лишь слезы.

ждёт, тебя ждёт

деревянный эшафот

плачь, ты не плачь

за спиной стоит палач

поздно жалеть

сколько было тебе лет

хватит кричать

этот фильм не оборвать...

***

электрофорез — эшафот

***

вернувшись домой, кнайфа уже ждало сладкое и нарастающее чувство, которого он ждал очень долго — месть. эта месть была такой приторной, словно мед, тающей на языке и глубоко проникающей в нейроны мозга, вызывая дрожь от одной лишь мысли о ней. о ней, той самой, которая сидит там, в холодном и сыром подвале, совершенно одна. абсолютно одинокая. дико голодная, измождённая, явно замёрзшая до самых костей и без сил. она уже не та наивная и радостная девочка, какой была прежде — теперь в её глазах отражается усталость и страх. перед входом в дом найф повесил табличку с надписью: «отошёл, не дома, не искать», чтобы никто не помешал ему в его тёмных планах и действиях. ведь он ждал этого момента так долго, не для того, чтобы кто-то разрушил все его тщательно продуманные планы. он день за днём обдумывал каждый шаг, планировал каждое движение, выискивал нужные вещи, необходимые для осуществления задуманного. более того, он даже приобрёл свадебный смокинг — не просто так, а чтобы всё произошло с размахом, грандиозно и празднично, как для важного события в его жизни. убийство чашечки станет началом рождения его «новой» личности — того кнайфа, которого никто не знает. того холодного и решительного кнайфа, который будет добиваться своего любой ценой, не щадя ни себя, ни других. лучшая версия себя. единственный и неповторимый для любимого. курасан будет его.

любой ценой. любой жертвой. он, сука, будет моим.

***

пройдя в свою унылую, дряхлую и почти развалившуюся халупу, он без колебаний направился прямо в спальню. не теряя ни секунды, открыл старый шкаф и достал оттуда чистый, не ношенный, новенький смокинг. он сразу же переоделся — красный как кровь галстук, белоснежная рубашка, холодная и мёртвая как сама смерть, чёрные брюки и пиджак, идеально сидящий по фигуре, с двумя аккуратными карманами по бокам. но вот на его ногах — разношенные бордовые кеды, дырявые и покрытые пятнами, которые ему когда-то подарила лампочка. мужские туфли он терпеть не мог — они казались ему слишком чуждыми и дикими. он же не девушка, чтобы носить туфли. переодевшись, его путь лежал в ванную комнату. перед тем, как совершить задуманное, он хотел выглядеть идеально, как бы тяжело ему это ни давалось. его взъерошенные волосы должны были быть в полном порядке, как и он сам — при полном параде. для этого он специально купил мусс и лак для волос, утюжок, расчёску и спрей — всё, чтобы легче было приручить непослушные пряди. несколько раз попшикав спреем, он начал с усилием расчёсывать волосы — с каждым движением слышались его охи, айки и ахи, но волосы поддавались. затем он начал укладывать их назад, используя лак, но волосы упорно не желали слушаться. тогда в дело пошёл мусс — он не пожалел и вылил почти полбанки на волосы. и, наконец, они легли так, как нужно, словно подчинились воле хозяина. — ебать, какой я, сука, идеальный! — гордо воскликнул найф, любуясь отражением в зеркале. — это именно то, чего я хотел. даже в свой день рождения я так не выглядел. честно, я бы такому маньяку отдался, кхе-хе-хе... ладно, блять, меня ждёт дело... мхе-хе... он быстро закончил свой монолог — времени на пустые разговоры и самовосхваления не было. вот он, долгожданный момент — найфи спускается в тёмный подвал.

***

перед тем, как начнётся мясо, я снова вынуждена предупредить вас о том, какая жесть будет дальше. реально, я не советую читать тем, кто не воспринимает даже лёгкие сцены насилия… я предупредила.

***

конец долгого ожидания, час мести наконец-то настал. кнайф медленно поднял пыльный, потёртый временем старый ковер с пола, словно вынося на свет забытый секрет, и с резким движением выбросил его в сторону. его руки уверенно обхватили холодный металлический подъемный механизм люка, и ловким, почти танцующим движением он поднял его наверх, не оставляя за собой ни единого следа, захлопнув люк с приглушённым стуком. в густой темноте он несколько раз споткнулся, словно неловкий призрак, чуть не испачкав свой безупречно новый смокинг — ткань, которая казалась неподвластной времени и грязи. но, наконец, его пальцы нащупали знакомый выключатель, и с легким щелчком включили этот жалкий, тусклый свет. перед чашкой появился идеальный, словно вырезанный из мрамора, силуэт кнайфа — холодный, безжалостный, и в то же время таящий в себе непоколебимую решимость. в её сознании мелькнула тень сомнения: «а это точно он?» — взгляд её бегло скользнул по фигуре мужчины, но привычного, того самого кнайфа, которого она знала, в этом образе не было вовсе. — удивлена, сучка? — пронзил тишину его голос, хриплый и насыщенный злобой. — кхе... я тоже очень удивлён. ну а как же? твоя смерть — это для меня настоящий праздник! величайший из всех! — его слова звучали почти как крик радости, прорывающийся сквозь гнев и страсть. вдруг он услышал шаги сверху — тихие, но уверенные. — так... тихо... только издай звук, сука, я тебя мигом покромсаю на шашлык... — прошипел он, прижимая ладонь к рту чашки, стараясь не издавать ни звука. шаги принадлежали лампочке — тому самому персонажу, который всегда был настороже и мог застать его врасплох. кнайф боялся, что лампочка заметит неприкрытый люк, но, к счастью, она либо не заметила, либо не придала этому значения. спустя пару минут шаги удалялись, а дверь снаружи закрылась на два оборота. слух кнайфа был острым, как лезвие ножа. — пронесло... ну что ж, начнём, подружка? — его голос прозвучал едко и горько, как крепкий черный чай, терпкий, но с лёгкой сладостью, словно разбавленный сахаром. в нём звучала явная радость и удовлетворение. через некоторое время перед чашкой появился стол, на котором были разложены самые разнообразные орудия пыток — каждое из них словно создано для того, чтобы причинить боль и страдание. здесь лежали кожаные ремни разных размеров и толщины, тонкие и жесткие, способные резать кожу, тяжелые цепи с ржавыми звеньями, кованые щипцы, способные сжимать кости, топор с острым лезвием, электрическая пила, которая издавала зловещий гул, острые ножницы с зазубренными краями, пара металлических крюков, холодных и блестящих, длинный шипованный молоток, предназначенный для сокрушения, а также специальные щипцы для вырывания ногтей и набор игл для акупунктуры, которые казались почти безобидными, но могли причинить невыносимую боль. все эти инструменты были готовыми актёрами в спектакле боли, который вот-вот начнётся.

***

с этого момента в голове кнайфа был хаос, окружающий его мозг со всех сторон. он стал более холоден и равнодушен, и больше не был таким тихим и нелепым, как ранее. он хотел высказать все, что чувствовал и думал, и сделать все, что так долго хотел. воздух в комнате был густым и вязким, словно тяжелое одеяло из боли и горечи, которое душило каждое движение, каждое дыхание. кнайф стоял над чашкой, его глаза — холодные, как лёд, но внутри пылал пожар временно невзаимной любви и непримиримой ненависти. каждый вдох отдавался в груди тяжёлым эхом, словно барабанный бой, предвестник неизбежного. он медленно взял в руки кожаный ремень — жёсткий и грубый, как сама жизнь, полная предательств и потерь. пальцы сжались, словно цепи, и он заговорил, голос его был хриплым, но наполненным горькой правдой: — ты была как тень, незаметная и холодная, но разрушительная, как ураган, который срывает всё на своём пути. ты украла у меня его — моё солнце в бескрайней ночи, и даже не знала, какую рану оставляешь на мне, на таком тихом и, будто бы непричемном парне. — его голос был наполнен всей горечью и страданиями, но и так же наполненный апатией к происходящему. удар ремнём раздался по телу чашки, словно раскат грома, оставляя на коже красные полосы, напоминавшие следы от раскалённого железа. кнайф наблюдал, как страх и боль переплетаются в её глазах, как хрупкая свеча, колышущаяся на ветру. — я терпел, как камень терпит дождь — медленно, но неизбежно размываясь. а ты просто шла вперёд, была с ним все время, не оглядываясь, не ведая, какой хаос оставляешь во мне. — его голос дрожал, будто бы он сейчас заплачет. найф медленно терял рассудок. он сменил инструмент — электрическую пилу, чей пронзительный гул разрезал тишину, как нож сквозь ткань. он коснулся пилой кожи чашки, и её тело вздрогнуло, словно лесной зверь, пойманный в капкан. — каждый раз, я вспоминаю его голос, его смех... и тебя, стоящую между нами, как стена из льда. ты была холодна и беспощадна, хотя даже и не знала, что делаешь. — с каждым разом в его голосе увеличивалась нотка гнева и потери разума. острые ножницы появились в руках кнайфа, их лезвия блестели, словно осколки разбитого зеркала. он медленно проводил ими по коже, оставляя болезненные надрезы — как линии на карте разрушенного мира. — ты думала, что это игра? что можно просто взять и забрать то, что не твоё? нет. теперь ты узнаешь, что значит платить по счетам. — его не остановить. он добавил к арсеналу щипцы для ногтей — холодные и тяжёлые, словно кандалы, и с каждым их сжатием чашка издавала приглушённые стоны, её тело сжималось в попытке убежать от боли, но безуспешно. — я ненавижу тебя не только за то, что ты забрала его, — говорил кнайф, голос становился всё тише, почти шёпотом, — я ненавижу бессознательность твоих поступков, ту слепоту, что привела нас сюда. а теперь, я сделаю с тобой то, что тебе уже никогда не светит. затем он взял тонкие иглы — холодные и острые, словно ледяные шипы зимней ночи, и медленно вводил их в кожу, вызывая жгучую, пронизывающую боль, которая заставляла чашку дрожать и сжиматься в цепких объятиях страха. — каждый укол — это как напоминание, — говорил холодно и горько кнайф, — о том, что твоя невинность закончилась в тот момент, когда ты медленно разрушала то, что было свято для меня. я терял рассудок каждый раз, когда видел тебя рядом с ним. он не спешил, словно наслаждаясь каждым мгновением, как художник, рисующий картину страдания. решив дать ей немного отдыха, чтоб не измучать до конца, кнайф аккуратно снял скотч с её рта, оставив лишь носок, который уже был пропитан её слюной — вязкой и медленно стекающей по коже, словно капли дождя, сползающие по стеклу. его пальцы уверенно расстегнули ширинку брюк, одновременно освобождая её руки и ноги от липкой ленты, но цепи всё ещё не позволяли ей пошевелиться. — ты знаешь, что делать. — сказал он тихо и холодно, дерзко и беспощадно пнув ее в живот. он резко извлёк из штанов предмет, холодный на ощупь, без признаков возбуждения, ведь для него её тело было временной игрушкой, чем источником страсти. — бери его, сука, в рот и отсасывай мне, пока я не скажу остановиться. — голос его прозвучал ровно, без эмоций. она, с влажными глазами и дрожащими губами, выплюнула носок и аккуратно взяла в рот холодный предмет. ему это не понравилось, и он грубо взял её за волосы, направляя движения. с её щёк медленно стекали слёзы и разбивались с тихим стуком, а изнутри её тела вырвалась горьковатая жидкость — желчный сок, словно нежданный сюрприз, напоминая о пустоте внутри. после того, как ему надоело то, что делала чашка, он резко оттолкнул её от себя, приложив ощутимую силу. от этого неожиданного толчка чашечка потеряла равновесие и упала на спину, словно маленькая черепашка, которая внезапно оказалась на спине и не могла сразу перевернуться. она лежала неподвижно, словно замерев от неожиданности и растерянности. в этот момент найф не стал терять ни секунды — он ловко поднял её ноги и закинул себе на плечо, словно поднимая лёгкий свёрток. его движения были быстрыми, но уверенными, без всякой защиты, словно он шагал навстречу неизведанному. — ты удивительно узкая, — холодно произнёс найф. — мой друг жалуется, что ты слишком сильно сжимаешь его. — он начал двигаться постепенно, прислушиваясь к ощущениям, привыкая к тесноте и необычному контакту, словно исследователь, который впервые ступает в новый мир и пытается понять его законы. с каждым новым толчком ритм становился всё быстрее, словно сердце барабанило в груди, ускоряя пульс и пробуждая в нем всё более сильное желание отомстить. он не позволял себе ни малейшей передышки, каждая секунда была наполнена напряжением и внутренним огнём, который жадно пожирал его изнутри. одновременно с этим он грубо, но решительно бил её. иногда его удары становились более ощутимыми, словно ветер внезапно превращался в порывистый шторм. и когда месть достигла пика, в ход шли вспомогательные инструменты — словно художник берёт кисть, чтобы добавить штрихи на полотно, он аккуратно и целенаправленно оставлял свои метки, которые говорили о его чувствах и борьбе, отражая внутренние бури и глубокие переживания. когда он завершил процесс соития, время будто замерло, и каждое движение казалось растянутым, словно в замедленной съёмке. кнайф ощущал, как внутри него бурлит смесь гнева, отчаяния и невыносимой боли — чувства, которые переполняли его и не давали покоя. в этот момент его взгляд сосредоточился на чашечке, символе чего-то хрупкого и дорогого, что вот-вот могло быть безвозвратно утрачено. каждое прикосновение ножа к поверхности вызывало у него внутренний разрыв, словно он разрывал не просто предмет, а часть своей души. сердце билось так громко, что заглушало всё вокруг, а разум боролся между желанием остановиться и необходимостью довести начатое до конца. в этом напряжённом мгновении время потеряло свой ход, и остались только он, чашечка и тяжесть неизбежности. начатое надо довести до конца. кнайф резко поднялся с пола, словно вырываясь из тяжёлого оцепенения, и осторожно, почти бережно, посадил чашечку на стул. её тело всё ещё оставалось скованным цепями — холодными, тяжёлыми, словно оковы времени, не позволяющими ни одного свободного движения. воздух в комнате казался густым и спертым, словно перед надвигающейся бурей, а тишина висела настолько тяжело, что каждое дыхание отдавалось эхом. — надеюсь, тебе этот процесс не доставил ни капли удовольствия, — его голос прозвучал холодно и грубо, как удар камня о лёд, разрывая на части хрупкое спокойствие. — всё это сделано лишь из мести, — добавил он, сжимая кулаки, готовясь к новым испытаниям. в его взгляде горел огонь решимости, но в глубине души пряталась неуверенность, словно тень, что преследует каждый шаг. он знал, что этот путь не прост — и для него, и для чашечки — и каждый следующий шаг будет всё тяжелее. затем последовали цепи — холодные, тяжёлые, они сковывали руки и ноги чашки, не давая ей ни малейшего движения. он тянул их, заставляя мышцы напрягаться, вызывая резкую боль в суставах. — ты думала, что свобода — это просто слово? — спрашивал уже с насмешкой кнайф, — теперь ты поймёшь, что значит быть пленницей своих поступков. наконец, он взял молоток — тяжёлый, холодный, с шипами, как символ окончательной расплаты. его рука была твёрда и решительна. — прости, — прошептал он, — но это конец. для нас обоих. — посмеялся найфи. — шучу. для тебя одной. курасан будет моим. вмиг, его взгляд опустел. удар молотка был сокрушительным, как удар грома, и мир вокруг чашки погрузился в мёртвую тишину. её дыхание остановилось, а кнайф остался стоять над телом, чувствуя, как вместе с её смертью уходит и часть его самого — раненая, но теперь обрётшая мрачное спокойствие. после того, как тишина заполнила комнату, кнайф остался один со своими мыслями — пустота внутри была такой же холодной и глубокой, как бездна. он опустился на колени, тяжело дыша, пытаясь найти хоть каплю облегчения. — я думал, что месть принесёт покой, — прошептал он, — но она оставила только ещё большую пустоту. она умерла. и вместе с ней ушло что-то в мне... что-то, что уже не вернуть. рассудок. — его руки дрожали, словно ослабевший воин после битвы, а в душе оставалась лишь тень того, кем он был когда-то — человека, который любил и верил. сейчас он — безумный актер дешёвого кино. слезы медленно катились вниз по его холодной, грубой коже, и разбивались об пол, как хрусталь.