Струны души

«Ты был первым, кто сумел почувствовать».

Он, кажется, держал гитару в руках всю свою жизнь. Той первой, завоевавшей сердце ещё совсем юного мальчика, стала старая акустическая красавица матери: в видении ребёнка она была, как новый отысканный артефакт, и если бы только в глазах могли сиять звёздочки — он смог бы осветить всю комнатушку. В том возрасте, когда дети познают мир интересов, он открыл для себя манящий мир музыки. Как сейчас парень помнит: взяв заинтересовавшую вещицу, будто нечто из непозволительно дорогого хрусталя, он отправился в соседнюю комнату, чтобы упросить матушку в срочном порядке научить его этим пользоваться. Если наши воспоминания способны делиться, как в архиве, по коробочкам и папкам, то это спрятано в самой его глубине, там, куда можно забегать погреться в самые холодные дни, доставая листки из шкатулки памяти, проводя по застаревшей бумаге пальцами, видя все события, будто наяву. Минхо считает этот день своим началом, отправной точкой становления его личности, отданной творчеству целиком и полностью. День шёл за днём, юноша схватывал всё на лету, преодолевая любые сложности путём ежедневной длительной практики, покрывающей мозолями огрубевшую кожу его пальцев, доводя все неудачные попытки до стадии собственного идеала. Музыка даровала Минхо совершенно новый взгляд на существование, сумела пробраться в запечатанное сердце, наведя в его стенках свой порядок, закрепив свод своих правил; но вместе с тем позволила ему почувствовать самую необходимую вещь — свободу. Чувство лёгкости пронизывало нутро каждый раз, стоило разок провести по струнам, и юноша погружался в лично созданную вселенную, наполненную лишь нежным звучанием инструмента, позволяя себе забыть обо всех многочисленных трудностях. Вот только... — Минни, если ты собирался спать с гитарой, то мог отказаться от моей сегодняшней компании. Я чувствую себя таким... заменённым и униженным, — Джисон падает на диванчик к другу, ехидно протягивая слова и легонько пихая его локтем. Второй юноша открывает глаза, устало вздыхая и отставляя инструмент на законное место к стенке. Видимо, не сегодня. — От твоей компании тяжело отказаться. Ты не воспринимаешь ответ «нет», дорогой, — Минхо чуть отодвигается, забираясь на диван с ногами, и поворачивается к другу лицом, принимая более удобное положение тела. Джисон закатывает глаза, фыркая, и отпивает чай из кружки. Они двое близки настолько давно, что Минхо с трудом может вспомнить их знакомство. Возможно, они обрели друг друга так же, как зачастую заводят друзей малыши: «Привет, давай дружить», брошенное кем-то из мальчиков во время игр на детской площадке, породило самую крепкую дружбу из всех тех, что юноше довелось иметь. Он совершенно не верит в судьбу, но этот парень, очевидно, должен был появиться в его жизни, чтобы хаотично расплескать по ней яркие краски, стать сгустком ядерных оттенков цвета, быть светящимся в ночи маячком. Во всей рациональности бытия Минхо просто необходимы выбросы оптимизма, чтобы не дать ему утонуть. Хан Джисон — его олицетворение. Их контраст порождает самую откровенную близость: близость дополняющих друг друга душ. И сейчас родственные души сверлят друг друга пронизывающими взглядами. Один — изучающий, пытающийся обратиться рентгеновскими лучами уровня выше, позволяющими видеть чужие мысли. Второй — совсем слегка недоумевающий, но прямой, режущий, как заточенное лезвие. Испытующий. — Слушай... Тебе если есть, что у меня спросить и всё такое, ты можешь просто это сделать, ты в курсе? Я миллион раз озвучивал свою позицию на... — У тебя что-то происходит? — Джисон не даёт закончить мысль. Словами обрубает все возможные верёвочные мосты — пути отступления. Сбегать от себя больше некуда. — Что ты имеешь в виду? — Не буду читать тебе киношные нотации, описывая твой внешний вид, изменившееся поведение и бла-бла... Ты сам прекрасно понимаешь, о чём я говорю, хули ты тут строишь. Тесная комнатушка стала ощущаться ещё более тесной, а уши словно заложило от снижения атмосферного давления: настолько говорящая тишина воцарилась в помещении. Неожиданный детский смех с улицы, однако, будто ножницами проходится по воздуху, разрезая пелену возникшей недосказанности. Минхо дёргается, оглядываясь на окно, и глубоко вздыхает, не переводя с него взгляда. — Я не очень хочу углубляться в эту проблему, сам не совсем понимаю, в чём дело. Но что-то не так с моим восприятием музыки. Вот здесь, — юноша звучно похлопывает по груди. — Ничего не откликается. Будто интереса больше нет. Не скажу, что меня это трогает сильно, но ты же знаешь, я музыкой жил. Мне будто пазла теперь не хватает для полноты картины. Джисон на откровение нахмуривается, взгляд так же к окну устремляет, лишь бы за что зацепиться — так думается лучше. Тихо заговаривает во вновь воцарившемся молчании: — Ты же знаешь, что отсутствие интереса к когда-то любимому делу погоды не делает? Ты и без этого полноценный, лучик. Потому что ты не из пазлов состоишь, ты не картина, а живой человек. Да, люди — сборная солянка, но, в отличие от пазлов, в нас одно можно заменить на другое практически без глобальных последствий, и это самое другое может очень даже хорошо вписаться. То, что ты перегорел к одному увлечению, не значит, что не сможешь найти нечто иное. Ты же личностно растёшь, оттого меняешься. Может, тебе просто пора попробовать себя в чём-то новом, и это всё было... знаком свыше! — Джисон завершает монолог щелчком пальцев и гордо вздёрнутым подбородком, в глубине своей надеясь лишь на то, что всё сказанное поможет. Уверенность в том, что он сейчас и навсегда на стороне своего друга, Хан не ставит под сомнение, потому и даёт понять, что всё решаемо, а Минхо в любом случае сделает самый правильный для себя выбор. — Наверное, мне правда стоит прекратить стоять на месте и что-то обновить, ты прав. Я же смогу отказаться от затеи, если пойму, что это неподходящее решение, верно? — вопрос, очевидно, риторический, но друг уверенно кивает, излучая самый настоящий свет своей искренней улыбкой. Он невероятно горд этим умным парнишкой. — Я, конечно, совсем не навязываю, но настойчиво рекомендую тебе одну идею. Ты помнишь моего друга, Чана?

──────── • ✤ • ────────

Время — крайне интересная вещь. Если ты занят вещами, совершенно тебе наскучившими, оно превращается в тягучую субстанцию, липкую, гадкую и бесконечную по длине своей. Когда ты всем своим существом погружён в дело — о, друг мой, ты пожалеешь о том, насколько мало в сутках часов. А вот Минхо жалеет лишь о данном согласии на предложение Чана посетить его скромную квартирку сегодняшним вечером. Он потерял даже уверенность в том, насколько там чисто для приёма кого-то, кто не Джисон, которому чистота до перегоревшей лампочки. «Ну, что ж, раз ты не думал своей головой, когда соглашался на это предложение «во имя искусства», ведь ты у нас распиздатый художник, то подумай хоть сейчас, что ты вообще собираешься делать за пятнадцать минут до его прихода со всем этим... этим?» — Минхо пробегается взглядом по мебели, покрытой слоями пыли, и не может это выдержать. Он тяжело, настолько тяжело вздыхает, будто только что под дулом пистолета был вынужден кроссом добежать до другого конца города. В отчаянии проводит ладонью по лицу, не понимая, как хоть немного визуально преобразить своё жилище. Раздаётся звонок в дверь. — Ёбаный... У меня часы отстают, что ли? — юноша, параллельно смотря на горящие цифры «17:45» на экране смартфона, неспешно шагает к двери. Останавливается у зеркала в прихожей, оценивая презентабельность своего домашнего внешнего вида, разглаживает складки растянутой футболки ладонями, словно это хоть на унцию поможет, и преодолевает оставшееся расстояние, заглядывая в глазок, дабы убедиться, что неожиданный посетитель — Чан. Замок открывается, распахивается дверь, и за ней Минхо обнаруживает прелестно улыбающегося парня с объёмным пакетом в руках. «Всё нужное притащил, очевидно», — думает Минхо, жестом приглашая гостя пройти в свои «хоромы». В первые минуты воцаряется неловкость — всё же, приятель совсем новый. Хозяин квартирки решает, что от неловкости нет средства лучше, чем горячий чай со сладостями, развеивающий напряжение и ведущий к откровенным разговорам, посему незамедлительно ретируется на кухню, бросив Чану захваченное полотенце из ванной и быстрое «иди мой руки пока, я чай поставлю». — Я рановато, да? Боялся прийти позже, так торопился, что случайно притащился слишком рано, извини, — вытирая руки о мягкий ворс полотенца, Чан бормочет, проходя в кухню к Минхо и неловко вставая у стола. — Я там принёс все принадлежности к нашему запланированному «художественному кружку», где могу разложить это всё? — Ты можешь пройти в комнату и положить всё нужное на стол, потом разберёмся, что куда расставить, — Минхо отмахивается, шаря в шкафчиках в поисках любимого зелёного чая. — А насчёт времени не парься, я всё равно хуи пинал. Чан кивает, облегчённо выдыхая, и направляется в комнату, по пути закидывая полотенце обратно в ванную и хватая пакет. Только вот стоит тому пересечь порог комнатушки, Минхо в кухне застывает, слыша зачарованный вздох. Он вопросительно нахмуривается, и, будь Минхо персонажем мультсериала, над головой у него однозначно засверкал бы вопросительный знак. Непременно красный, сообщающий о надвигающемся... нечто. — Ты чего на пороге-то встал, стол же прям слева от тебя, не види... А, вот оно что, — юноша почёсывает затылок, цокая, и опирается о дверной косяк, занимая место сбоку от Чана. — Нравится? Играть умеешь? Глаза у Чана сверкают миллионами созвездий так ярко, что Минхо становится завидно этому детскому невинному интересу в чужом взгляде на его красавицу. Рядом с этим парнем Минхо почувствовал странную гордость за свою гитару, будто она и впрямь выглядит крайне очаровательно, стоя там, у стены, освещённая тёплым светом лампы. Корпус из светлого дерева, покрытый лаком, поблёскивает, отражая свет, а струны так и манят провести по ним пальцами, почувствовать их жёсткость, услышать звонкость мелодии. Юноша улыбается, похлопывая Чана по плечу, и проходит вперёд, чтобы взять малышку в руки. Чан проходит следом, присаживаясь на диван и не отрывая взгляда от открывшегося зрелища. Почему Минхо ни разу не упоминал о своём увлечении гитарой? Диван совсем рядом проминается под чужим весом, когда парень присаживается, устанавливая гитару. Струны издают режущий звук под касаниями хозяина, фальшивят, разлаженные. Минхо принимается за настройку звучания, сосредоточенно сведя брови. Чан его таким серьёзным никогда не видел: гитара в руках парня, как влитая, подходит ему идеально, будто с рождения связаны, будто инструмент на карте судьбы начертан; а сам музыкант, занятый делом, новой красотой засиял, особенной, уютной, как вся его маленькая квартирка, где от каждой вещи исходит ощущение её глубокой истории, а тёплый оттенок света только больше заставляет местом и хозяином проникнуться. — Я никогда гитарой серьёзно не занимался. Не скажу, что вообще чем-то занимался серьёзно. Я безмерно влюблён в творчество, но себя раскидываю, пытаясь найти, что мне больше по душе, — Чан, из транса вернувшись в мир реальный, на вопрос отвечает, а рука непроизвольно к гитаре тянется, только бы коснуться. Касается. Только не корпуса инструмента, а ладони Минхо, за пакетом в руках собеседника потянувшегося. Рука чужая тёплая, а кожа мягкая, лишь пальцев кончики огрубевшие от занятий. Но, соблюдая правила приличия, Чан мягко от прикосновения уходит, показательно отвлекаясь на то, чтобы пакет рядом с собой положить. И, дабы избежать неловкости возможной, продолжает: — Может, сыграешь мне что-нибудь? Интересно послушать. Прозвучало то самое, способное Минхо напугать. Он едва заметно дёргается, но виду не подаёт о переживаниях внутренних, хоть и ощущает себя так, словно кровь в теле к груди стеклась и в узел свернулась, не давая даже вдохнуть. Юноша, однако, в спокойное состояние вернуться старается, перебирает в голове аккорды на зубок заученных песен, чтобы выступление получилось без запинок, чтобы впечатление произвело, чтобы нельзя было о его проблемах узнать. С первым движением начинается мелодия. Звучание профессиональное, отточенное, без единого пробела. Только вот не так что-то. Чан задумывается, почему ощущение появилось, словно вся музыка состоит из ошибок, хотя к музыканту не в чем даже придраться — всё до идеала доведено. Понимает. В груди совсем нет отклика. Заучи ты все правила мира, всю теорию прочитай, — инструмент скрипит, если употреблена лишь механика. Минхо играет на струнах гитары, но он не поддевает струн ни чужой, ни своей собственной души. Он совсем не чувствует. Чан тактично молчит. С окончанием мелодии воцаряется могильная тишина. В голове стрекочут сверчки. Минхо напряжение фактически тактильно ощущает, поднимает вопросительный взгляд карих глаз на своего слушателя. — Я же могу быть откровенным? — неуверенный кивок собеседника побуждает открыть безмерно горькую, но правду. — Думаю, это просто не твой стиль, возможно? В музыке же бывает такое, правда? Не подходит стиль, поэтому ты его не ощущаешь на этом вот особом уровне, не можешь в полной мере передать. Не получается связать его с собой, поэтому музыка не говорящая. Гитарист отставляет инструмент в сторону. Руками упирается о колени, головой — о руки, поза тяжёлая, хочется все свои слова обратно забрать, только бы не видеть того, насколько юноша расстроен. Чан упорно себя корит за сказанное, с мыслями собирается, извиниться хочет. Едва-едва он готов выдать, что всё не так, как он сказал, и это недоразумение, как Минхо вскакивает с дивана и круги по комнате нарезать начинает. Руки за спиной, губы в задумчивости кусает — как ни погляди, персона важная, что-то крайне срочное осмысливает. Чан его окликает, но для Минхо в комнате сейчас ни единого звука: «В себя ушёл, не тревожить», — вывешено на его внутренней захлопнутой двери. Неожиданно слышатся быстрые шаги, в комнате гаснет свет. Тёмный вечер наступает не только за окном, но и в помещении. Чан недоумённо хлопает глазами, привыкая к столь резкой потере освещения. От холодного уличного сияния видно лишь переместившийся силуэт, сидящий на полу у окна и что-то упорно пытающийся сделать. Чан встаёт и к нему направляется, дабы из виду не потерять нежданно, да и интерес загорается: что же Минхо делает там, без света? — Хочу тебе кое-что включить. Скажешь потом, как ощущения, хорошо? — Да, конечно, — Чан соглашается, но делает это робко, хоть и кипят внутренности в предвкушении заготовленного для него сюрприза. Комната заполняется звуком. Мелодия, записанная на цифровом носителе. Её с трудом назовёшь тоскливой, тем более её нельзя назвать счастливой или уверенной. Она сравнима с криком безысходности, чьим-то яростным плачем, когда готов выдрать себе все волосы от беспомощности, с той упавшей последней каплей. С разорванной в лоскуты собственными руками грудной клеткой, дабы содержимое вырвать, дабы почувствовать... Из неё льётся усталость, крепко опутывает верёвкой пеньковой, сердце в тисках рёбер колотится — бешеное, вырваться хочет, да не может. Затем всё стихает. Чану и пульс проверять не нужно, он в горле чувствует, как сердце выстукивает дикие ритмы. По пространству разлетается новый звук. Мелодия сменяется на размеренную, словно миновал ураган. Всё вокруг разрушено. Ты стоишь в разрухе, и настолько тебе спокойно, потому что... наконец, стало тихо. Комфортно тихо. Становится тихо и в помещении. — Ну, каков вердикт? Что думаешь, м? — по Минхо видно, как зудит всё от желания узнать, что его нынешняя жертва думает о сие творении музыки. Он хрустит пальцами от напряжения, поднимая взгляд с колонки на тёмный силуэт перед собой. — Думаю... что это сильно. За пару минут я прочувствовал самую крайнюю степень отчаяния, побывал в хаосе, смотря, как всё окружающее меня обращается в ничто, а я — в самом центре, не предпринимаю абсолютно ничего, разрушаясь вместе с ним. А потом это обрывается, и оказывается, что я не так уж и разрушен. Я оказываюсь ещё пригодным к починке. Будто внутри меня проросли новые, совсем ещё зелёные ростки, появилась новая надежда, я обрёл, знаешь, безмятежность. Мелодия, как все выпущенные отрицательные эмоции, которые ты непомерно долго впитывал в себя, подобно губке, чтобы после выжать их без остатка и вернуться к прежнему себе. Как крик в пустоту, отчаянный, но дарующий свободу. А чьё это добро? Твой любимый исполнитель? Я бы добавил в спотифае, если ты не против, — Чан, словно на последнем издыхании, тараторит, обращая все впечатления в слова, и вытаскивает из кармана смартфон, уже готовясь вбивать в поиске имя артиста. — Не думаю, что ты её найдёшь, — Минхо поднимается с пола, перебираясь к выключателю, и в комнатушке вновь загорается тёплый жёлтый свет. Он обращает свой взгляд на Чана, смотря тому прямо в глаза, но продолжает стоять там, у стены. — Я сам её написал. Честно, я немного поражён сейчас, хоть по мне и не скажешь, как обычно. Бывало просто, что включал своё творчество ребятам, но никогда не замечал такого внимания к прослушиванию. Да и никто особо не вникал в суть. Наверное, как ты говорил, это не их стили просто — я вкусовщину записываю. Очень приятно удивлён тем, что ты почувствовал именно то, что я вкладывал. Даже как-то не задумывался никогда, что это может так льстить. Спасибо, Чан. — Да не за что, наверное... — Чан неловко почёсывает затылок, вздёргивая брови. Решая, что сейчас ему было открыто нечто личное, а это должно быть тяжёлым стрессом для Минхо, он не находит ничего лучше, чем попробовать перевести тему на то, с чего всё завязалось. — Так... по кружке чая и за рисование, а? Думаю, вода в чайнике уже сто раз успела остыть. Минхо смеётся, заметно расслабляясь и, наконец, отходя от выключателя. Звонкий смех, заполняющий комнату по периметру, разливается внутри Чана совершенно новым ощущением. Но предельно ясно для него одно — ощущение оповещает о зарождении чего-то крепкого, тёплого и безумно нежного, правда, пока не совсем понятно, чего именно. Он понимает точно — Минхо приоткрыл ему дверцу своей души, и через эту щель уже сочится такой же тёплый свет, как в его уютной маленькой квартирке. Может, совсем скоро щель превратится в распахнутый настежь вход, через который Чан сможет пройти напрямую к бьющемуся в ровном ритме сердцу. А пока они проведут вечер за кружками вновь вскипячённого чая, обмениваясь заинтересованными взглядами и лишь изредка друг друга касаясь. Потому что впереди у них есть история длиною в жизнь, чтобы дать друг другу всё.

«Я просто долгое время ждал кого-то, способного заглянуть в саму суть. Кого-то, кто будет ощущать глубину, а не плавать на поверхности».