Причуда: Гринч

      Изуку навещает мать перед самым Рождеством, и она смотрит на него так, будто он должен сказать, что неизлечимо болен.       И нет, он любит свою мать и навещает её, честно. Просто это не то время, когда он обычно это делает. И обычно он не стоит на пороге, как смущённый человек, не зная, что делать со своими руками. И обычно он улыбается ей так, будто в его жизни всё абсолютно здорово, чтобы она не волновалась, а сейчас он этого не делает.       Шарф еле спасает от снега, который норовит попасть за шиворот, и холодный воздух задувает прямо в рукава пиджака.       Изуку приходится признать, что они не разговаривают с мамой на личные темы. Они вообще мало о личном разговаривают. Он не знает, о чём думал, когда решил, что прийти сюда — отличная идея…       — Ой, — шепчет Инко, улыбается и заталкивает его внутрь.       Они едят вместе не такой уж праздничный обед: рыбу, которая явно раньше лежала в консервах, и рис, который мама отваривает на месте. Изуку почти стыдно, насколько редко он бывает у мамы и как редко даёт ей поводы готовить что-то лучше, чем самое лёгкое на скорую руку.       — Так? — она приподнимает бровь, словно бросая ему вызов. Возможно, теперь она проводит слишком много времени с Бакуго.       Чёрт. Они не разговаривают о личных вещах. Абсолютно. Никогда. Прямо с его детского сада. И начинать сейчас — слишком странно, некомфортно и поздно.       — Всё в порядке, — говорит он с широкой улыбкой, как делал всегда до этого. — Мне просто нужно кое-что из вещей для праздника в общежитии.       — А, конечно, — тихо отвечает Инко. Кажется, немного грустнее, чем пару секунд назад.       Изуку забирается в свою комнату, открывает ящики и шарит, выкидывая всё лишнее (пластыри со Всемогущим, перекись, тетради со Всемогущим, дешёвые ручки, измерительную рулетку и фонарик), пока не находит самую дорогую бумагу, которую когда-либо имел и держал в руках.       У него в кармане лежит текст письма, написанного карандашом на смятом листе из блокнота, с кучей вычёркиваний и маленьких приписок рядом по поводу уместности той или иной конструкции предложения. Изуку пришёл к идеальной форме: ничего, что описывало бы сексуальные стороны или тело Каччана, чтобы тот не ощутил себя объективизированным или не почувствовал себя неловко после прочтения. Слова исключительно про характер, цели, стремления, поддержку и бабочки в животе, чтобы это не было похоже на какое-то дружеское письмо.       Он находит в ящике единственную перьевую ручку, которая всё ещё заправлена, но не хочет писать. Поэтому ему в голову приходит встряхнуть её. Чернила на руке и щеке кричат о том, что это плохая мысль.       Изуку быстро переписывает текст. И даже если его почерк пером — так себе, главное ведь старания, да? (Боги, кого он обманывает, Каччан хочет только лучшее, так какого чёрта он согласится на какие-то каракули…) В итоге он слишком увлекается и переписывает несколько примечаний. Но времени уже нет, и, ну, в этом есть часть его очарования?..       Он даёт чернилам время, чтоб подсохнуть, и хватает первые попавшиеся вещи ради собственного оправдания: скотч со Всемогущим и упаковочную бумагу из угла комнаты. Складывает всё в сумку, нетерпеливо смотрит на бумагу, будто от его взгляда чернила высохнут быстрее, а затем включает лампу. Иногда он такой тупой, можно же додуматься…       Изуку отыскивает самый простой, но плотный белый конверт. Внизу пишет: «Для Кацуки», надеясь, что использование имени будет значить что-то более личное и настоящее. А потом, из какой-то ребячливой вредности, рисует небольшой взрыв рядом с именем. Вот так. Минималистично, при этом очень индивидуально. Аккуратно складывает письмо, размышляя, не стоит ли попросить у матери какую-нибудь туалетную воду? У неё есть пару ароматов, которые присылал отец из-за границы, и они почти все унисекс… Э, нет, перебор.       Вот так.       Запечатанный конверт с любовным письмом смотрит на Изуку. Изуку смотрит на конверт с любовным письмом.       А потом сгибается пополам и бесшумно орёт в сгиб локтя, чувствуя, как горят уши.       Нет, это Рождество, он сильнее этого. Он решил. Он справится с этим. Даже если ему откажут, ничего страшного не произойдёт, потому что Каччан не откажется от него только из-за глупой влюблённости, потому что вложил слишком много сил в его выживание. Да. Всё будет хорошо.       И если уж совсем честно, шанс на отказ — меньше пятидесяти процентов, потому что у Изуку есть глаза, и он умеет получать ими визуальную информацию, а потом использовать мозг, чтобы анализировать её.       Но всё равно, даже если Каччан не захочет с ним встречаться, Изуку расписал в письме все плюсы и минусы романтических отношений между ними. Они оба герои. Это для них самый идеальный вариант. Они отлично работают в команде, они оба знают, что может случиться на работе и как это повлияет на другого — почти никакой гражданский человек в здравом уме это не выдержит, — и они теперь умеют разговаривать друг с другом так, как не разговаривают ни с кем другим. И…       — Изуку? — Мама стучится в дверь.       Так. Да. Новый год, новые начинания, Рождество, рождение сына божьего, бла-бла… Он сможет.       Изуку глубоко вздыхает, успокаиваясь, и абсолютно спокойно кладёт письмо в сумку рядом с остальной ненужной всячиной.       — Да. — Он выходит с улыбкой на лице из комнаты, только потом вспоминая, что оставляет лютый бардак на полу. — Всё в порядке, я нашёл, что искал.       Они вместе подходят к двери. Изуку надевает ботинки, когда чувствует этот пронзительный взгляд на спине.       — Д-да? — запинается он и костерит себя. Инко расплывается в улыбке и выставляет его за дверь.       Это как-то неожиданно.       — Кем бы они ни были, они будут дураками, если откажут тебе, — говорит она и захлопывает дверь.       Его щёки и уши моментально краснеют далеко не от холода. Возможно, ему действительно стоит доверять своей матери чуть больше.       Он идёт обратно в общежитие, падая задницей на асфальт всего два раза. Остальные три раза он успевает активировать причуду прежде, чем упасть носом вперёд.       Но когда он подходит к школе, слишком очевидно, что что-то не так. Его чутьё постоянно трепещет где-то в затылке, указывая на неочевидную опасность, которая не смертельна для жизни, но явно неприятна. Изуку затравленно оглядывается, когда замечает убегающее зелёное мохнатое существо с огромным мешком.       Так, он герой. Он не должен на кого-то косо смотреть из-за их мутационной причуды. Да. Всё в порядке. Он просто волнуется.       Но когда Изуку заходит в общежитие, оно абсолютно пустое. И не в плане людей — Каминари смотрит какую-то передачу, а Мина… делает домашнее задание? В Рождество? Но нет никаких украшений, которые были, когда Изуку уходил буквально несколько часов назад, исчезла даже огромная ёлка, а с кухни перестало пахнуть индейкой и глинтвейном.       — Деку-кун! — Очако выходит к нему с улыбкой. — Где ты был?       На секунду Изуку очень страшно.       — Эм, у мамы? Я же говорил перед тем, как уйти…       Очако склоняет голову набок и хмурится, пытаясь вспомнить. От её волос всё ещё пахнет бадьяном, а на футболке — пятно от вина. Изуку сам подкрался к ней на кухне и сообщил, что ему надо отойти, напугав её до того, что она уронила целый апельсин в кастрюльку. Вот откуда пятно.       — Да? Значит, я забыла! — весело говорит она, отмахнувшись.       — Очако-сан? А куда делись все украшения? — Он останавливает её, аккуратно беря за плечо.       — Какие ещё украшения? Деку-кун, с тобой всё в порядке?       Изуку чувствует, как его бьют под дых.       — Если это шутка, то она не смешная, — бормочет он обиженно. Он не думает, что кто-то из его одноклассников действительно способен на такую жестокость, но всё ведь бывает впервые.       — Я не шучу. — Теперь она серьёзна и хмурится, глядя ему прямо в глаза. — Мы что-то забыли, Деку-кун?       Чёрт возьми.       Изуку отходит на шаг назад, ошалело пялясь на подругу.       Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт-чёрт-чёрт!       Они забыли, что такое Рождество.       — Рождество? — последний раз предлагает он. — День, когда родился Христос? И все теперь покупают подарки, упаковывают в бумагу и кладут под ёлку, а Санта-Клаус приносит подарки хорошим детям?       Очако смотрит на него, как на больного.       У Изуку нет на это времени. Он не слышит Ашидо-сан и бежит по лестнице, чуть ли не используя причуду.       У него всего несколько часов, чтобы заставить Каччана вспомнить, что такое Рождество.       — Каччан!       Он врывается в комнату без стука, и в другое время его бы за это взорвали, но Каччан просто смотрит на его лицо и тут же становится серьёзным. Он быстро смотрит в окно, затем за спину Изуку, чтобы убедиться, что смертельная опасность не угрожает им в ближайшие десять секунд, а потом хмурится.       — Что случилось?       — Я думаю, — Изуку хрипит и делает выдох, чтобы успокоиться, — что вы все под действием ментальной причуды.       Кацуки закатывает глаза так, будто пытается увидеть свой великолепный мозг, а потом его красные глаза смотрят Изуку прямо в душу.       — И что заставило тебя так думать, ботаник?       «Очевидно!» — хочет крикнуть Изуку и выдрать себе все волосы от нервов. Письмо почти буквально прожигает его сумку, беззащитное и теперь абсолютно лишённое смысла.       — Когда я уходил, гостиная была украшена. Я сказал Очако-сан о своём уходе, и теперь она этого не помнит. — Он делает вдох, надеясь на небольшое рождественское чудо. — Никто не помнит, что сегодня Рождество.       У Каччана тоже есть эта небольшая привычка, склонять голову набок, когда он чего-то не понимает, вспоминает или нападает на людей. Она абсолютно не милая в последнем варианте. И это последний вариант.       — Ты издеваешься надо мной? Какое ещё Рождество, ботаник! — Каччан начинает кричать, и небольшие взрывы, похожие на фейерверки, исходят от его правой руки.       — Секунду! — Изуку бросает сумку на пол и достаёт телефон, чтобы загуглить и показать. Запрос очень долго грузит, и Каччан, очевидно, теряет терпение, а в воздухе пахнет чем-то ядовито-сладким. Через несколько долгих мгновений гугл ничего не находит на запрос «Рождество», и Изуку давит внутри себя крик боли и отчаяния.       И в этот момент, когда Каччан встаёт с кровати, чтобы вышибить всю дурь из него, пальцы сами набирают запрос на английском.       Спасибо за маленькие чудеса.       Изуку пихает в лицо Каччана телефон с английской статьёй на википедии. Тот перестаёт злиться, хотя всё ещё раздражён, судя по хмурому взгляду. Но хоть читает.       — Запрос на японском ничего не выдал. Это значит, что причуда не только ментальная, а как-то меняет условия реальности на определённой территории? Но я-то всё ещё помню, что такое Рождество! И рождественская бумага не исчезла из сумки, и я точно уверен, что в центре города всё ещё стоит ёлка, да даже улицы по пути сюда были украшены, это ведь значит, что не весь город забыл об этом?..       Каччан легко ударяет его ребром ладони по затылку.       — Прекрати, — гораздо спокойнее говорит он. — Нам просто надо сходить к учителям. Они разберутся.       О, действительно. У них же есть взрослые.       Изуку успокаивается и кивает. Им точно помогут.

***

      — Ничем не могу помочь, — говорит Айзава-сенсей, и мир Изуку уходит у него из-под ног. — Судя по твоим описаниям, проблемный ребёнок, причуда этого человека крадёт у определённой группы людей Рождество. Всё приходит в норму через сутки. Один из патрулей уже повязал его на вокзале, когда он пытался покинуть пределы города.       — Но… — Изуку шепчет, пытаясь найти хоть какой-то аргумент, — но разве вы не хотите вернуть себе воспоминания до Рождества?       Айзава-сенсей пожимает плечами.       — Не большой любитель праздников. В любом случае, хорошая бдительность, Мидория.       — Хм, ему просто повезло, — Кацуки чуть позади фыркает, но беззлобно. — Всё? Давай вернёмся обратно.       Вот и всё. У них украли Рождество.       Каччан хватает его за рукав пиджака и тащит из учительской прочь почти насильно, прежде чем Изуку вырывает руку.       — Айзава-сенсей! Дадите нам разрешение покинуть общежитие на ночь? Мы вернёмся утром, обещаю!       Айзава смотрит на него пристально, и от того, что это взгляд лишь одним глазом, становится ещё страшнее. Мурашки бегут по спине Изуку, прежде чем плечи их учителя расслабляются.       — Хорошо, что вы слезете с моей спины в этом году…       — Так можно?       Айзава отворачивается от них и машет рукой, что в переводе значит «делайте, что хотите, только не впутывайте меня». Изуку подскакивает от волнения, чуть ли не хлопая в ладоши.       — Изуку, какого чёрта.       Каччан пялится на него, как будто задаваясь вопросом, не потерял ли Деку свои последние клетки мозга. Изуку, возможно, и потерял, но это не дело Каччана.       — Мы идём отмечать Рождество. В центр, — добавляет он. — Там красиво, — последний аргумент, чтобы совсем убедить. Выражение лица Каччана совершенно не меняется. — У меня были планы! Понятно? У меня были планы, и то, что ты не помнишь, что такое Рождество, не помешает нам круто провести время!       Целую секунду между ними висит тишина. Потом — очень раздражённый вздох Айзавы-сенсея, чтобы напомнить, что они всё ещё не ушли из учительской.       — Ои? — Каччан ухмыляется самым незаконным способом, с блеском в глазах и наклоняясь чуть вперёд; именно таким образом, от которого у Изуку кровь отливает от мозга и приливает гораздо ниже. — Ты хочешь отметить со мной Рождество?       Каччан даже не знает, что такое Рождество. Он может прочесть статью в википедии, но он всё ещё не понимает этого, не ощущает, как Изуку чувствует прилив тепла от запаха мандаринов или при виде красной шапки с белым бубоном. Это просто нечестно.       — Да, хочу! — он отвечает предельно честно, сразу же чувствуя, как у него краснеют уши. Кацуки ухмыляется ещё шире. Айзава стонет ещё громче.       — Прямо перед моим салатом… — бормочет несчастный сенсей.        Они уходят обратно в общежитие.       — Через полчаса на выходе, — просто говорит Каччан и уходит к себе наверх.       Только тогда Изуку замечает, что в гостиной на самом деле сидит гораздо больше людей. Каминари перешёптывается с Джиро, Киришима бросает на Мину загнанный взгляд, давя улыбку, а Шото просто пялится.       — Так, — Каминари, как самый смелый и бесстыжий, осмеливается спросить первым, — Каччан, наконец-то, назначил тебе свидание? — он противно шевелит бровями, и это сбивает любое смущение, которое зарождалось в груди Изуку.       — Мы были у Айзавы-сенсея, — говорит он, и вся дразнящая атмосфера вмиг уходит. Изуку уже хочет сказать, что именно случилось, но потом… какой в этом смысл? Провести всю ночь в стрессе, пытаясь вспомнить то, что не можешь даже загуглить по-японски? — Пока меня не было, вы попали под действие причуды. Но Айзава-сенсей сказал, что уже завтра будет всё в порядке, так что не стоит волноваться!       В конце он улыбается, чтобы дать понять, что ничего страшного не случилось. Но они все давно перестали верить в его улыбку (что немного жалит), поэтому остаются серьёзными, требуя ответов.       — Это о том, что мы что-то забыли? — Очако-сан спрашивает с лестницы. — О том, что ты говорил, когда пришёл. Да, Деку-кун?       Он улыбается Очако, благодарный, что кто-то объяснил.       — Да.       Очако хмурится.       — Ты говорил, что были украшения… и что-то про ель? И это пятно, это явно алкоголь. — Она хмурится ещё сильнее, будто воспоминания причиняют ей реальную боль. — Теперь я не могу чётко вспомнить… Это же не твой день рождения, да?       Изуку смеётся.       — Нет, он у меня летом. Серьёзно, — теперь он обращается ко всем, — всё будет в порядке уже завтра. И, если мы захотим, мы можем отметить завтра все вместе.       Они робко кивают ему, ища подвох в его словах, будто он может приуменьшать опасность. Изуку поднимается к себе, и Очако идёт следом за ним с очень загадочным выражением лица.       — Мидория Изуку, — говорит она слегка угрожающе, — я знаю, когда слышу приглашение на свидание.       — Это не свидание! — пищит он в ответ.       — Нет, это оно.       — Я просто пытаюсь заставить его вспомнить! — почти кричит он, ускоряя шаг к своей двери.       — Тебе лучше надеть что-то лучше, чем футболка с надписью «Футболка». И я не имею в виду футболку с надписью «Футболка для свиданий», Деку.       — Я умею одеваться, спасибо большое!       И у него действительно есть что-то, кроме школьной формы и этих футболок, спасибо большое.       Он закрывает дверь прямо перед носом Очако, которая грозится прийти и проверить его позже. Пусть проверяет. И это не свидание.       Он открывает шкаф, видит свои футболки и теряет всю браваду. Ему приходится порыться, но через несколько неудачных полок он находит рубашку в крупную зелёную клетку и приличный кардиган. Достаточно непринуждённо, да ведь? И джинсы. Джинсы ещё никого не подводили.       Он быстро переодевается, зачем-то пытается причесаться и ловит себя на этом, когда до выхода остаётся минута. Когда его запястье лежит уже на ручке двери, он вспоминает о письме. Чертыхается, но в итоге кладёт его в задний карман джинсов.       Очако действительно ждёт его возле двери. Она осматривает его с головы до ног, а потом показывает два больших пальца вверх.       — Только… — она расстёгивает его кардиган. — У тебя есть перчатки?       — Но зачем, всё равно же сверху… — Очако одёргивает его руки от пуговиц.       — Так надо! Так есть?       — Нет…       Изуку не совсем понимает, как попал в эту ситуацию.       Очако прибегает обратно так быстро, что создаётся впечатление, что у неё реактивные двигатели в ногах.       — Вот. — Она протягивает ему красные перчатки, которые идеально подходят на его руки. — У Бакуго-куна последние взорвались. А так вы сможете разделить пару. Может, он тебя за руку возьмёт!       — А-а-а, Очако-сан, — ноет Изуку и жмурится, желая, чтобы всё это уже прекратилось. Слишком много смущения для его сердца.       На самом деле. А откуда у неё мужские перчатки его размера?..       — А теперь иди!       Она толкает его по лестнице вниз от всего сердца. Откуда столько энтузиазма?.. Он умудряется начать парить за несколько секунд до того, как его зубы встречаются с полом.       Каччан стоит там уже в куртке и красном шарфе с кисточками, который ему связала Инко.       — Медленно, — Каччан недовольно фыркает и смотрит на собственные наручные часы.       Изуку ещё никогда в своей жизни так быстро не одевался.       Они выходят на улицу в идеальный момент: никакого ветра, снег падает мягкими хлопьями, а чуть вдали зажигаются гирлянды. Рождество. Вот оно.       Изуку замечает, как Каччан прячет руки в карманы.       — Эй, — он достаёт те самые перчатки, — держи. Очако-сан дала мне их. У тебя, вроде, нет своих сейчас, да?       — Ха. Умно с её стороны.       Кацуки берёт пару, слишком задумчиво смотрит на них (они ему не нравятся? они ему слишком малы? у них же одинаковые руки, так почему?), а потом протягивает правую обратно Изуку.       — Мне хватит одной. И… э… так ты тоже можешь что-то делать, — говорит Каччан, смотря вперёд.       На его щеках нет румянца даже от холода, но запинание в начале предложения — это почти как смущение размером со слона для него. В груди Изуку расцветает тепло, а небольшая улыбка захватывает губы.       — Чего лыбишься? — Кацуки ворчит и пихает перчатку сильнее.       — Ничего, ничего, — Изуку чуть посмеивается, но берёт перчатку и надевает на правую руку. На ту руку, возле которой теперь другая рука Каччана в такой же перчатке.       Изуку пересказывает почти всю историю возникновения праздника, прежде чем они натыкаются на настоящую рождественскую ярмарку. У Каччана моментально блестят глаза от азарта, и это заразно.       Сначала они бегут к тиру, и Каччан отталкивает его бедром, чтобы первым попробовать выстрелить во все банки. Естественно, он делает это и выигрывает огромного зайца, которого, почему-то, протягивает Изуку.       — Эм, спасибо? — недоумённо бормочет он. — Но я сам могу…       Кацуки смотрит на него несколько долгих секунд, а затем качает головой.       — О милое, летнее дитя, — шипит он, глядя, как Изуку ёжится, когда снег попадает за шиворот. — И вообще, если холодно, натяни капюшон!       На него натягивают капюшон, почти прижав лицом к асфальту.       Заяц остаётся в тире.       Изуку чувствует, что облажался, хотя даже не понимает, в чём именно. В любом случае, у них впереди целые ряды лавок. Он рассказывает всё о венках, почему люди вешают их на двери домов, зачем надевают красные колпаки и почему у оленя красный огромный нос. Больше всего вопросов вызвал толстый мужик с седой бородой, к которому маленькие дети садятся на колени.       — Какого чёрта к педофилу очередь из детей? — шепчет Кацуки прямо на ухо, оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть хоть чью-то адекватную реакцию.       Изуку не может удержать себя, смеётся слишком громко и достаточно долго, чтобы заслужить подзатыльник. Отсмеявшись, он объясняет всё про старого толстого мужика с бородой и детей на коленях.       — Фу, — фыркает Каччан, смотря на бедного деда с прежним презрением. Что-то подсказывает Изуку, что даже с воспоминаниями о Рождестве Каччан реагировал бы так же.       Они проходят мимо торговых лавок, и в одной из них Изуку замечает рождественскую гравюру по дереву с Динамайтом. Каччан. Как супергерой. В рождественской шапке.       — Хочу, — шепчет Изуку, полный вожделения.       Бакуго смотрит на своё собственное лицо в маске и явно теряется в этой жизни.       — Серьёзно? — У него какое-то жалкое выражение лица, но Изуку не замечает.       — Да, — благоговейным тоном отвечает он.       Продавец замечает их, смотрит на Кацуки, затем на товар, потом снова на Кацуки, который выглядит так, будто забыл стоп-слово во время сессии.       — Отдам бесплатно! — тут же восклицает продавец.       — Упакуйте в зелёную бумагу, — приказывает Кацуки и отсчитывает полную стоимость, пихая банкноты под миску для мелочи.       Изуку никогда в жизни еще не был так счастлив.       А потом они видят горки.       — Изуку, нет.       — Изуку, да. — Изуку дёргает за руку Кацуки, и они протискиваются в очередь, чтобы скатиться. По идее, снега недостаточно для настоящей ледяной горки, но кто-то из героев обнёс льдом деревянный каркас.       Они садятся в одну ватрушку, и Изуку прижимается к спине Кацуки, когда они съезжают. Изуку кричит от веселья, Кацуки — от раздражения и постоянного снега в лицо.       — Ну нет, — стонет Кацуки ещё раз, замечая взгляд Изуку на очередь.       Изуку даже не удостаивает это ответом. Просто улыбается. Но в этот раз Каччан хитрее: сажает перед собой Изуку собственными руками, а сам садится сзади.       — Ну как тебе, ботаник?       Они больше не идут на горки.       А потом был каток! Они оба не совсем умели кататься, но держать равновесие легко, и как только они понимают, как правильно отталкиваться и набирать скорость, они становятся звёздами. В какой-то момент Изуку парит, и Кацуки за один капюшон переворачивает его с одного бока на другой, и они продолжают катиться, как ни в чём не бывало. Изуку делает тройной тулуп, и Кацуки теперь способен на полноценное сальто, если знает, что кнуты поддерживают его.       Возможно, люди их немного боятся.       — Пф, статисты, — Каччан хмыкает, но они удаляются к одному из ларьков с едой.       — Так. Эм. Что-то из этого тебе знакомо? — несмело спрашивает Изуку, а потом откусывает от индейки.       — Есть ли разница? — безразлично уточняет Каччан, глядя на звёзды. Так что, видимо, нет. Они просто хорошо провели время.       Изуку тоже поднимает голову наверх, тяжело вздыхая, когда замечает что-то очень зелёное прямо над головой, и это не его волосы. Далеко не его волосы.       Они стоят под омелой. Прямо под омелой. Каччан смотрит наверх и никак не реагирует.       Будто бы это ничего не значит.       Что бы не делал Изуку, этого будет недостаточно. Каччан просто не понимает.       С каждой попыткой Изуку расстраивается всё больше и больше. Он видит счастливые пары на улице и не может понять, почему они не могут быть такими в этот день: разделить Рождество на двоих с понятным для них двоих смыслом. Это ведь не так много.       Когда Кацуки пьёт абсолютно бесплатный глинтвейн — аттракцион неслыханной щедрости, — и даже запах не может пробудить ничего в его мозге, Изуку впадает в отчаяние.       — Почему ты так хочешь, чтобы я помнил? — Кацуки задаётся искренним вопросом, когда они вместе бредут к центральной площади, с которой будет видно фейерверк лучше всего.       — Потому что это нечестно, — расстроено отвечает Изуку, отворачиваясь и рассматривая оленей в чужих окнах.       — Смотри на меня, когда разговариваешь со мной, — вежливо просит Каччан, и Изуку поворачивается к нему лицом. — Почему это нечестно?       — Потому что это твои воспоминания, Каччан. И, когда у тебя их отнимают, это плохо.       — Но почему мне надо вспомнить сегодня, когда остальные могут вспомнить завтра? — Кацуки приподнимает бровь, и, если бы Изуку соображал в этот момент чуть лучше, он бы заметил, что его очевидно провоцируют.       — Потому что завтра будет уже неправильно. Магии не будет.       — М-м-м, — Кацуки нехарактерно мычит, допивает свой стакан и выбрасывает в мусорку. — А зачем тебе нужна магия сегодня?       Рядом с ними целуется какая-то счастливая пара, и Изуку взрывается:       — Да потому что у меня были планы! Которые валидны только сегодня!       — И что это за планы?       — Я хотел признаться тебе, придурок! Я даже письмо написал, и я хотел признаться в Рождество, когда ты понимаешь, что это значит, и ты поймёшь, что я влюблён…       Он полностью затихает, когда понимает, что Каччан абсолютно бесстыже обманул его, вытянув ответ своими тупыми постоянными вопросами. Изуку достаёт конверт и пихает Кацуки прямо в грудь, смотря исключительно на мысы своих красных ботинок.       — Изуку, — спокойно говорит Кацуки, поднимая их сцепленные руки, — мы уже четыре часа на свидании. Это немного очевидно.       Боги. Изуку такой тупой. И Каччан теперь издевается над ним. Ну конечно же. Это же так очевидно. Каччан не захочет быть с кем-то таким тупым, как Изуку, который не осознаёт, что они уже четыре часа на свидании.       — И что заставило тебя признаться сейчас?       Каччан не выглядит злым. Каччан улыбается, у него интерес в глазах, даже если он немного взрывной, и там, на фоне, — огромная ёлка, и скоро бой курантов, и… Каччан ждёт.       — Каччан сам сказал вчера, — Изуку хмыкает, и Кацуки только приподнимает бровь. — Ты сказал, что гордишься мной. Что я научился просить что-то для себя. Я знаю, что ты это говорил в шутку и про кусок торта, который просто стоял рядом с тобой, но я подумал, что это слишком незаслуженно, если я никогда не просил по-настоящему то, чего хочу, так что это получается обман, — Изуку бормочет. Он знает, что бормочет, но слова становятся всё страннее и сентиментальнее, оттого он стесняется всё больше. У него даже нет сил поднять взгляд, чтобы узнать, что       Кацуки смеётся.       Изуку поднимает ошалелые глаза и видит абсолютно счастливого Кацуки перед собой. Просто счастливого, искренне смеющегося и, о. Понятно.       — Я помню, что такое Рождество, — хрипит Кацуки и целует его.       Бьют куранты. Падает снег. Люди кричат, и фейерверки взрываются на небе.       Губы Каччана сухие и обветренные, а кусочки засохшей кожи слегка царапаются. Но ладони на щеках такие горячие, а кончик носа — ледяной, что Изуку забывает обо всём. И когда он хочет притянуть Каччана ещё ближе ладонью на затылке, тот уже отстраняется.       — Куда? — разочарованно бормочет Изуку, и Кацуки смеётся ему прямо в лицо, прислоняясь лбом к его собственному.       — Никуда. Поймал тебя.       — Ага.       Они целуются снова.       (Полностью любящим и влюблённым — вот каким Изуку видит Кацуки каждый день.)