачные пятна прошлого для Кэйи все равно оказались напрасными.       С одной колокольни все было как день белый ясно: коли самый близкий и родной человек не в силах разделить боль утраты, стоит вытереть сопли, а не размазывать их по оплеванному потолку. В день, когда мастер Крепус ушел из жизни, оба его сына разошлись точно напополам, будто отец был единственным, что их держало вместе. Что делал Дилюк все эти годы Альберих понимал достаточно смутно, однако не то, чтобы его вообще что то подобное колыхало. И думать было проще, что Рагнвиндр относится к этому вопросу точь в точь так же. Однако с той поры жизнь потеряла краски, рутина стала приговором и вариться в месте, где схоронен отец для Кэйи стало невыносимым. Тогда он нашел единственное давно забытое красное, говорил, что все хотя бы для контраста. Напрасно он убеждал себя раз за разом, что отойти от жизни с Чайльдом будет так просто, как два пальца. И что бы кто не говорил, но Аякс стал уж больно ироничным спасением, будучи губительным, как яд по натуре. Как те самые паршивцы, на которых матери показывают пальцами и говорят с такими не якшаться. Тогда Кэйа отмел к чертовой матери Дилюка и все принципы. Вина давила на сердце болезненно, заставляя упиваться своей никчемностью в луже собственной крови. И выхаркал это ебучее чувство, с трудом заставляющее мириться с оплошностью. А от пустоты отныне душевные раны станут покрыты инеем. И пускай остальные страдают, когда суждено было мучиться-корчиться ему одному.       Часам так к восьми все основные дела были переделаны. Дилюком в основном, правда, но это совсем не важно. Откровенно говоря, на девятом часу дня Кэйа подзаебался угождать уже тысячный раз проклятому Крису - сейчас так, как он, Альберих, расправил искусственную елочку было некрасиво. Как делал брюнет и некрасиво. Изначально сероглазый счел бы такую наглость за оскорбление, но, подумав с минуту, пришел к выводу, что он, Крис этот, попросту не имеет у себя в арсенале такого чувства прекрасного, дабы на него, на карлика какого то, тратить свои нервы и задевать свои же принципы. Поэтому пятнадцатую минуту к ряду Альберих поправлял веточки-проволоку то вверх, то вниз. Начинало закрадываться подозрение, что хозяину квартиры дико нравилось то ли видеть измученное выражение лица брюнета, то ли он просто тек от вида поднимающихся и опускающихся пластиковых иголочек. – Нужно решить: сначала стираем шторы, а потом моем полы или наоборот? – Стираю и мою, ты хотел сказать? – Ты ахуел? – Дилюк так и встал посреди комнаты, грозно скрестив руки на груди. Воплощение доминирования и пылкости, взгляните ка. – Пошевели своими мозгами хоть раз, милый, – он уже видел, как закатываются глаза красноголового от явно ненавистного приторно-ласкового тона, – если ты сначала постираешь шторы, а только потом кинешься вылизывать ламинат, то твои чистенькие тряпки в процессе переноса-повешения станут не многим чище, чем были прежде. И вообще на кой черт разделять все это, если шторы и так будут в машинке черт те сколько крутиться? Ты хоть языком вымыть все тут успеешь. – Не перекидывай мое "мы" на "ты", – окон в квартирке этой было, на самом деле, маловато. Если и набиралось штуки три, то только оттуда, где Кэйа бывал либо мельком, либо не бывал вовсе. Да и хрен его знает, сколько штор там в общем и целом, а приказано князем выстирать пару, значит и делаться будет эта самая одна единственная пара. Рагнвиндр окинул беглым взглядом их: большие, длинные, широкие, под окна как раз оно самое. Но светлые, падла, любая грязь бельмом на глазу выходит. Нехотя, но Альберих оторвался от полюбившейся псевдо-елки. Следовало сначала снять ткань со всех крючков, а дальше сложить как полагается, по человечески, и в стирку.       Делали странно: Дилюк влез весь целиком на подоконник, дабы перетаскивать ткань из одной стороны в другую. Чудом было то, что он поместился без всяких неудобств во весь рост, только вот от этого самого чуда Альбериху пришлось тащить с самой кухни табуретку, ведь иначе гениальная конструкция и слаженность их работы пошла б насмарку. Задача оказалась тяжелой. Пальцы не путались меж пластиковых палочек, но для того, чтобы выпутать их приходилось напрягать либо извилины, либо руки. И если против первого Кэйа не имел ровным счетом ничего, то против последнего был всеми конечностями. – Вы складываете неправильно. – Давай, умник, выкинь свои палки и покажи мастер класс. Всю жизнь мечтал научиться складывать шторы как ювелир, чтоб в машинку запихнуть, – сероглазый четвёртый раз чертыхнулся, когда не смог свободно пошевелить рукой - веревки на концах путали все сильнее. Дилюк молчал, но судя по обозленной складке меж бровей, довольным складывающимся обстоятельством он тоже не был. – Это нужно как раз за тем, чтобы после стирки не мучаться, – он и впрямь отложил костыли, взял огромный кусок этот тряпки и начал уж больно заинтересованно складывать из завязочек этих причудливые узелки. Фетишист хренов. С горем пополам скрученные в три погибели шторы были пожраны стирающей коробочкой.

***

– Елозь тряпкой, как полагается, котечка, – Альберих даже не подумал прикоснуться к этой швабре. Он демонстративно медленно, специально по полу, не поднимая чертову табуретку, протащил со скрипом в центр самой комнаты и уселся прямо на нее. Высоко задрал голову и, не особенно силясь скрывать надменное отвращение, принялся прожигать Рагнвиндра взглядом буквально сверху вниз. – Корону сними, на мозги давить не так сильно будет, – он без тени эмоций опустился чуть ниже над водой, как будто нарочно медленно выжимая бог весть откуда отрытую тряпку, – в отличии от тебя, у меня хоть какие то навыки есть, чтобы быть полезным. – Полезным? Ах, да, вылизывать чужой пол очень полезно, когда ты любишь чтоб об тебя ноги вытирали, – сероглазый откинул копну черных, как смоль, распущенных волос и закинул ногу на ногу. Со спины грех мужиком назвать, честное слово, – Или ты про навыки быть полезным, вылизывая пизду одной блондинистой шлюхи? – он скосил очи к красноволосой шевелюре, что начала не самым здоровым образом трястись. Наверное, должно быть его жалко - думал Кэйа, однако внутри ожидаемым инеем расползалось равнодушие. Даже больше, он, Альберих, был не в силах содрать с собственного лица оскал от подступающего злорадства. Хотя, чего уж, криминальное что то - трахаться с кем? Так нет же, этому альфа самцу надо было и на хуек присесть и свой в чужую дырку пропихнуть, причем провести эту махинацию так, чтобы никто из прочих лиц был не в курсе. – Закрой свой блядский рот, – Дилюк не повернулся. Он прорычал. Басом, тихим, запугивающим. Только вот запугивать таким он смог бы и без того зашуганную пьянь в своем баре, а на него, на Кэйю, такие фокусы не работали ни на йоту. Никогда не работали. Интересно только, что вывело этого мачо из себя: факт того, что Кэйа в курсе и говорит о таких вещах самым будничным тоном из всех, или то, как он называет при этом Джинн? Ну, чтобы говорить наверняка, надо знать непосредственное отношение Рагнвиндра к своей новой подружке. Так, баловство. Сейчас поймет, что им обоим немного не до того и перестанет строить жалкие надежды на что то. Не денется он никуда от Альбериха все равно, хоть пистолет к виску подставь. – Что тебя так злит, солнышко? По блядкам то ты у нас теперь ходишь, это я должен злиться. И ротик блядский, выходит, у тебя, а не у меня, – отчего то он хихикнул слишком легко для факта всплывшей измены. Реагировал он неправильно, неестественно. И злили эти игрушки Рагнвиндра посильнее прочих выходок брата, то ли от незнания последствий, то ли от чего то, что знать пока что было не в моготу. – Какого хера?

Это было очевидно.

Обида оседала привычным комом глубоко в груди. Да и не комом вовсе, кажется. Дилюк плевал в душу так, что там оставались привязанные булыжники, которые словно бы вдохнуть нормально не давали. Но, естественно, вины Рагнвиндра в этом было мало. Однако душе таких тонкостей не объяснишь, поэтому приходилось довольствоваться тем, что было. А было вот что: Дилюк ходит по блядкам. Хотя не то, чтобы они состояли в официальном браке и у кого то из них были определенные обязанности относительно верности, но тут вроде как и дураку понятно, что раз люди как минимум встречаются, значит изменять - не самое лучшее решение. По крайней мере, так твердил внутренний голос, что наотрез перестал воспринимать чувство собственной вины. Признать, что такое решение со стороны правильно, значило загнаться и начать семя чморить, чего делать Альберих сейчас не собирался. Эта блондинистая сука ничуть не лучше него и этот крашеный урод от него, Кэйи, все равно никуда не денется. – У тебя была ее косметичка. У тебя все насквозь пропахло ее духами. Ты на днях, – сероглазый запнулся, запутался в днях. Прошло больше недели, – послал меня к чертовой матери, мило с ней беседуя. Хм, ну наверно у вас крепкое рабочее сотрудничество, лапуля, – он медленно, плавно, как кошка, со всей грацией, что вообще в нем, наверно, была, встал со стула и отошел к пустому окну. На улице было темно. – Ого, и ты так спокойно об этом рассказываешь. Верно, либо ей лучше не стоит высовываться из дому в ближайшие дни, либо ты уготовил мне смертную казнь. – Значит, не отрицаешь измены? – Это бессмысленно. И давно ты в курсе? – он старался изо всех сил не подавать виду, но сердце его, Дилюка, сейчас отбивало страстное танго где то в пятках, а плясало так, что слышно было аж в самих висках. – Я умею складывать два и два, золото, – брюнет даже не соизволил обернуться, – Ты как ребенок со своими игрушками. И раз ты сам не в силах разобраться в чувствах, поясню для особо тупых: когда родители возвращаются домой, игрушки полагается убирать на место. А забава будет, пока мамочка на работе корячится, – и выглядел он сейчас непривычно и неправильно. Говорил как обычно, по ненавистному, по пидорски, а делал - как машина. Холодно и бесчувственно. И все вроде бы по сути в порядке, но внутри будто трос оборвался, а вместе с ним и ощущение какой либо порядочности вообще. – Тебя в детстве головой не стукали? – Хочешь диагноз со своим сверить? – Моешь пол обычной водой? Ты, убожество, – он оторвался от мрачных пейзажей улицы с таким видом, будто готовился харкнуть Рагнвиндру прямо в лицо, – с прислугой и забыть можно как убираться. – Да чья бы корова мычала, ты вообще и пальцем не пошевелил. Мне руки жжет эта дрянь. – Холеные ручки у неженки, то понятно. – Какого хера я должен отчитываться? – Какого хера я должен разжевывать? – проще было не спорить. Проще было встать и пойти взять чертово средство и сделать так, как сказал этот урод. Хотя разве имеет он, Дилюк, теперь право осуждать Кэйю хоть за что то и припираться? Чувство вины с болью начало прожигать сердце, так, словно чужого вывернуло наизнанку. Эта мрачная цепь будто из глубин бездонных вод была с камнем на конце. От нее веяло холодом и жутью, но тем не менее брюнету раз за разом приходилось собственноручно обвязывать свою шею ею, взамен на испытанные эмоции. Он сам оставлял на себе уродливые синяки, а то страшное тяжелое он оставлял после себя и рядом. Находиться с ним было опасно, но напрасно Дилюк каждый раз пытался противостоять ужасному, накрывающему с головой. Чем это было? Не знаю. Накатывает. И сейчас, Кэйа улыбался, походя на глыбу льда. Он, как роза, брал свои шипы и специально вставлял, перерезая тонкой полоской у артерии. Он? А не вина ли? Тогда, оказывается, тело давно валяется израненным куском мяса в иголках черных роз. Кажется, все случайно и резко вскрывается, но правда ли? Когда все плелось тонкими нитками, шито не белыми, а красными. Переплетено все. Однако разве приносит эта жертва облегчение в последствии на мрачном? Нет. Так почему он, Дилюк, позволяет впиваться этим серым глазам в себя, зная, что ему это не нравится? Нет, Кэйа прав. С Джинн все ребячество.       В глазах все предательски темнело. На небе разгорались звезды вдали, а виделись совсем-совсем рядом, и не поймешь, может, оттого, что звездочки эти в голове кружатся? А темно в комнате не от полумрака ночи, а потому что свет в сознании выключили? Дилюка не слышно вовсе. Откуда то знает Кэйа, что есть вид манипуляции такой: делаешь вид, будто все в порядке, а человек посторонний себя дотла сожжет, сгрызет, сожрет за содеянное. Было скверно от осознания, что он, Альберих, в общем то и не против, если дражайший братик будет упиваться и мучиться. А скверно настолько, что себе же голову свернуть захотелось. Опять сердце с головой не дружит, а телу отдуваться. Неправильно оно как то выходит. Вот был бы способ вынуть сердце самому себе так, чтобы не до смерти, повертеть его и наказать как полагается, а потом раз - запихнуть обратно. Хотя оно и само по себе частью этого самого тела является, но разве орган этот сейчас болит? Почему оно вообще болит? Как это связано? И тянет волей-неволей на веру в душу, тут же в голову приходят бойни бога с наукой. Или, скажем, абсурдные взвешиванья трупов в морге, якобы, мол, душу до и после смерти найти хотят. Ну не глупо ли, а? В заднем кармане покоится зажигалка. Сигарет нет, скурил все. Все пачки, все до единой, покорные легкие, хорошо фильтруют. Вот вам и связь прямая меж нервами и анатомией. И не теми нервами, из за которых руку поднять можно. А может это вообще одно и то же? Подумать только, душа есть орган. Сероглазый потянулся к карману, выудил зажигалку, еще рабочую. Она была желтая. Много у него, у Кэйи, их в общем и целом водилось, но эта, кажись, была самая первая. Еще тогда, несколько лет тому назад, на заправке зимой чутли не задаром отдали. Ядреную такую, очень, к слову, красивую. Брюнет легко зажег ее снова. Огонь успокаивал, танцевал, горячий, на самом ее краешке. И даже в нем, казалось, жизни больше было, ежели в Кэйе. – Хочешь погадаю? – и коли полжизни в никуда истратил, может быть имеет смысл, хоть косой и будто фурой перееханный десять раз, отгадать на вторую кому то? – Ты умеешь? – Ну раз я спросил, то наверно все таки умею, блять, – Альберих опустил газ с огнем чуть ниже, к столу. Он не был уверен, что так делать можно, но свечка оказалась как нельзя в тему. Поэтому легкой вспышкой едва видный прежде фитилек разгорелся так, что освещал теперь комнату на добрый полумрак. Красноволосый сел напротив, как то скованно вжался в край табуретки и потупил взгляд. Кэйа знал, что брат не верит в эту лабуду, но открыл пачку карт. Он взял колоду в руки, пялил на эти прямоугольные картонные штуки больно долго, прежде чем легким движением сгреб в кучу и что шепнул. Неразборчиво, но, в принципе, не особенно оно и надо было знать ему, Дилюку. – На что? – А есть перечень? – Щас довыебываешься, – Кэйа крутанул в руке половину и каскадом идеально ровно слил ее со второй. Потом снова принялся привычно мешать, как делают по обыкновению все, – От скуки, вообще то, не гадают. Так что случай редкий: о чем паришься? – Ты разве щас не со скуки этим маешься? Ну.. На судьбу, как.. обычно? – На меня снизошло озарение с самих глубин необъятного космоса. Будущее, настоящее аль прошлое? – А что с прошлого и настоящего? Я и так знаю что было и что есть сейчас. – Это тебе так кажется, – брюнет с чувством фыркнул, – а карты не врут. – Врут. А все остальное - совпадение. – Еще раз так скажешь, я тебе всеку. Нехуй оскорблять мои карты, – Кэйа поднял взгляд на визави, как будто искал что то. Что то глубже, чем можно видеть так просто. Смотрел, казалось, так, будто сквозь самого Рагнвиндра. И так, будто знает о нем больше, чем он сам, – Кто тебя волнует, относительно связи? – Вслух? – Нет конечно, – он наконец оставил колоду в покое, положив на стол. Больше к ней не притронулся. Смотрел только в карие глаза напротив, прежде чем в какой то момент не отвести свои, – Там нет меня? – Это имеет сильное значение? – Нет, – решил не врать, – я ничем не отличаюсь от тех, кого ты бы мог упомянуть. – Тогда.. – Это не вопрос, – его тон снова переделался в железный, как будто механический, – Там нет меня, – Дилюк дернулся. Самому для себя неожиданно, дернулся инстинктивно, как будто в отчаянной попытке сбежать. Страшно хотелось деться куда нибудь, где Кэйа не сможет достать, даже значения не имело куда конкретно. Уже знакомым тошнотворным холодом расползалось что то глубоко-глубоко внутри, а он, Альберих, казалось, как будто видит. Все-все-все. Так, что всякую мысль прятать в какие угодно глубинки сознания попросту бесполезно. Брюнет коснулся, наконец, оставленной на столе колоды. И с момента этого все его внимание было приковано исключительно к ней, что складывалось впечатление, будто Рагнвиндр потерял для него всякую ценность. Интереса, как и внимания - ноль. Сначала на скатерть опустилась одна карта. – Ты пошел вслед за обидой. Врал общественности искусно, но главное себе - еще хлеще, – и, видимо, ощутив напряжение со стороны, добавил, – карты сказали, что ты тупица. Дилюк промолчал. Рядом тут же оказалась вторая: – За ошибкой прошлого ты путаешься в собственной вине. Но попутно продолжаешь сердце затыкать, думаешь, что сделал выбор и больше ни на что не сможешь повлиять. Ты.. идешь не туда, – Альберих свел брови к переносице. Реалии то они реалии, однако отрицать существование чего то за гранью человеческого понимание не хотелось. По правде говоря, вся эта муть с интересующими личностями в начале - исключительно лишь позволение видеть их самых в переплетении ниток. И, ежели Дилюк осознанно повесил замок на него, на Кэйю, все становилось гораздо сложнее. Слепоту брюнет не любил. – Что это значит? – Я в переводчика по твоему заделался? Твоя судьба ты и кумекай, – он еще долго гипнотизировал веер в руках своими серыми омутами, прежде чем молча подвинул последнюю карту, означающую, видимо, будущее, ближе к визави. Дилюк ждал, но следом Кэйа не проронил ни слова. – Что? – Не вижу. – Как это - не видишь? – Сколько, блять, значений имеет выражение "не вижу"? Если бы ты включил меня в список, может быть, увидел бы. – Я не включил, потому что не хочу знать.. Точнее, иметь, – понять, насколько он осекся, Дилюк смог уже поздно. Альберих не злился. Удивительно, но оттого еще более тревожаще. Он тупо сверлил взглядом стену напротив, даже не поднимая его самого в сторону Рагнвиндра. – Я не это имел ввиду.. – Я понимаю, – а звучало еще хуже. Так же молча он сгреб оставшиеся карты, еще пару минут усердно мудрено перемешивал, потом сунул в пачку, где они и покоились раньше. Кстати, до этого Дилюк не замечал их у брата. – Ты.. серьезно? – Нет, теперь шутником при дворе играюсь, – сероглазый без спросу полез в шкаф, вытаскивая какую то сомнительную водолазку. Кололась она жутко, а что главное - до самого горла высоченная. Но теплая, – Ваше Величество, – и, видя забитый взгляд брата, продолжил, – а как же? Агрессивный, неуравновешенный, с одним только чертом в голове. Главное, не без абьюза, лапочка. С таким счастливой жизни не построишь, – натянул это серое омерзительное на себя, даже на поморщился, как это обычно у него бывает. – Извини. – За что? – кажется, это начинало походить на какой то новый вид моральной пытки, который приносил Альбериху опасно сладкое наслаждение. А от пытки ли? Внутри ласково игрался холодок, сползая в самый низ живота. Кэйа, ублюдок, жертвенный и обиженный. От осознания факта срывало крышу. И главное ни слова вранья. Выглядело, конечно же, именно и только так, но лишь при условии, что сероглазый ловил на такое чувственное наслаждение особенный фетиш. А со стороны лишь сочувствовать и можно. И, кажется, прямо пропорционально тому, как Кэйа готов был мурлыкать от удовольствия своей жертвы, Дилюк ехал крышей ровно также от вины. Но почему то от этого ему делалось только хуже. Странно, да? Или с Альберихом дела не совсем в порядке или это Рагнвиндр уже неправильный какой то. А имеет ли право он, Кэйа, сейчас чувствовать себя именно так? Быть может, он просто выставляет специально жертвой свое естество, дабы ускользнуть от вины? Но разве, испытай он чистейшую вину без примеси какой нибудь там иронии, он бы не чувствовал себя так же? Тогда в чем разница меж виной его и виной его брата? А не придумал ли он весь этот спектакль просто ради утехи эго? Страшно. Вопрос остался без ответа. И думать тошно, насколько избитый этот сценарий.

***

      – В магазин надо. – Зачем? – брюнет развалился на подоконнике, все еще не отрывая взгляда от проходящих за окном людей. Они были словно запертыми наказанными детьми одни в этой комнате. Так и не вышли никуда боле. Курить хотелось, а нечего. Красивое дополнение к состоянию, хотя и отнимало довольно ощутимую долю какой то своей больной эстетики. – Крис сказал, что вы так и не нашли игрушки. Елку то все равно украсить чем то надо. – Он дал денег? – Нет. – Тогда к чему разговор? – Подарки так то задаром отдают. – Мы ему задаром хату вылизали, он же так и ни копия не отдал, – Альберих продолжал вертеть так и эдак меж длинных пальцев ярко желтую, единственную выбивающуюся из общей палитры квартиры, зажигалку. Ну, помимо крашеных волос Дилюка, естественно. Вертелась она легко и быстро, так, словно сероглазый годами оттачивал такие плавные и правильные движения. На деле в этом не было никакой сложности, так, чтоб руки занять. – Пойдем, хоть воздухом подышать. – Ты почти умоляешь. Еще чуть чуть, как только падешь ниц, и пойдем, – а сам легко спрыгнул с белого, совсем недавно вымытого пласта и чутли не пинком почти что выбил дверь. Одеваться Кэйе больше не пришлось, Дилюк только плотнее укутался в пальто. – Ты куда ведешь? Цивилизация в другой стороне, – прежде чем тащиться в минус через весь поселок, красноволосый упорно плелся к машине. Отвратительно, и как он только мог оставить ее посреди леса? Холодно до посинения было даже ему, на ком намертво несколько слоев одежды, что говорить о Кэйе? Идиот, эгоистичный кусок дряни, какая к чертовой матери месть, если это просто какое то убийство? Если не оно, то явно пытка. Как будто ему, Альбериху, гордость позволит в таком отношении просить тепла. Рагнвиндр полез шарить по задним сидениям в поисках чужой куртки. Нашел где то на полу, в завале между пустыми бутылками какой то газировки, носков и.. Дилюк воровато оглянулся. Это стало ошибкой. Потому как Кэйа, прежде без особенного интереса насвистывающий что то деревьям поблизости, заметил не содержимое бардака, а испуганные глаза брата. А за ними и бардак этот стал объектом наибольшего внимания. Куртка отчего то валялась меж носков, бутылок и женского лифчика. Самого обыкновенного. И без труда можно было догадаться кому он принадлежал. – И че ты шугаешься? Думаешь, я сексист? Мы же обсудили покорения чужих дырок, – он сам выдернул из машины куртку, – А за это, – он легонько тряхнул ею, — спасибо. Дилюк не ответил.       До магазина дошли практически молча. Только туда Альберих ворвался как ребенок, впервые открывший для себя песочницу. Закрывался он, магазин этот, минут через пятнадцать, так кассирша их не то, чтобы взглядом прокляла, кажется, она и заклинание наполовину с матом прочла. На прилавках валялись пачки уже никому ненужных шариков, по полу тащилась кем то зацепленная прежде гирлянда, а чуть выше, почти на самых верхах, целая гора искусственных рождественских венков. Однако, если не считать отдельно повешенные дождики, весь выбор тем и ограничился. Разве что цвета варьировались от красного к синим. – Выбирай какая елка будет. – Хочу синюю. – Будет синяя, – сердце от чего то защемило. Не от радости, как то обычно с таким выражением бывает, а от самой что ни на есть боли. Здесь Кэйа выглядел больно правильным, простым до глубины души. Светился от счастья, глядя на одни только переливающиеся новогодние финтифлюшки, мерил метры гирлянд. Он улыбался. Делал это так искренне и по чуждому, что хотелось.. Уйти. Потому что он, сволочь, Дилюк, не имел права находиться рядом с Альберихом. Не после того, что сделал. Не тогда, когда Кэйа делает вид, что все нормально. Не когда он переводит темы и закрывает глаза на то, на что в адекватных мерках это делать исключительно нельзя. И в этом он был странным. Странным и холодным, пугающим. Мог вспыхнуть от случайно брошенного слова, а мог спокойно реагировать на измену так, как нормальные люди не реагируют. И вина от того давила так, как не давил бы камень на груди под водой. Хотя ощущение всепоглощающего отчаяния было приблизительно сопоставимо. – Ты не будешь выбирать? – Кэйа, – он подошел слишком близко, близко настолько, что хотелось придушить самого себя за такую вседозволенность, – прекрати. – Что? – Ты реагируешь не нормально. Ты.. ты специально? – Как посмотреть. Думаю, чтобы не грызться прямо в магазине, должно сказать, что если я дам волю своим чувствам, то ты просто окажешься размазанным по стене. Я бы забрал небо, потушил все звезды, лишь чтоб отдать пустое холодное полотно тебе. Горько было. Дилюк не ответил. Оставляя Кэйю позади, он пошел вдоль соседних рядов, коих было здесь не так уж много. За магазинчиком этим следили, видно, плоховато - одна из продолговатых ламп, больше похожая на палку, какие обычно вкручивают в потолки, перегрела напрочь. За счет чего у всей оставшейся комнаты темнил целый угол, как будто в заброшенном киоске все еще подавался ток. Перегорела лампочка эта весьма иронично. Да и давно, походу, ежели последние сотрудники сновали туда-сюда с каменными лицами. Еще странно, что таковые вообще здесь ходят. До закрытия считанные минуты, нормальные бы уже свалили так, что аж пятки б сверкали, а эти остались. Сироты какие то. К слову, определить род продаж этого самого заведения было довольно сложно. Слева пластмассовые пестрые тарелочки, справа чипсы с кошачьим кормом. По прямой напитки, в сроке годности которых приходилось волей-неволей, а сомневаться. Хотя чего уж по газировке какой то мерить? Плитка под ногами облупленная вся. Обычная плитка, только подчеркивающая пофигистичное отношения всего мира к сея магазинчику. Странно, что такие вообще покрывают счета за аренду. Если только не приписывают к адекватным ценам нули, но что то сердце подсказывает, не покупали бы тогда ничерта, а значит и все прочее тоже в мусор. Кстати, о ценах.. По спине пробежался недобрый холодок. Слишком уж скоро он перекинулся куда то на грудь и тут же приставил свое ледяное лезвие к горлу. Думать о подступающем коме не хотелось, хотелось проклинать себя за незнание банальных молитв - нечего возносить было какому нибудь богу наличных. И стоило бы просто уйти, да как два пальца, только вот.. От Кэйи что? Дрожащими пальцами Рагнвиндр полез в задний карман брюк. Нет, нычек у него особенно не водилось, однако помимо измятой цибарки рука наощупь наткнулась на подозрительную спасительную не менее мятую бумажку. Деньги. Еще на заправке клонило ломать голову о легальности их получения. И там же он расстался с, как сам Дилюк помнил, последней купюрой, посему и решил оставить кошелек где то в чужой квартире. Все равно там ничего не завалялось. И кто бы мог подумать, что ему, Рагнвиндру, придется комом глотку чесать в слепых надеждах на последние пару-тройку сотен? Следовало выдохнуть и идти домой. – Эй, Д'артаньян, – со спины как тонким лезвием резануло по ушам - до того тихое молчание было. Дилюк обернулся на голос, в первую секунду потеряв всякую ориентацию на местности в этих проклятых потемках. Оно и ладно, Альберих подошел сам, – Башлять придется тебе, потому как я бомжую. – Если честно, затрахал, – так вот оно как работает - озлобленность за копейки? Или от адреналина с надеждой хоть на что то взращивается жадность? Сероглазый выразительно вскинул бровь, уже во всю готовый перевернуть ближайшую полку прямо на визави. – Котечка, – он закинул руку на ближайшую банку, опираясь на весь прилавок сразу. По лицу расползался привычный оскал, если не во все тридцать два, то точно в половину, – Если ты пока трахал, вышиб память, напомню: потащил меня по морозу именно ты и конкретно тебе приспичило ублажить инвалида. – Да у тебя никогда ни рубля нет, с меня всегда до копейки дерешь. И это, блять, твоя проблема, что у тебя не возникает не единой эмоции, глядя на него. Херли ты меня в нормальном винишь? И да, ты сволочь, и это проблема. – Единственная проблема, которая щас возникает - это ты, – брюнет плевал на правила, пока открывал первый попавшийся под руку тоник. Забавно было с высоты задранного носа видеть, как этот крашеный кусок дерьма выкатывает проблему на ровном месте, – И из пальца высасывает. Заечка, – нет, набеги истерички, мечущейся меж двух зол и не в силах разобраться в себе, он, Кэйа, терпеть не намерен. Ему и себя с головой хватает. Тут же с головы мысли все как ветром сдуло. Ощущение было весьма знакомое. Парень медленно, демонстративно растягивая процесс, постепенно стал выливать содержимое напитка на голову визави, – ты типа у нас альфа самец такой невсраться, да? – и резким последним, как вишенка на торте, испоганил брату одежду. – Гандон на голову пришибленный. – Истеричка на вечном пмс. – Ты меня со своим отражением в зеркале путаешь. – Мы не любим в других, что чуем в себе, золотце. И почему то даже факт того что Альберих сделал, пускай и создал желание душить и резать этого патлатого, однако желание это потухло также просто, как и появилось. Только после этого чувствовалось какое то чуждое вселенское опустошение. Как будто Кэйа дементор какой нибудь и выжимает все соки, а не одну лишь радость. Хотя ее в первую очередь, несомненно.       Снег идеально белым порошком рассыпался по тротуарам. Никто его не чистит. А будь в самом деле порошок, хватило бы его на смерть? Хотя немало попыток знает свет, когда оставались одними лишь калеками после попытки постирать органы. Жалко они в самом деле не вещи, не то достать бы и выстирать всю ту грязь на сердце. Она стала камнем и хочет эмоций, жрет память. Выстирать бы эти ужасные легкие, что обречены теперь до могилы захлебываться в смоле дыма. Грязь вытрясти от мыслей, которые пачкают мозги. Мыслей не помню. Но помню точно одно: хотел я все это сжечь дотла, чтобы не видеть больше никогда. Бог говорит: не слушать голову свою, а то точно ко дну тю тю. Голова - демон. Он хочет душу, хочет свежих эмоций, хочет жизни с глубин, он хочет есть - ха, у меня этого нет. Не соблюдается главного правила: кормить демонов по расписанию. Вот за это придется платить. Хочешь - не хочешь, а жить с чертом в башке - дело бесконечно вечное, дабы слепо по-глупому надеяться, что издохнет там все. А хочется ли? Честно - нет. Как - никак, я сам вскормил и вырастил эту дьявольщину, так что моя цена, моя вина. И стоило бы рассмотреть получше березки, а не рыться внутри. Вот разбирали когда нибудь приставку? Вот такой же ужас - собирать ее назад, как шестеренки в извилинах крутить-вертеть. Но позже, отложив головоломку в долгий ящик, твой демон сзади тихо скажет: "Кто ты, если жил зря?". И все равно, что под откос пошла пара-тройка дней, а не жизнь, ему будет плевать. Он ведь не любит голодать.