Простое решение

I'm a dreamer, live or die I'm a victor, born to rise No excuses, wasting time I'll sleep in the afterlife

      Легче и быстрее просто убить его.       В какой-то момент он вдруг начал думать об этом. Спросил себя, а так ли в действительности необходима эта чёртова книга?.. Не потому что наскучило это сомнительное развлечение и превратилось в рутину, в ежедневную обязанность, и не потому, что надоело ходить сюда, как на работу, грязную и неблагодарную. И даже не потому, что старые привычки дали о себе знать, вновь сковывая сознание бездействием и нерешительностью, глупыми идеями что лучше потерпеть и не вмешиваться, что оно того не стоит. Он не собирался бросать начатое, не в этот раз, но подобные мысли… мысли о таком простом решении, что лучше просто избавиться от него… от этой силы и соблазнов, раз и навсегда… закопать поглубже и забыть… такие мысли стали посещать его чаще. Он начал уставать от них. От всех этих мрачных, негативных рассуждений. И его личный демон по имени «злоебучая неуверенность» вновь запустил коготки сомнений в его разум, поигрывая струнами души, как на гитаре.       На самом деле, это был тот ещё вопрос — кто кого ломает. Он не сразу это понял, лишь после, когда застилающая взгляд пелена гнева и мести полностью улеглась, и он начал думать. Когда в его действиях появилась планомерность и методичность, и холодный расчёт. Палачи не работают на горячую голову, скрупулезность важнее. Вот тогда в его сознании и проклюнулись первые ростки сомнений, он вдруг поймал себя на мысли, что не уверен, сможет ли сделать это, хватит ли у него сил и времени, чтобы сломить этот кусок дерьма. Потому что он… он этого не чувствовал.       Черт подери, он даже не мог с уверенностью сказать, что полностью контролирует ситуацию. Пусть у него оружие в руках, пусть манжеты опять покраснели от чужой крови, рубашка и пол щедро забрызганы ею, пусть жертва забилась в угол или с жалобным скулежом корчится у его ног… он не мог сказать, что да, это он сделал.       Что это он заставил — а не Дрим так решил.       Это была странная, расплывчатая и очень неприятная мысль, просто неясное предчувствие, словно где-то здесь есть подвох, почти инстинктивное… как во сне, когда подсознание воплощает в кошмаре то, чего больше всего боишься, но это не значит, что так оно есть в реальности. Всего лишь смутное ощущение чего-то неестественного, скрытой подоплёки — но оно не давало ему покоя, потому что для него не было каких-то фактических объяснимых причин.       Конечно, боль не обманешь. К ней невозможно привыкнуть, её всё равно чувствуешь, даже если хорошо подготовлен ментально и физически, и боль может убить, ведь невыносимой боли не существует, это просто метафора — человек либо переживает её, либо теряет сознание, потому что иначе просто умрёт. Реакции на боль всегда честные, их можно пытаться скрыть — но тело выдает намерения разума, говорит за рот и за выражение лица, сообщая, что оно в ужасе.       Боль не обманешь. А вот страх — очень даже можно.       Он действительно боялся — или позволял думать, что он напуган? Он действительно в панике отступал вдоль стен, стараясь убежать от боли и этого кошмара — или отходил, чтобы видеть противника и успеть отреагировать, чтобы не получить по-настоящему серьёзный удар? Он действительно кричал, умолял и отчаянно звал на помощь — или разрешил себе погрузиться в это уничижение, потому что поддаться проще, чем сопротивляться и строить из себя несгибаемого героя, ведь это позволит сохранить силы и выстоять завтра?..       А кто-то на такое вообще способен?       Он должен был достать его, чего бы это не стоило. Это стало почти так же важно, если не важнее книги. Заставить его испытывать такую же боль, и ещё сильнее, чтобы было некуда от неё бежать, чтобы это отпечаталось в его голове как каленым железом и шрамами на теле. Чтобы он выучил эту беспомощность, никогда не смог подняться, никогда не вернулся. Не просто сломать и унизить, а отнять все силы, волю и всякую власть, которую он умудрился сохранять даже будучи запертым здесь, превратить его в нечто меньшее, чем человек, незначительное и никчемное, как ничтожная вошь, что живет лишь по чужой прихоти, ведь он относился к ним именно так, с презрением и насмешкой, будто к своим игрушкам, уверенный, что если те придут в негодность — всегда можно найти ещё.       И он хотел больше свидетельств этому. Нуждался в доказательствах, чтобы быть уверенным в своём превосходстве, в собственной силе, в том, что власть теперь сосредоточенна в его руках, и что он крепко держит её, как очередной инструмент для затейливой игры со своим пленником… Он уже считал его своим. Он взял за привычку показывать, что приготовил на этот раз, и рассказывать, что именно сделает с ним сегодня, вгоняя в отчаянье, ведь воображение, ожидание и неизбежность пугают сильнее, чем само действие. И он не мог понять, почему так злится. Почему, стоит сойти с платформы и отойти подальше от камеры, чувство удовлетворения сменяется раздражением и злостью. Почему и что заставляет его внутри просто кипеть от ярости, заходить всё дальше, позволяя себе творить такое, о чём прежде подумать не решался, и прикрывать собственные опасения ещё более жесткими издевками, более жестокими и болезненными пытками. Что заставляет желать затоптать этого сукиного сына ногами, утопить в грязи, заставить захлебываться собственной кровью, рвотой и зубами, довести до такого состояния, чтобы боль белой пеной выступила на губах, переломать конечности и перерезать горло, проделав второй рот и нарисовав несмываемую широченную улыбку от уха до уха…       Он так устал слышать неизменное «нет». Как будто этот ублюдок был готов отдать ему всё остальное, позволить разодрать и размазать подошвой по камням, как плевок, но лишить всего действительного важного. Покориться в чём угодно — но отказать именно в этом. Остаться единственным, кому под силу возвращать мертвых, незаменимым… недосягаемым, будто бог. Даже поставив его на колени, даже водрузив ногу ему на затылок и обтерев об него оставшуюся на ботинке кровь — по какой-то причине он не чувствовал, что действительно выше него, сильнее… Будто стесываешь камень, а не мягкую глину, изо всех сил стараешься отсечь всё лишнее и придать нужную форму, ломаешь скорлупу гордости и сдираешь кожу слой за слоем — но всё равно не видишь нутра. Не можешь добраться до самой сути и переломить этот внутренний стержень, сплетенный из множество раз в агонии выкрикнутого сквозь хрипы и слезы «Я не отдам!». Это было по-разному, «не хочу», «не буду», потом появилось «не могу» — но всегда «я».       Он тоже не мог — не мог отдавать этому столько времени и сил, посвятить половину жизни лишь тому, чтобы изгнать из его костей даже подобие достоинства. У него были другие дела, другие заботы и проблемы, ничуть не менее важные. Так что да, это начинало ему надоедать. Раздражать и бесить. Чувство упоительного предвкушения, такое, что вот сейчас, скоро получится, нужно только ещё немного надавить, — сменилось ощущением бесполезной траты времени. Как будто он тщетно пытался убедить себя, что вот ещё немного, и наконец получится…       Хомячок в колесе, бежит и бежит, не зная, что в никуда и по кругу.       …Игровые автоматы порождают такое же чувство, ощущение близкого выигрыша, который обязательно случится в следующий раз, но это лохотрон и заставляет просаживать лишь больше денег. В глубине души Квакити уже знал, что не получится, просто пока всё ещё медлил в раздумьях, как лучше поступить. Но его уже начали посещать мысли, что убить — проще и выгоднее.       Он сделал глубокий вдох, выравнивая дыхание, двумя пальцами за уголок вытащил из кармана платок и принялся оттирать руки от крови. Он бросил клещи с длинными, изогнутыми и острыми губками, из-за которых те больше напоминали ножницы, а не щипцы, прямо на пол. Не боялся, что Дрим сможет дотянуться и схватить их, что сможет хотя бы пошевелиться прямо сейчас. И невольно задерживал дыхание, потому что не хотел звучать в унисон с его судорожными, захлебывающимися вдохами.       Вытерев пальцы, Квакити поднял руку к шее, найдя и потянув золотую цепочку из-под ворота. На ней висел совсем не кулон, как можно было ожидать, а небольшой стеклянный сосуд, маленький флакон как для нюхательных солей, только внутри были не кристаллики ароматной соли, а слабо светящийся золотисто-белый порошок. Квакити задумчиво крутил флакон в пальцах, пока смотрел на лежащего на полу Дрима. Как он начинает шевелиться, подтягивает колено к груди и переворачивается на бок, как выплевывает промокшие от крови и слюны клочки бумаги, в которую превратилась записка. Записка, которую он так и не написал, которую во внезапном приступе ярости смял и разорвал, послав Квакити куда подальше. Которую тот затолкал ему в глотку.       Квакити раздраженно цыкнул, мысленно выругавшись, и решительно отстегнул флакон от цепочки.       Это была довольно занятная идея, немного пугающая его самого — и в то же время наполняющая злым мстительным удовольствием со сладковатым гнилостным привкусом, как всегда бывает от чувства свободы и безнаказанности. Когда преступления сходят с рук, это так воодушевляет. Так… окрыляет. Ведь и правда можно, кому какое дело, это же его не убьёт… просто превратит в жалкое недееспособное подобие человека, в тупое безвольное животное. Если посадить его на эту дрянь, которую он так ненавидит и презирает, крепко и основательно… Забавно будет показать его такого, хотя бы Томми в качестве терапии, такого жалкого и беспомощного, готового на всё ради этой отравы, с ним таким можно будет сделать что угодно, а он даже не поймёт… абсолютно всё. Потом, если он сделает то единственное, что от него вообще требуется… это целиком и полностью разобьёт всякий ореол страха и силы, власти вокруг его персоны и его имени, уничтожит без остатка. Не жизнь — существование, которое ему прекрасно подходит, в качестве коврика для ног и игрушки для развлечений… спрос на него наверняка будет.       Едва заслышав, практически почувствовав затылком его приближение, Дрим тут же с тихим стоном перевернулся на живот, вздрагивая всем телом, приподнялся на руках, явно собираясь отползти подальше. Походя пихнув его покалеченную ногу, заставив громко вскрикнуть и вновь растянуться на полу, Квакити переступил через него и опустился на колени. Дрим вытянул вперед руку, цепляясь за бугристую поверхность обсидиана с неожиданной для неоднократно уже вывернутых и ободранных пальцев силой, оттолкнулся бедром, подтягивая своё тело вперед. Другая его рука рефлекторно взметнулась вверх, пытаясь удержать на законном месте маску с расколотым краем, которую Квакити просто смахнул, схватив его за волосы. Он потянул его вверх, заставляя приподняться, запрокинуть голову и открыть шею. Намотав сильно отросшие и ломкие, как солома, волосы на кулак, он придержал его голову предплечьем и плотно закрыл рот ладонью, заглушив хриплый крик и зажав нос пальцами.       Дрим дёрнул головой, пытаясь выпутаться, вслепую хватил рукой, силясь нашарить позади себя Квакити, заляпал кровью с пальцев его лицо и рубашку и в конце концов вцепился в перекрывшую доступ воздуха ладонь, стараясь отнять хоть на немного от своего лица. Квакити невольно гаденько ухмыльнулся. Плевать, что это продолжалось уже достаточно долго, что он устал и измучен, что скользкими пальцами с содранными ногтями не схватиться нормально и что это само по себе чертовски больно, всё равно!.. Когда Квакити убедился, что чисто физически сильнее в этот момент, — это доставило ему удовольствие. Достаточно явное и сочное, чтобы подумать, а не довести ли до закономерного конца?..       Когда его пальцы соскользнули, а сам он почти повис на чужих руках, в шаге от того, чтобы потерять сознание, Квакити всё же убрал ладонь. Не полностью, освободив только нос, и одновременно с тем поднёс к его лицу открытый флакон. Так что с инстинктивным, глубоким, таким необходимым вдохом Дрим вдохнул и его содержимое.       Квакити сразу же отпустил его, позволив рухнуть на пол, быстро встал и отступил на пару шагов, пряча опустевший флакон в карман, брезгливо утёр об плечо запачканную липкой, густеющей кровью щёку.       И вдруг услышал нечто, что слышать вновь точно не хотел. Прошло много дней с тех пор, как он встречал такое сопротивление, чтобы приходилось ломать обухом топора вместе с костями, как в последний раз слышал нечто подобное в свой адрес. Нечто столь дерзкое и непокорное. Злое, полное ярости и возмущения, совсем не жалкое, пусть и перебитое судорожным кашлем:       — Тварь!..       Этот вдох расколол его потемневший от нехватки воздуха взгляд белой вспышкой острой боли. Горячий, колкий зуд быстро разошелся по слизистой, что-то скатилось по носоглотке из-за слишком сильного вдоха, но большая часть, казалось, зазубренными шипами вонзилась прямо в мозг. Пусть голова кружилась, и сознание застилал липкий туман, это подобно оплеухе привело его в чувство, меньше чем за мгновение. И он сразу же понял не только, что вдохнул слишком много, но и то, что это — концентрат. Чистая смесь, годная для варки, но никак не для употребления.       Кашель лишь усиливался, горло скрутил такой мощный спазм, что каждая попытка нормально вдохнуть сопровождалась болью. Если бы он мог пальцами или подручными средствами, хоть чем-нибудь, что достаточно тонкое и длинное, содрать всё внутри носа и глотки как кожуру с лимона — он бы это сделал не задумываясь. Но он вовсе не упал, не растянулся на полу, как думал Квакити — он почти сразу подтянулся на руках, подтаскивая под себя раненую ногу. Это однозначно было вне пределов истощенного и избитого тела, но всё равно нашел в себе силы подняться, встать хотя бы на четвереньки, потянулся в сторону котла с водой. Тронул его холодную и чуть влажную поверхность ладонью, почти вслепую нашарив, потому что перед глазами по-прежнему плясами радужные круги вперемешку с мутными «мошками», упёршись, попытался поставить себя на ноги и добраться до воды.       Прежде чем он успел схватиться за край, Квакити толкнул его ногой в плечо, отпихивая подальше и опять опрокидывая. Он прокатился по полу, перевернувшись на живот, уперся локтями со склоненной головой. Кашель будто раздирал не только горло и лёгкие, но и всё тело. Во рту вновь расстелился медный привкус, и его всё-таки стошнило: желчью пополам с кровью, вязкими мутными каплями потекло с губ, лихорадочно ловящих такой обжигающий, едкий и всё же необходимый воздух… Он замер так на несколько секунд, разбитый бесконтрольной дрожью, а затем тяжело завалился на бок, продолжая дергаться, как паралитик.       — Ты!..       — Расслабься и наслаждайся, — издевательски хмыкнул Квакити, глядя на то, как он судорожно цепляется трясущимися пальцами за края обсидиана и стискивает зубы. — Скоро тебе полегчает. Затем станет немного жарко, но после — очень хорошо.       А потом — просто невыносимо. Дрим знал это и без всяких заботливых пояснений.       Он перевернулся на спину, крепко зажмурившись и закусив губу, прижался затылком к прохладному полу. Непроизвольно выгнулся, упершись лопатками, чувствуя лёгкое онемение в конечностях, и как частит сердце, постепенно нагоняя бешеный такт. Взбудораженная кровь накатывающими прибойными волнами шумела в ушах. Обещанное тепло почему-то зародилось под языком.       Что-то плоское, похожее на тарелку, внезапно прилетело ему на живот, заставив испуганно дернуться. Он потянулся рукой, нащупывая глянцевый край и обтрепавшийся, растянутый по краю ремень, не сразу сообразил, что это, пальцы были как чужие. Уже не болели, кончики лишь немного покалывало. Оказалось, это Квакити, в ожидании прогулявшись по камере, поднял с пола сброшенную ранее маску и швырнул ему за ненадобностью, словно милостивую подачку.       Квакити по большому счёту было плевать, закрыто его лицо или нет, содрать, разбить или даже вышвырнуть в лаву можно было в любой момент, но это было странно и смешно, как он цеплялся за эту дурацкую, треснувшую и поцарапанную маску. Он всегда немного паниковал в такие моменты, пытаясь вернуть её, но никогда настолько отчаянно, чтобы поиздеваться над этим. Квакити знал, видел по его поведению, что если бы действительно захотел отобрать её и уничтожить — Дрим бы отдал, и это было скучно и неинтересно. Маска просто всегда возвращалась на своё место, каждый день, как сам Квакити возвращался в эту камеру. Чтобы снова её содрать.       Он лежал на полу, коротко и неглубоко дыша, часто сглатывая и облизывая губы. Прижав к груди свою маску, он прикрыл её ладонью и безостановочно поглаживал пальцем острый сколотый край, раскрашивая белую поверхность кровью. В царапинах она останется навсегда, темными штрихами, не смыть и не вычистить острием.       — Как ощущения? — Квакити присел на корточки на расстоянии вытянутой руки, опёрся локтем на колено и задумчиво погладил собственный подбородок.       — Отвали.       — И где ты, чёрт подери, берёшь силы, чтобы продолжать так злить меня, а?..       — Явно не в той заднице, в которой их берёшь ты.       Квакити удовлетворенно усмехнулся. Это было, конечно, немного неожиданная и разительная перемена в поведении, но он даже был рад слышать такую жесткую речь вместо жалостливых криков. Как будто наконец добрался до живого, зацепил что-то настоящее.       — Всё же было так хорошо, и мы прекрасно понимали друг друга, — с нарочитым вздохом, будто разочарованный родитель, сказал он. — И вдруг ты так брыкаешься, и из-за чего, из-за этой свиньи? Даже немного обидно, что ты способен думать о ком-то ещё, кроме меня… ты ведь знал, что будет, и всё равно разозлил меня. Теперь у меня ещё больше причин притащить этот бешеный бекон сюда, ведь я знаю, что для тебя это что-то значит.       Дрим не ответил, вдруг тихо застонал сквозь стиснутые губы, почти до треска сжимая свою маску, и резко вскинул другую руку к лицу, прижав всей ладонью ко лбу, с силой сдавливая собственный череп пальцами. Упавшие на лицо отросшие волосы челкой закрывали накрепко зажмуренные глаза, липли к повлажневшим от пота вискам. Мелкие мутные капельки собрались над верхней губой.       — Скажи мне, где книга, и я забуду этот неловкий момент.       — Внезапно она снова тебе нужна. Утри слюни. Я говорил много раз и повторю, сколько потребуется, чтобы наконец дошло: ты её не получишь.       — Почему?       — Потому что я унесу это знание с собой в могилу!.. — он внезапно тихо захихикал и уронил руку себе на лицо, спрятавшись за локтем. Пальцы продолжали мелко непроизвольно дергаться, как у марионетки на ниточках. — И тебе, драный ублюдок, придется хорошенько побегать и попрыгать, разыскивая мой призрак!       — Даже если ты умрешь, ты всё равно останешься здесь.       — Совсем не обязательно. Есть места и поинтереснее. Судя по тому, что лепетал Томми, это будет занимательный опыт. И тебе придется поплясать с бубном и песнями, чтобы вытащить меня оттуда! При условии, что я вообще захочу с тобой говорить. Вот что действительно будет смешно!       — Что ж, продолжай в том же духе, и я тебе такой опыт обеспечу.       — Сэм не позволит.       — Хах, скольким он уже позволил тут умереть? Думаешь, ты чем-то отличаешься? Думаешь, он на твоей стороне?       — Думаю, ему недолго осталось быть на твоей.       — Хах, забудь, Сэм не твоя проблема, твоя основная проблема сейчас — твоё собственное упрямство. Просто ответь на мой вопрос, и всё закончится. Ну же, это ведь так легко, проще решения просто не существует.       — Не-е-е-ет, — явно издевательски, передразнивая, протянул Дрим. Хотя тон его голоса оставался почти тем же, лишь на некоторых словах добирая низких нот и хрипоты, интонации менялись быстрее. Постоянно. И очень заметно. — Но спроси завтра, и возможно я придумаю какой-нибудь другой ответ. Например… катись в ад! — и его поджатые губы растянулись в широкой улыбке. В горле вместо кашля заклокотал еле сдерживаемый смех.       Квакити дернулся, потянувшись рукой, чтобы схватить его за глотку, но остановился на полпути. Сжал кулак и сделал медленный вдох, успокаивая себя, потрепал нижнюю губу пальцами, разглядывая этого хихикающего над собственной шуткой ублюдка. Сейчас он легко может провалиться в бэд-трип, буквально от любой мелочи, а это ни к чему. Конечно, будет интересно понаблюдать за тем, как он сходит с ума от панических атак и как его сжирают собственные ожившие кошмары, от которых не спрятаться и не убежать, как на стену лезет во время каждого нового приступа и раздирает собственную кожу в поисках копошащихся под ней каких-нибудь насекомых, но не сейчас — сейчас нужно, чтобы он хоть немного соображал. Побыть хорошим трип-ситтером, не бить его и не пугать, и лучше вообще оставить в покое, чтобы расслабился и стал покладистее, будто пятилетка. И заставлять говорить, чтобы не ушел в себя и не отключился.       Его размышления вновь прервало резкое и нервное «Убирайся!», Квакити даже вздрогнул от неожиданности.       — Прочь, — совсем другим, отчасти обеспокоенным тоном, повторил Дрим. — С тобой я тем более не хочу разговаривать.       Квакити непонимающе дернул бровью. Потому что спустя секунду Дрим раздраженно добавил:       — Я не настроен на сделки сейчас.       Складывалось ощущение, что он говорил с кем-то ещё. Квакити на мгновение забеспокоился, но потом вспомнил, сколько вокруг слоев обсидиана и что никакие посторонние и тем более потусторонние сущности не могли сюда дотянуться, а значит, этот кто-то может быть только порождением его собственного разума.       Галлюцинации при трипе, особенно при передозировке, конечно, обычное дело, но быстро же его накрыло, и пяти минут не прошло. Правда, следовало выяснить, насколько сильно, потому что если он придёт в невменяемое состояние, то совсем потеряет связь с реальностью, и допрашивать будет просто некого. Но если подтолкнуть в правильном направлении, может, ему привидится кто-то, с кем он захочет поговорить…       Квакити выпрямился и отступил на пару шагов. Не мешал, просто молча наблюдал, как Дрим пытается подняться на ноги. Руки и ноги явно слушались его с неохотой, но про раненую ногу, которую прежде так очевидно и безвольно подтаскивал за собой, он словно забыл. Он встал со второй попытки, опасно пошатнувшись, как пьяный, несколько секунд разглядывал маску в своих руках. Зачем-то провел ладонью, словно пытаясь нащупать изображенный на ней смайл, после перевернул и поднёс лицу — и вдруг убрал, опять рассматривая на вытянутых руках. Он сделал так несколько раз, прежде чем наконец надеть. Внезапно резко обернулся, вновь пошатнувшись, потому что нога всё же подвела, пробурчал что-то и медленно, как по хрупкому льду, поплёлся к стене.       Он коснулся её сразу обеими руками, прижался ладонями, стремясь избавиться от ощущения плывущего пространства. Казалось, что воздух стал таким же вязким, как желе или мёд, только почему-то совсем не держит, обволакивая подобно воде и топит. Он уткнулся в стену лбом, легонько стукнувшись маской, повертел головой из стороны в сторону и повторил чётче, на этот раз Квакити хорошо расслышал, что он бурчит:       — Да уйди же, ты опять только всё испортишь…       И почти сразу же, едва слышно, продолжил, едва шевеля губами:       «Ты сам всё портишь».       Квакити, не сдержавшись, громко и цинично рассмеялся.       — Чёрт возьми, а у тебя и правда не всё в порядке с головой! Говоришь сам с собой, надо же!.. Впрочем, чем тут ещё в одиночестве, когда нет посетителей, заниматься, да, Дрим? Сам себе лучший собеседник. Или ты выдумал себе парочку воображаемых друзей, чтобы скоротать время и чтобы было, с кем перекинуться разочек в шахматы?       Дрим проигнорировал его саркастичное замечание, держась стены, добрался до воды и зачерпнул ладонью пару горстей. Почти всё расплескал сквозь неплотно сведённые пальцы, пока донёс до рта, сдвинул маску на бок плечом и попытался ещё раз. Квакити с легким потрясением смотрел, как он облизывает мокрую ладонь. Облизывает пальцы, собирая стекающие по ним капли, собирает с запястья, трогает собственные губы и размазывает влагу по щеке и шее, вновь и вновь опуская руку в чан с водой. Так, словно стараясь умыться, а не напиться.       Он вдруг судорожно вздохнул и со стоном запрокинул голову, оттягивая ворот майки, и склонился в сторону Квакити, удручённо протянув:       — Чёрт, а ведь и правда жаааарко… если окунуться целиком…       — Вряд ли это поможет. А вот я могу помочь.       — Ммм… — Дрим смотрел куда-то за спину Квакити, влево от него. — Не смейся.       И сам негромко рассмеялся, покусывая губы.       Он сполз по стене рядом с котлом, повернувшись спиной в угол и прислонившись плечом и головой к его прохладной стенке, держался рукой за край, будто опасаясь его потерять или не дотянуться вновь. Так тяжело дышал, словно после длительного бега, и всё время облизывал губы. И беспокойно ёрзал, пытаясь как-то по-особенному устроить ноги, как если бы они ему мешали. Глаза были открыты, пусть их не было видно за волосами и краем маски, и его взгляд беспокойно бегал, периодически возвращаясь в одно и то же место, он старался реже моргать и как можно быстрее, щурясь, будто от ярких вспышек.       — И всё-таки, кого ты там видишь? — спросил Квакити, присев напротив. — Скажи.       — Ммм, свой кошмар.       — И кто же в твоём кошмаре? — он усмехнулся, пальцем пригладив рассеченную бровь. Это правда было забавно.       — Я же сказал — Кошмар.       — Хааа… Дрим, побудь хорошим мальчиком для разнообразия, скажи мне, где книга.       — Не-е-е-ет… у меня её нет.       — Врёшь. Тебя видели с ней. Помнишь, когда ты вернул этого засранца Уилбура, она была у тебя на руках. Ты написал её по памяти, так ведь? Использовал одну из тех пустых книжек. Куда дел потом?       — Думаешь, я сохранил её? Что, в сундук положил, например?       — Правда? — Квакити сделал вид, что собирается встать и проверить, и Дрим хрипло захихикал.       — За идиота меня держишь? Я намекну. Есть тут такое огромное, просто громадное местечко, откуда ничего не вернуть, и что туда попало — сгорит дотла.       — Ох, знал бы ты, как я хочу тебя самого туда же выкинуть…       — Что ж, попробуй. Вряд ли в лаве горячее, жарче точно не будет… Я сказал, нет, не сейчас!       Квакити прикрыл лицо рукой, тихо рассмеялся. Это было так забавно, когда он перекрикивал сам себя… ненормально болтливый, кажется, он дошёл до нужного состояния и уже не думал, что говорит, что приходило в голову, то и срывалось с языка. Хотя, очевидно, он это ещё осознавал и пытался затыкать себя, кусая губы. Утверждал, что не хочет говорить, но так охотно отвечал на вопросы, не мог справиться с этим дурным навязанным желанием пообщаться. Поэтому такие штучки очень популярны на вечеринках и особенно в клубах — ночь безудержного веселья, танцев и одноразовых знакомств без всякого стыда гарантирована. Никакой усталости, никакой неловкости, лишь лёгкость и эйфория в маленькой склянке… в разумных количествах, разумеется, иначе вместо праздничного карнавала получится коротенький фильм ужасов по мотивам El Día de Muertos.       Его способность критически мыслить угасала, подобно первой соскользнувшей карте, которая утянула за собой остальные и обрушила барьеры восприятия. Сознание плавилось в море обрывочных мыслей, бессвязных ассоциаций и сменяющих друг друга красочных образов, находя вдруг логические связи там, где их просто не могло быть, и он не мог это прекратить. Не мог привести мысли в порядок, как невозможно вообще не думать. Он ещё осознавал, что это — плохо, но опьяневший мозг упорно сообщал обратное, вызывая калечащий рассудок диссонанс. Когда так плохо от того, как хорошо…       Впервые Квакити должным образом почувствовал, что он стал податливее, что это действительно не камень — лишь мягкая глина… живая, вовсе не неуязвимая и отнюдь не бессмертная, слабая человеческая плоть, которую легко разрезать и содрать с костей.       — Скажи, давно это у тебя? После заключения началось или раньше? А может быть, из-за меня?..       — Ха, не льсти себе! Из-за тебя он просто стал появляться чуть чаще… что, признаться, немного раздражает. Хотя мне нравится слушать его фантазии о том, как он вырвет тебе лицо, сломает каждый палец и каждый сустав, оторвет конечности, язык и уши, и скормит тебе же, распоров обе щеки, чтобы в рот побольше влезло.       — Вырвет лицо?       Дрим ленивым движением потянулся к нему, для наглядности растопырив пальцы:       — В глазницы и под верхнюю губу, и…       — Как изобретательно, — фыркнул Квакити, отшатнувшись на всякий случай. — Может, мне проделать это с тобой?       — Дарю, — отмахнулся Дрим. Он явно не понял, что это угроза, да и смотрел при этом в другую сторону, хотя Квакити сидел прямо перед ним. Слегка, самую капельку, но это начало раздражать. Хотелось схватить его за подбородок и развернуть, чтобы не смотрел насквозь… как раньше, когда держал в руках меч, он почти на всех так смотрел. Пожалуй, когда он жмурился со страха и закрывал голову руками, Квакити нравилось больше. Больше соответствовало реалиям.       Квакити не верил, проще было думать, что эта дрянь так на него подействовала, затмив всякий страх и инстинкт самосохранения, слушать который он так старательно его приучал, каждый «урок» отмечая в календаре. Вначале, во время первого визита, ещё до того, как Квакити взял в руки топор, он ведь именно так себя и вёл. Безнаказанно язвил, огрызался и чувствовал себя в полной безопасности, никого и ничего не боялся…       Иначе быть просто не могло. Потому что тогда он не человек — он чёртов монстр.       — А может, познакомишь нас? Меня с твоим кошмаром.       — Нет.       — Почему?       — Потому что у вашего знакомства исход один, а это скучно, — Дрим внезапно встрепенулся, резко встал, опершись на край котла, покачнувшись и качнув его при этом. С недовольным хриплым стоном потёр лоб над верхним краем маски, дергая самого себя за волосы, побрел куда-то, оставив стену в покое. Квакити тоже выпрямился, проследил за ним взглядом.       Далеко Дрим не ушел, вновь наткнулся на стену, просто на этот раз всем телом, прошёл вдоль неё, прислонившись плечом, и опустился в самом дальнем углу, рядом с дырой в полу, у источника, где было прохладнее всего.       — Тебе скучно?       — Ты достаточно старательно меня развлекаешь. Хотя это немного утомительно, — он вновь встрепенулся, покачал головой, будто прогоняя дремоту. — Зачем спрашиваешь?       — Хотел предложить тебе развлечься. Отдохнуть. Может, что-нибудь написать…       Дрим ответил не сразу, секунд десять сосредоточенно пялился перед собой, а затем рассмеялся:       — Не-е-е-ет. Я не буду делать это для тебя, нет-нет, никогда, — он почти пропел это.       — А для кого сделаешь?       — Ммм, для кого захочу. И ты меня не заставишь… «плоская Пэтти».       Квакити зло и опасно прищурился, погано улыбаясь стиснутыми в линию губами.       — Знаешь, не будь ты обдолбан по самые уши — давился бы сейчас собственными зубами.       — Как мне повезло… Слушай, вот интересно, почему именно так, ну серьёзно, это же нелогично, или у него просто был такой фетиш?..       — Давай-ка ты не будешь уходить от темы.       — Ты сам спросил, скучно ли мне. Нет, не скучно. Пусть это немного не по плану, но всё в порядке… я в порядке, я буду в порядке… просто маленькая неприятность в твоём таком несимметричном лице… пхах, просто нелепо.       — Эй! Дрим, смотри на меня. Какому плану?       — Тебе… тебе это знать не нужно. Э-э-э-это секрет.       — Дрим, что за план?       — О, просто грандиозный!.. ему понравился. И вы тоже будете в восторге… чёрт, — он провёл ладонью под маской, сдвинул её ещё дальше на бок, к уху, вытирая под носом, с трудом сфокусировал взгляд, рассматривая в полумраке свежие и яркие, кровавые следы на тыльной стороне ладони, и с пугающим безразличием констатировал: — А вот это плохо… о-о-о-о-очень нехорошо.       Последующая негромкая речь, сорвавшаяся с его обкусанных губ, была Квакити непонятна от слова совсем. Он не знал этого языка и не поверил бы, что кто-то ещё знает, ведь говорящие на нём существа приходят с той стороны Края и делиться этим знаниям не особенно желают, общаться с ними невозможно, а смотреть на них, и особенно прямо в глаза — прямая дорога на тот свет.       Дрим закусил ладонь у большого пальца, так же тихо бормоча: «Я знаю, знаю, знаю, знаю, не нуди над ухом…», несколько раз несильно ударился затылком об стену и с протяжным стоном сполз на бок, обняв себя руками. Его вновь затрясло.       — Дрим? — Квакити пощелкал пальцами, привлекая его внимания громким звуком. — Не отключайся, говори со мной. Что это только что было?       — Нет-нет, я не должен… я это умею, я знаю, как, вдох-выдох, вот так, да-да…       Его бессвязный лепет сильно походил на то, что он обычно скулил, закрывая голову руками. В такие моменты он как заведенный повторял одно и то же, просто на разный лад, словно забывал все другие слова, как только Квакити ступал в его камеру. Почти осязаемое чувство, будто с каждым разом от него остается всё меньше, давало Квакити ощущение удовлетворения, контроля — а потом вдруг проскальзывало это трижды блядское «нет!», и всё это испарялось. Как будто кидаешь на стол пригоршню сцепленных меж собой магнитных шариков, и они послушно разлетаются в разные стороны, но после один вдруг слепляется с другим, они находят третий, и в считанные секунды фигура собирается вновь сама по себе.       Дрим внезапно в панике замахал руками, крича что-то совсем путаное, будто состоящее из отдельных звуков, а не слов, с невероятной прытью подхватился, вскочил на ноги и, спотыкаясь и падая, отбежал подальше, по обыкновению забившись в угол около сундука.       Чтобы понять, стоит представить вот что. Представить, будто внутри него есть нечто похожее на стену… стену, выстроенную из всякого ненужного хлама. Мусора, который можно насобирать на протяжении лет: всякие незначащие воспоминания и маловажные мысли, разнообразные знания и выученные привычки, устаревшие убеждения и принципы. Битые в труху, лишь балласт, антревольты личности — кирпичики сознания, которые не являются необходимыми. Они не лишние — они просто не так важны, не составляют основу и фундамент личности. Потому ими можно пожертвовать без особого вреда для всего остального.       И этот мусор был как многослойный барьер из обсидиана, который не проломить легко и просто, через который не пробиться достаточно быстро — он успевал затянуться, словно живая плоть.       Он выстроил её в первый же день, эту воображаемую стену. Когда впервые сорвал голос, до последнего выкрикивая имя своего Надзирателя — своего охранника, не веря в реальность происходящего. Когда лежал без сил, глотая кровь, и все его мысли крутились вокруг простого вопроса: «Что будет завтра?..». Когда спросил самого себя, не «смогу ли я справиться с этим», а «как это сделать», и вновь заставил себя думать не о проблеме, а о решении. Даже если терпеть боль, это не поможет. Злость, жалость, упорство, гордость, это не поможет. Унижение, страх, знание, готовность, месть — никак не помогут. Если человек причиняет боль, потому что ему это нравится — его ничто не остановит. Такой человек будет продолжать, даже получив желаемое, и убьет без раздумий, как надоест, а потому сдаваться или пытаться выторговать себе милость просто бессмысленно. Кому, как не ему, лучше всех знать об этом?       Дилемма заключенного не в том, чтобы избежать наказания самому — она в том, чтобы не позволить нажиться на себе. Не оставить другого победителем.       Поэтому он не будет никого останавливать. Пускай творят, что вздумается, посмотрим, кто первым треснет, как тухлое яйцо…       Это простое решение, пусть действие и требовало определённых усилий. Ведь когда нужно защититься, проще создать щит, который примет каждый удар на себя и который можно просто выбросить, когда сломается. И он его создал. Он словно отделил часть себя, всё и вся отсортировав как обычные предметы, поделил на ценные и бесполезный мусор. Он возвёл барьеры внутри себя, за которыми укрыл всё самое важное и самую суть себя, там, где никто не сможет достать. Залёг там, будто монстр в глубине своего логова, который не шевельнется, даже если рыщущий в темноте охотник с трещоткой наступит ему на хвост. Запер, словно в эндер-сундуке, в недосягаемости, большую часть собственного сознания и оставил лишь… назовём это неким эрзацем личности. Всего лишь тень его самого, слабая, неспособная оказать серьёзного сопротивления, столь убедительно вопящая от боли и от страха… она знала лишь то, что должна отвечать «нет», что бы ни произошло, и даже не знала, почему. Это было её основой, её внутренним стержнем, который она защищала, за который боролась. Так не было нужды в излишнем притворстве, слишком тяжело. И напророченный ад превратился в обычный страшный сон, от которого можно проснуться и который легко забыть. Просто открыв этот воображаемый сундук — вернув себе прежнюю уверенность и гордость, прежнюю силу и власть, прежнего себя. Но до тех пор — всё это будет надежно укрыто под горами ненужных вещей.       Потому что иногда разумнее уступить, а не играть в несгибаемого героя.       Но это не было тем, от чего он мог отрешиться и спрятаться под защитой стен в глубине собственного сознания. Они плавились точно так же, как обсидиановые стены камеры. Ему казалось, что они, как медовая патока, сползают жирными потеками и поглотят его. И воздух от этого жара, он стал таким вязким, из-за этого казалось, будто по коже, прямо под одеждой, что-то ползает и шевелится. Стекающие с плачущего обсидиана капли не падали, повинуясь законам гравитации, они вились вокруг светящимися мошками, устроив энергичные брачные танцы. А звуки, к которым он давно привык и уже перестал замечать, стали как никогда громкими и раздражающимися, они чертовски нервировали и загоняли в панику, потому что казалось, будто они звучат прямо в его голове.       И в этом не было ничего реального. Вопреки всему, даже не способный в бреду отличить его от реального мира, запутавшийся в нахлынувших ощущениях, безотчетных и необъяснимых, он абсолютно точно мог сказать, что из этого наверняка является иллюзией. Потому что эта пляшущая на краю лавового обрыва фигура не могла существовать в реальности, и единственное место, где он мог его увидеть — это отражение, ведь они одно целое. Ну, или у себя в голове, где этот «кошмар» обитает.       Своё альтер эго, «другое я», то, что люди иногда называют второй личностью.       Именно второй, он не создавал её как какой-то личностный конструкт. Она появилась сама. Самостоятельная до охренения.       Хотя они никогда не встречались лицом к лицу, как бы странно это не звучало, но они прекрасно знали о существовании друг друга. И помогали друг другу. Даже если один засыпал, а второй бодрствовал, каждый всегда знал, чем занимался другой. Четкой границы между ними не было, как нет четкой границы между освященной частью луны и той, что сокрыта в тени — линия серпа размыта, будто тушевкой, и всё время смещается вперед-назад. Один расчетливый и хладнокровный, сдержанный и терпеливый, будто охотник, способный часами ждать свою добычу, расставив всюду ловушки, всегда знал, что делает. И другой, опрометчивый и импульсивный, часто идущий на поводу у сиюминутного гнева, если что-то ему не по нраву, наслаждающийся риском — не считал агрессивность чем-то плохим. Ведь когда хищник настигает жертву — это не агрессия. Один желал бы взирать на мир откуда-то свысока и контролировать его, будто судия — или бог; другой же предпочел бы стать карающим мечом божества, рассекающим хаос, живущим лишь в нём и в нём нуждающийся.       В действительности его сознание постоянно колебалось где-то посередине, редко когда окончательно склоняясь в какую-либо из сторон. Они вполне уравновешивали друг друга, придерживая или подталкивая в те или иные моменты. Когда же этот внутренний паритет рушился под действием внешних сил, точно как его планы, он легко выходил из себя, и его бросало в крайности. Он становился опасно эмоциональным, будто не в ладах с самим собой, готовый ударить левую руку за то, что творит правая. Безрассудство шло в ногу с гроссмейстерским провидением, порочная жестокость и беспринципность пестовала великую милость и самоотверженность… с изуверской безжалостностью холя и лелея собственноручно нанесенные раны.       Дрим вдруг обнаружил себя в самом центре на коленях, и что он сосредоточенно пялится на то, как поверхность пола медленно обволакивает его руки, утягивая вниз, словно зыбучие пески. Ощущение времени было слишком странным, чтобы он понимал его. Как будто поток тоже поделился надвое: в одной перспективе он всё так же жмется в углу, норовя разодрать собственное лицо, в то время как Квакити пытается силком вытащить его оттуда, в другой же — он стоит в центре камеры и одновременно у самого края, касаясь лавы, будто обычной воды.       Они почти ничем не отличались, подобно близнецам — разве что маской. Потому что у него она была чёрной, как у монстра из ночных кошмаров.       Где-то вдали, вплетенными в окружающий его горящий воздух, он слышал собственные крики. И созерцал самого себя со стороны, водящего по лавовой поверхности кончиками пальцев, рисуя волны.       — Уф, как всё далеко зашло…       — И чья это вина?       — Эй, ну зачем ты так? Мне так же плохо, как и тебе.       — Да правда, что ли? Кажется, наоборот, тебе весело.       — Не без этого, но мы же делим одно тело, в конце концов. Я — всё ещё ты, и я чувствую то же самое. Будто наши мозги плавятся, как кусок сыра на гриле. Мне тоже трудно связно мыслить. Трудно сдерживать себя.       — Ха, ты никогда не сдерживался.       — Неправда. Я порвал записку, как ты хотел, и даже не влепил этой заднице в отместку. Так что не надо обвинять в случившемся меня.       Дрим с усилием отодрал ладони от бурлящего пузырями, как кипящий камень, пола, и выпрямился. Его двойник, озаренный светом со спины, подобно плывущей тени шагнул навстречу. Всего один шаг — и он мгновенно оказался перед ним, презрев всякое понимание пространства. Протянув руки раскрытыми ладонями вперед, приглашая взяться и забыть прежнюю обиду.       — Послушай. Твой дурацкий «щит» сейчас сломается. Ты знаешь. Это нельзя перетерпеть как боль, нельзя побороть силой воли, как сонливость или усталость. Это можно только пережить. Нам придется пройти через это.       — Просто заткни его, бесит.       — Пусть кричит, какая разница?.. Ему недолго осталось. Сосредоточься на себе. Я буду твоим проводником, твоим якорем, а ты станешь моим. И мы справимся с этим. Иначе прощай рассудок. Эта паскуда дала нам слишком много, и ты знаешь это. Знаешь, как будет. Всё это — лишь видения и бред, потому что сейчас я не голос в твоей голове, а ты — не мой прихотливый зритель. И тот факт, что ты видишь меня со стороны, как своего двойника, лучше всего доказывает, насколько сильно эта дрянь размывает границы восприятия… мы проскочим этот шторм, только если перестанем пытаться осмыслить каждую галлюцинацию.       — Второй приступ будет хуже.       — Их будет гораздо больше, но мы справимся. Как и всегда, у нас есть только мы, и нам не нужен кто-то ещё. Просто пропусти это сквозь себя. Освободись. Мы уже это делали.       Дрим подхватил его протянутые ладони, сцепив пальцы замком.       «Ты сильный, ты сможешь с этим справиться…»       — Тогда свали к чёрту, раз считаешь, что мне не нужна помощь!       «Время, когда мы были одной семьей… я так скучаю по тем временам…»       — Ты скучаешь по тому, чего никогда не было!       Назойливые призраки, чьи лица с трудом вспоминались, растворились во тьме, когда в ней проступила прорисованная насильно улыбка, маска, за которой можно спрятать что угодно, даже собственные кошмары. Надеть на эту тьму и алчную пустоту, словно личину, и низвергнуть до своего уровня. Человеческая психика так устроена, что пытается разглядеть лица, находит их даже в кривой линии и паре точек, и интерпретирует по-своему. Потому что так комфортнее. Иначе ведь можно сойти с ума.       Он поднял взгляд на своего двойника — и невольно ухмыльнулся раненным уголком рта. Потому что его маска пузырилась и плавилась, отекая, как всё вокруг.       — Поверь, ты выглядишь ещё хуже. Змеиные пасти в глазах, эти твари у тебя выползают даже из носа. Жуть.       — Ты и твоё больное воображение.       — Следующий раунд за мной, — пообещал он, склонив голову и прижавшись лбом ко лбу Дрима. А затем хрипло шепнул на выдохе: — Давай поплаваем в этом безумии… держись крепче.       На него внезапно обрушилась тишина, в ней слышно было только повторяющийся плеск, словно кто-то колотит ладонями по воде. Она неожиданно хлынула со всех сторон, бурными волнами, в считанные мгновение затопила всё вокруг подобно цунами, снося с ног, и разбила видение на крупные пузыри. Он вдруг почувствовал, что сжимает не чьи-то пальцы — жесткие борта чана с водой. И что плеск, который слышит, это потому что пытается вырваться, и что пузыри пускает ртом и носом, глотая воду и захлебываясь.       Давление на затылок и на шею исчезло, как только Квакити отпустил его, за ворот выдернув из воды. Дрим резко выпрямил спину, по инерции откинувшись назад, судорожно хватил ртом воздух и тут же закашлялся, отхаркивая попавшую в лёгкие воду. Покачнувшись, он обессиленно рухнул на пол. Мокрые волосы облепили шею и лицо, тонкие струйки воды стекали за шиворот, мешаясь с покрывающим кожу липким потом. Онемевшее тело было странно прохладным и горячим одновременно — как и пальцы коснувшиеся его лба, откинувшие прочь отяжелевшие от воды пряди.       Он дернулся, как от удара, изо всех сил стараясь сосредоточиться на какой-то мысли, не упустить её в красочном море образности. Всё, что мелькало перед глазами, прямо сейчас представляло опасность, и он хотел бежать от неё, ползти хоть на коленях, хоть на локтях, лишь бы убраться. Прикосновения жалили, и он не мог отдышаться. Он отклонился, упершись рукой в пол, пытаясь совладать с собственным телом и подняться, но та же ладонь внезапно взяла его за подбородок, разворачивая к себе, а затем осторожно потерла расцарапанный бумагой уголок рта. Почти нежно, поглаживая щеку большим пальцем.       — Тсс, вот так… давай, вдох-выдох, ты же это умеешь, да?.. Ничего сложного, — с неподдельным ликованием в голосе проворковал Квакити, убирая волосы с его лица, погладил по голове. Взгляд был абсолютно пустой, почти глянцевый, с болезненно расширенными зрачками, Дрим смотрел куда-то в сторону и как будто сквозь. Он не обращал внимания на стекающие по лицу капли воды и налипшие пряди, но потянулся за чужой рукой, приподнимаясь на коленях и неосознанно ластясь, трясущими руками нашарил носки ботинок и уцепился пальцами за штанину.       — Повернись ко мне. Молодец. Не дергайся.       Квакити говорил спокойно, стараясь не повышать голос, звучать успокаивающе. Знал, что его состояние сейчас мало чем отличается от состояния сомнамбулы, почти живого зомби, который сделает все, что скажут. Безвольный, покорный, его… Квакити наклонился, вытирая его лицо, больше размазывая кровь под носом, чем действительно утирая, вновь погладил скулы и щеку, покрытую редкой мягкой щетиной, провёл ладонью, прикрывая широко распахнутые, невидящие глаза, затем обхватил его лицо и притянул ближе.       — Ты должен слушаться. Хорошо? Будь послушным. Я говорю, а ты делаешь. Кивни.       Глазные яблоки под полуприкрытыми веками задергались, будто он видел что-то в той темноте. Квакити чувствовал его мелкую дрожь, исходящую с губ тяжелыми выдохами. Иногда он словно забывал их делать, продолжая коротко лихорадочно вдыхать, пока горло не перехватывало. Это было довольно упоительное чувство власти, ведь стоит ещё потянуть на себя, сжав его голову ладонями, и резко с силой дернуть в сторону — он просто свернет ему шею. При том, как настойчиво Дрим тянулся к его ногам, хватаясь в поисках опоры…       — Давай, кивни. Ничего сложного, это ты тоже умеешь, — продолжая поглаживать его лицо, Квакити прижал большим пальцем его нижнюю губу, надавив на подбородок, побуждая к действию. И встретил неожиданное сопротивление: нижняя челюсть легко опустилась, раскрывая рот, но голова не двинулась ни на дюйм, словно бы устроена была не на хрупких позвонках, а на негнущемся деревянном колу. Начиная вновь злиться, Квакити стиснул его щеки пальцами, сминая губы, потянул вниз, заставляя опустить голову — и вдруг почувствовал под рукой, как его рот разъезжается в широкую улыбку.       — Нееееет, — низким хриплым тоном протянул он. И вдруг резко мотнул головой, пуская в ход зубы.       Квакити едва успел отдернуть ладонь прежде, чем Дрим вцепился в неё зубами, а в следующую секунду нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, потому что тот схватил его за ноги и рванул на себя. Оступившись, Квакити шлепнулся на спину, но успел выставить руки, и прежде, чем Дрим набросился на него, прицельно двинул локтем в челюсть, уперся ногой в живот и отбросил от себя.       Он поспешно вскочил на ноги, даже не успев испугаться, Дрим же поднялся не сразу — но поднялся. Тяжело, пошатываясь, отполз на руках немного, затем с трудом поставил одну ногу и выпрямился, прихватил ладонью бедро другой, подтащив её под себя. Однако, несмотря на столь плачевное состояние, он искреннее и весьма язвительно смеялся, не обращая внимания за залившую подбородок кровь.       Почти кипя от ярости, Квакити удручающе покачал головой, злорадно ухмыльнулся и потянулся за мечом.       — Ты никогда не научишься, да? Паршивый кусок дерьма, как тупое животное…       — Кто ты такой, чтобы меня учить, а? — сквозь смех протянул Дрим, по-звериному пригнувшись и пряча раненную ногу за собой.       — Кто? Ха, я сейчас тебе напомню. Ты этот урок надолго запомнишь!       — Ну давай, иди сюда. Я не такой сговорчивый… и чтобы справиться с тобой, мне не нужен меч, я сам — Кошмар.       В ограниченном пространстве камеры трудно долго избегать атак, длина оружия в чужих руках делала это почти невозможным. Если загнать в угол или к полотну лавы, заставляя выбирать между вонзившимся в плоть лезвием или прыжком эту пылающую бездну — его шансы уклониться от удара почти равны нулю. Ему некуда деться от этого, что было доказано уже не раз и не два, однако он так легко уклонился от меча, пропустив буквально в волоске от собственной груди, чтобы в пору было засомневаться чувствует ли он боль или усталость вообще. Лезвие рассекло ткань, едва ли коснувшись кожи. В распахнувшейся зияющей прорехе виднелись синяки и рубцы старых порезов, но новой красной линии не появилось.       Он сделал это единым плавным движением, уклонившись назад и в бок, оно явно свидетельство обо всём том боевом опыте и воинском мастерстве, таким, что оставалось только зайти за спину и нанести собственный удар, добивая опешившего противника. Однако покалеченная нога, на которую он столь безрассудно опёрся, вдруг подвела его в самый ответственный момент. И он вынужденно метнулся в сторону, падая, налетел на стену плечом. Схватился за неё, стараясь удержаться и цепляясь пальцами за малейшие неровности, и с проклятиями медленно сполз на колени, жалко сгорбившись. Не чувствуя боли… пребывая в эйфории, что распалила уверенность и привела в неистовство, он явно переоценил реальные ничтожные остатки сил, что у него ещё оставались.       Вспоминая впоследствии этот странный момент… Квакити не мог с уверенностью сказать, что конкретно тогда произошло. Может быть, потому что единственный зрячий глаз залепила кровь, то ли брошенная рукой, будто песок, то ли просто метко выплюнутая изо рта… Может, потому что ударился затылком, когда упал. Может, ещё по какой причине… Ему стоило насторожиться, ведь такое уже было, вот только что, этот кусок дерьма притворялся бессильным, словно пустая безвольная кукла, чтобы подобраться ближе. Однако Квакити был слишком зол, чтобы обратить внимание на этот маленький нюанс, хотел лишь вновь услышать, как он просит пощады, которой не заслуживает и никогда не получит. На сей раз он не остановится на полпути, не поверит крикам, не даст ни секунды передышки и будет продолжать, пока Дрим способен дышать, чтобы заставить испытать бесконечный ужас и беспомощность…       В тот момент, когда он занес над ним меч, ему показалось, будто Дрим оттолкнулся от стены всеми четырьмя конечностями, как в каком-нибудь фильме про изгоняющих дьявола, и прыгнул на него. А затем глаз залепила кровь, и Квакити повалился на спину, сбитый с ног как ударом щита, здорово шарахнулся затылком и даже выпустил рукоять из пальцев. Звеня по полу, меч улетел куда-то в сторону.       Его это не интересовало ни капли. Он сказал, что ему не нужен меч — значит, не нужен. Без слов или победных воплей, смешков, безмолвно, он уселся противнику на грудь и вцепился в горло. Пальцами обеих рук крепко стиснул шею, сдавив трахею и одновременно пережав сосуды, лишив не только воздуха, но и мозг притока крови.       Секунды растянулись в вечность, пока разум Квакити в панике метался в поисках выхода. Сидящего у него на груди монстра, будто из тех, что вдруг возникают глубокой ночью ниоткуда и пытаются удавить сонным параличом, сковав всё тело леденящим страхом, — не спихнуть, навалился всем весом. Он был гораздо выше и тяжелее, чем Квакити, да и занял выгодную позицию. Квакити схватился за сжимающие горло руки, попытался убрать, и всякое убеждение, что такое вообще возможно, истаяло, как выпущенный изо рта сигаретный дым. Это так тупо, когда кто-то может заткнуть тебя одной лишь грубой силой, доказывая своё превосходство… всегда так нечестно, когда проигрываешь лишь потому, что кто-то банально физически сильнее, имеет больше власти или лучшие вещи!..       …Несправедливо, когда сильные пользуются своей силой, чтобы издеваться над теми, кто слабее…       Квакити вслепую пошарил позади себя рукой, в тщетной попытке найти свой меч, но нащупал лишь скользкие от крови и воды камни. Лишь когда, уже чувствуя, что теряет сознание, бездумно махнул рукой в сторону — наткнулся ладонью на что-то… стиснул это деревенеющими пальцами и воткнул в навалившееся сверху тело.       …Но когда слабые унижают сильных, пользуясь своей слабостью как оправданием и причиной, — это равно подло и нечестно…       Квакити прекрасно почувствовал, как сомкнутые губки клещей преодолели сопротивление плоти и вошли глубоко в бок. Очень хорошо знал это ощущение, когда вонзаешь в живое тело что-нибудь остренькое и потом шевелишь, чтобы причинить побольше боли, разрывая изнутри… вот только монстр, сидящий у него на груди, даже не дернулся. Чуть дрогнула диафрагма, когда он рвано выдохнул, напряглись мышцы живота, и только. Хватка не ослабела ни капли, она лишь усилилась.       Квакити не знал, сколько раз его ударил. Помнил только, как раз за разом вонзал клещи в его тело, в бок, в бедро, в плечо и в спину, куда придется и куда дотянется, в отчаянной попытке остановить — и с ужасом сознавал, что не может. Это никак не помогало, Дрим не двигался, будто его последним, предсмертным желанием было во что бы то ни стало раздавить горло своего заклятого врага собственными руками, и его ничто не остановит.       Ведь монстра из ночных кошмаров не остановить, пока он не сожрёт тебя — или пока кто-то не разбудит, не вырвет из его объятий.       Когда он пришел в себя, то сидел, обессиленно прислонившись к стене, в том самом месте и в той же самой позе, как кое-кто, забитый до смерти в этой самой камере. Сидел, схватившись мокрой от крови ладонью за шею, пытался отдышаться, и ещё не мог сфокусировать взгляд, но слышал голоса. Точнее, один голос, крайне взволнованный, почти паникующий, беспрестанно твердящий:       — Нет-нет-нет-нет-нет, не смей умирать… ты не можешь умереть! Давай же!       Мутная пелена перед глазами внезапно прояснилась, словно кто-то включил свет, и Квакити увидел Сэма на коленях. И лежащего там же Дрима. Склонившись над ним, Сэм руками разодрал его изрезанную робу, насквозь пропитанную кровью, обнажил грудь и беспорядочную россыпь рваных прорех в ней, тянущихся вдоль бока. Из всех из них сочилась кровь, откуда-то темная и густая, откуда-то яркая и пузырящаяся, собиралась небольшими лужицами на впавшем животе. Изо рта и из носа тоже текла кровь, выплескиваясь порциями всякий раз, когда он пытался вдохнуть и кашлял, запрокидывая голову, и его грудь судорожно дергалась. Пустой, остекленевший взгляд был направлен в потолок.       Сэм приподнял его, переворачивая, сдвинул безвольно болтающуюся голову на бок, чтобы не захлебнулся собственной кровью. Руки скользили, не позволяя сколько-нибудь надежно прикрыть раны и не позволить крови вытекать, а воздуху — проникать внутрь, и даже заткнуть пальцем вряд ли получилось бы. Губки щипцов разодрали кожу, мышцы и нутро, будто крючьями, между ребрами достали и несколько раз проткнули лёгкое. Сэм снял с пояса бутылку с зельем и зубами вытащил пробку, трясущими руками поднес к его губам:       — Вот, пей… нет-нет-нет, глотай, ну же! Пожалуйста!.. — но просить и даже заставлять было бесполезно, оно всё равно выливалось назад, выталкиваемое напором поднимающейся в горло пенистой крови. — Пей, чёрт тебя подери!.. Ты не должен умереть!..       Не имея иного выхода, Сэм просто сунул узкое горлышко бутылки в саму рану, которую безуспешно старался зажать пальцами. Нет никакого смысла, если затянутся только края разорванной кожи, и если просто полить раны, толку не будет, нужно чтобы попало внутрь. Он раскрывал их пальцами, вливая зелье, и вновь зажимал, как будто рассчитывал, что они так легко слипнутся под действием целебных сил… а они всё продолжали кровить.       Одна бутылка со звоном разбилась об обсидиан, брошенная прочь как только опустела, другая… его пальцы вдруг схватились за рукав Сэма, потянули на себя, стиснув почти мертвой хваткой, как сведенные судорогой. Застланные кровяной пленкой губы шевельнулись, и он что-то прошептал — а затем его голова откинулась, обнажая напрягшиеся спазмом мышцы шеи, и всё его тело забилось в конвульсиях.       — Нет! Дрим, нет!       «Туда тебе и дорога», — с внезапным облегчением подумал Квакити. Разжал почерневшую от крови ладонь, выпуская судорожно стиснутые в кулаке клещи. Первый шок прошёл, и вместо него зудом в глубине глотки вдруг затрепетало злорадное ликование. Он думал, что победил — и не подозревал, что монстр воскреснет в его потаенных страхах и будет кормиться его паранойей, душа этим гнетущим чувством растущей тревоги.       Стянув перчатку с руки, Сэм тронул двумя пальцами его шею, силясь найти среди задеревеневших мышц какое-то подобие пульса, затем прильнул ухом к груди Дрима. Побледнел, что было заметно даже в тени и под респиратором, перевернул его на спину, провел пальцами вдоль грудины, как будто отмеряя расстояние, и резко ударил донышком кулака. Отнюдь не в бессильной злости, а подгоняя только что вставшее, будто на подумать пару секундочек, сердце.       Тяжелое и томительное мгновение не прошло — проплелось, спотыкаясь обо всё на свете, Сэм вновь тронул кончиками пальцем артерию у него на шее и уже собирался продолжить, упершись сложенными ладонями в его грудную клетку, когда он вдруг вновь дернулся, подавшись вперед, и надсадно кашлянул, отхаркивая кровь. Сэм тут же потянулся за очередной бутылкой с зельем, и услышал сказанное с колкой, нервной усмешкой:       — Это уже что-то за гранью… — Квакити наконец поднялся на ноги, с деланным безразличием ища, обо что бы вытереть запачканные липкие ладони, окинул себя взглядом и подумал, что рубашке уже хуже не будет. И просто обтёр об неё, найдя чистое местечко. Прямо как мясник, забывший рабочую одежду и свой замызганный, заляпанный фартук, но не свои грубые привычки.       — За гранью?! — гаркнул Сэм, резко повернувшись к нему. — Это ты перешел всякую грань!       — Ну он же жив. Какая разница, что я с ним делаю, ты сам решил, что не хочешь принимать в этом участие…       Сэм внезапно налетел на него, схватив за грудки и впечатав в стену:       — Ты едва не убил его! Он бы умер, если бы меня здесь не оказалось!       В его гневном голосе так отчетливо проскальзывало рычание и тихое шипение, как за секунду до взрыва… за миг до потери контроля.       — И что, ты хочешь медаль за это?.. Сэм, он бросился на меня! Чуть не задушил! — ожесточенно, не подумав как следует, выпалил Квакити и схватился за его запястья, отдирая от собственного ворота. На секунду вновь испугался, ощутил вдруг, как болит шея. Только вот на запачканной свежей кровью коже не было видно синяков, следов от пальцев, даже если они уже проступили… даже если пристально смотреть.       В крови было всё, не только руки или одежда… И такое чувство, что они оба запачкались гораздо сильнее и чем-то гораздо худшим, чем кровь. Та, в конце концов, смывается даже обычной холодной водой.       Сэм с мучительным вздохом отступил, оглянулся, стаскивая перчатку со второй руки. Он чувствовал, что ткань на ней тоже промокла, и это было до тошноты мерзкое ощущение. И, честно сказать, он не думал, что Дрим… мог. Он, конечно, упорный, но с чисто логической точки зрения, учитывая, в какое месиво превратилась его нога и бок… Всего один удар изогнутым концом клещей, скользнувших по кости, распорол ему мышцы плеча, лишив возможности даже просто нормально двигать этой рукой, не то что кого-то ударить или задушить…       Неужели было так сложно просто отпихнуть его?       — Как будто кто-то будет жалеть, если он умрёт… даже и не вспомнят, забудут, как страшный сон… а ты сможешь освободиться от этого места.       — Верно, — сквозь зубы прошипел Сэм. — С меня хватит.       — Стой, стой, стой, подожди… что? Что ты сейчас сказал?       — Я сказал, что с меня довольно! Всё это слишком далеко зашло! Ты слишком далеко зашел!       — Хэй… серьезно? Хочешь соскочить? Сейчас? В самом деле полагаешь, что можешь так легко отказаться от нашего договора и кинуть меня? Спихнуть всё на меня?! Оох, нет, Сэм! Даже не думай! Прямо сейчас — мы просто обязаны довести дело до конца! Сэм!..       Он не слушал, переместился через полный лавы обрыв и ударил рукой по рычагу, отправляя платформу на ту сторону. Квакити поспешно заскочил на неё, даже не оглянувшись. Вдруг так резко переменившийся настрой Сэма заботил его намного сильнее.       — Сэм, послушай меня! Знаю, как это выглядит, но это просто недоразумение! Всё немного вышло из-под контроля, я не ожидал…       — Ты ударил его раз двадцать, если не больше, это не «немного вышло из-под контроля». Сидел там и смотрел, как он умирает.       Это просто до смешного нелепо. Глупая издёвка судьбы, он в который раз оставил кого-то наедине с Дримом — и наконец успел. Черт подери, да, наконец-то, он успел вмешаться прежде, чем случилось нечто ужасное и непоправимое, остановил это, как и должно Надзирателю, — так какого дьявола это оказался именно он, Дрим?! Почему спасать пришлось именно его? И стоило ли вообще?.. Насколько же мерзким оно может быть, это дурацкое чувство долга? Когда со стыдом вдруг осознаешь, что правильный поступок абсолютно неправильный с иной точки зрения, но как ни крути, иным не станет. Вновь провалиться со своей ролью плохо, но и предать ожидания дорогих людей и спасти того, чью смерть они бы справили как национальный праздник, ничуть не лучше.       — Сэм, послушай, ты должен меня выслушать…       — Не сейчас.       — Окей, хорошо, тогда завтра, когда…       — Я буду занят.       …Он просто не хотел его видеть. Сейчас. Здесь. Не в таком виде и не когда в голове такой сумбур. Нужно было успокоиться, нужно было подумать. Избавиться от этого кошмарного образа, что вновь всплыл в памяти, когда он добрался до камеры и увидел похожую картину: сорвавшийся с цепи монстр в крови с ног до головы и его забитая насмерть жертва…       Выпроводив постороннего из своей тюрьмы и отключив портал, он вдруг заметил отпечатки собственных пальцев на одной из кнопок. Кровавые. Сэм тут же вытер их, со смешанным чувством мелкого пакостничества. Как будто прячешь осколки разбитой вазы, пока никто не увидел. И подумал, что нужно вернуться и проверить Дрима. Хотя он не должен был лечить его, но иногда приходилось, потому что кости не срастаются за одну ночь, и если его таким увидит кто-то ещё, объяснить это будет куда сложнее, чем гуляющие по коридору отзвуки его мучительных воплей… Просто здравый смысл, а не подачка, ничего больше.       В такие моменты ему доводилось лицезреть кое-что, что тоже было за гранью. Обычно Сэм не заходил проверить его сразу после ухода Квакити, если в том не было необходимости, и вообще старался свести время каждого визита до минимума, потому что это давило на него, но порой он становился свидетелем того, как Дрим… успокаивался. Тот, чьи крики доносились сквозь стены, успокаивался. Поднимался на ноги, если был в состоянии. Если нет — доползал до воды. И умывался. Как и всегда, каждый день, проведенный здесь, он умывался. Не позволял крови застыть на лице коркой, вытряхивал иссохшие струпья из волос, отмывал свою маску, если она тоже была в крови, повалялась на полу или побывала под подошвой. И, как и прежде, он прополаскивал свою одежду, стремясь убрать с неё кровь, пока не засохла, предпочитая посидеть в мокром у лавы, в ожидании, пока роба высохнет, нежели носить грязное, заскорузлое и вонючее. И просил поменять воду в котле, когда она становилась грязной. Даже не просил, напоминал, будто это само собой разумеющееся. Памятуя о случившемся с часами, которые тоже приходилось приносить каждый день, потому что он их портил, Сэм один раз разозлился и не стал ничего делать.       Дрим не притронулся к грязной воде. Он воспользовался другим источником, насколько это было возможно.       Забитый и униженный, измазанный в собственной крови и бог знает в чём ещё, за месяцы тюремного заключения в таких жестких и убогих условиях он должен был вообще перестать походить на человека — но он отказывался пользоваться грязной водой. Это было второе, о чём он заговорил после изоляции, после того, как спросил, принес ли Сэм еду. Чистая вода. В каком-то смысле подобное отношение говорило о самоуважении и гордости несколько больше, чем крики и жалобы.       С другой стороны, обычно всегда опрятный и хорошо выглядящий, прямо как успешный делец и уважаемый бизнесмен, столь харизматический и убедительный в своих красивых словах, Квакити с его запачканными кровью манжетами, что не особо его волновало… с довольной улыбкой и возбуждением во взгляде… Не важно, какие цели, обязательства или месть, как ни оправдывай… ему нравилось то, что он делал. И покидая камеру, он был сам на себя не похож. А в этот раз — он и вовсе потерял всякое чувство меры, словно озверевшее существо. Весь в крови, и от него тянуло чем-то гнилостно кисло-сладким… он казался таким грязным, во что он превращался здесь?..       Сэм принёс и сложил в сундук новую одежду, эта совсем пришла в негодность. Вытащил из чана с водой маску и повесил на край кафедры, чтобы просохла. Забрал и помыл забытые Квакити клещи, так беспечно брошенные на пол. Поменял воду. И даже облил пол, чтобы смыть с него всякую гадость, не позволяя воде растекаться далеко или дойти до лавы, убрал губкой. Эти элементарные и необязательные действия помогли ему прочистить голову. После — он уже не чувствовал себя таким же грязным.       Потому что определенные границы есть у каждого. Некоторые условные барьеры, физические, психические… моральные. Некоторые можно преодолеть, а некоторые стоит переступить — назад уже не вернуться. И даже если смываешь кровавое пятно, на чистом полотне от него остается след, не всегда заметный ореол… когда позволяешь себе что-то за гранью, то будто открываешь некую дверь и пускаешь зло на порог, приглашай войти. Оно с благодарностью устроится внутри, подобно притаившемуся в тепле и комфорте змею. И в другой раз будет легче. Проще и совсем не страшно… позволяешь себе немного больше, заходишь чуть дальше, не видя в этих крошечных шагах, отодвигающих границы дозволенного, ничего ужасного… и считаешь, что совершаешь морально хорошие поступки, хотя со стороны всё совсем не так.       Когда Сэм уходил, Дрим оставался единственным, что ещё грязное в этой камере. Он не стал ждать, пока тот придёт в себя, подумывал оставить вместе с новой одеждой и едой склянку с зельем, но одернул себя. Жалость абсолютно точно лишнее; жив, относительно цел, и хватит. Некоторые считают, что он и того не заслуживает… Но смысл тюрьмы не в том, чтобы кого-то убить. Всё не так просто решается. И Сэм решил для себя, что не станет больше в малодушном отвращении отводить взгляд. Это не его вина — но это его ответственность как Надзирателя.       Он не собирался выслушивать более ни единого слова критики в свой адрес.       Поэтому в другой раз он стоял там и следил. Следил за ними обоими. Согласился, что Техноблейд является серьёзной угрозой — и собственноручно, без лишних уговоров запер его здесь же. И был прав, ведь Дрим сам подтвердил это, прокричал, что тот является его последним шансом. Прав ведь?.. так было нужно, так будет лучше для всех.       Он пересмотрел каждый пункт системы безопасности, проработал и всё предусмотрел, пресёк всякую угрозу, казалось бы, ну что ещё могло пойти не так?..       Абсолютно всё.       Затем, позже, после исчезновения Техноблейда, он ударил его. Рефлекторно, заранее готовый к любой подлости. И прорычал прямо в лицо, что убьет, это вырвалось на чистых эмоциях. Но в оправдание — ситуация в принципе получилась эмоционально напряженная, почти катастрофическая. Сэм терпеть не мог находиться здесь долго, но в тот момент, когда нашел его, был как никогда счастлив увидеть. С ужасом и с облегчением, слившимися в едкую смесь, безумно обрадовался тому, что он здесь, что Дрим всё ещё здесь, никуда не делся, не исчез…       И останется здесь навсегда! Ведь это и есть его, Сэма, работа, удерживать его здесь. Да, удерживать живым, всё верно, именно так…       — Тогда… почему бы тебе просто не сказать мне, что в книге?       — Потому что ты убьёшь меня. Или Квакити убьёт меня.       — Хорошо, но если это произойдёт, тогда я просто использую книгу на тебе. Это будет наша сделка.       …как же он был зол. Зол, возмущен и… взволнован. Сам не свой, сам на себя не похож.       Хотя и не настолько, чтобы позволить поколебать себя или задурить голову хитроумными ужимками, позволить манипулировать собой. В той камере был только один лжец. Лжец, рассуждающий о плохих поступках и хороших людях, совершающих плохие поступки. Будто Сократ, ведущий диалог в сочинении Платона, но Сэм, слава Богу, не Гиппий, чтобы спорить с ним о зле сознательном и зле неумышленном и потонуть в море софистики и ложных умозаключений. Сэм точно знал, кто здесь плохой парень. Это ведь просто понять. И всякого рода внезапные жалостливые просьбы и признания, покорное согласие и весь этот бессовестный вздор, что он лепечет с опущенной головой, ничего не поменяли. Только разозлили сильнее. И сильнее убедили Сэма в том, что он прав. Хотя, возможно, он и наговорил лишнего, вновь выйдя из себя и сломав собственную бесстрастную маску Надзирателя.       Когда он велел ему отойти к стене, как обычно, Дрим это сделал беспрекословно — но так, что Сэм ещё крепче уверился в том, что он что-то замыслил. Весь мокрый с ног до головы, невольно дрожащий из-за липнущей к телу влажной одежды, он отошел к стене и встал прямо по центру, отклонившись назад, опершись спиной и сцепив пальцы рук замком в низу живота. В такой расслабленной и самоуверенной позе, пусть и с покорно опущенной головой.       В нём не было ничего жалкого, покорного или сломленного, лишь немного разочарования и вялой тоски, как от очередной неудачи, которые ему уже надоели хуже тюремной пайки. Сколько раз он это делал? Это как с часами, Дрим искал и находил способы доставить столько проблем… искал и находил способы сохранить контроль, что стало особенно важно, когда изначальный план затрещал по швам. Иногда простым и совершенно дурацким образом, всего лишь ломая что-нибудь. Иногда — поистине ужасающим и чудовищным, играясь чужими жизнями. Иногда демонстративно и напоказ, оставляя в леденящем ступоре как после оплеухи, а иногда — тихо и незаметно, аккуратно потягивая за невидимые ниточки. И ему это даже удавалось… оказанное им влияние не похоже на грязь или кровь, что смываются водой, это что-то сильнее и хуже, оно въедается в плоть и в разум, будто мазут, который только больше размазывается, когда пытаешься его счистить… это утягивает вниз, на его уровень, и чем больше барахтаешься, тем сильнее.       Но всё же он прав, он знал, что Квакити собирается с ним сделать, и Сэм тоже это прекрасно понимал. Поэтому не стал выдавать его. Но и от пары едких комментариев не удержался, как-то само собой, это было просто. И совсем не страшно.       Затем, он шагнул ещё чуть дальше… к этому чему-то, что за гранью. Будто идея-фикс, эта навязчивая и глубоко укоренившаяся в сознании мысль о том, что Дрим непременно должен оставаться в тюрьме и сдержать его нужно всеми доступными средствами, позволила оправдать любые действия. Секреты. Ложь. Похищение и использование заложника. Даже необходимость убийства у всех на глазах, беспощадного и бессмысленного для других, но не для Сэма. Словно бы он мог контролировать происходящее и заставить их силой, угрозами, страхом… мог удержать его.       Но он не мог. В какой-то момент Сэм даже подумал, что это изначально было невозможно. Никто не понимал, как сложно было сдержать его даже ненадолго, насколько трудным было всё то, что Сэм делал, и никто не знал, как важно это было, и никто ничего не сделал. Зато легко обвинили… такое простое решение, спихнуть всё на кого-то другого и закидать камнями.       Он стоял в одиночестве и пялился на стену через реки лавы. Даже если шанс ничтожно мал, даже если это глупо, но это то, что он мог контролировать своими силами. Лишь это ему осталось. Он сторожил пустую камеру — истово желая увидеть на другой стороне опершуюся о стену фигуру с опущенной головой. Того, кто любезно поделился с ним опытом, знанием о том, что есть страх, унижение, отчаянье и беспомощность, и ощущение, будто все попытки что-то изменить тщетны и ничего не стоят.       Так ему было здесь. Но он выбрался, сумел сохранить себя, встать и перешагнуть, и Квакити давно сбежал, а Сэм всё ещё находился здесь. Был здесь до. И остался после того, как тюрьма опустела. И такое ощущение, будто эта тюрьма была построена не для Томми. И не для Дрима. Это была его тюрьма — ему самому теперь нужно было как-то освободиться от этого места.       …— Ну, так и как ты сегодня, Сэм?