Дуэт

      — Проблемные дети. Задержитесь.       Это унизительно, что они вдвоём с Изуку одновременно поворачивают голову в сторону сенсея. Ублюдки на выходе ухмыляются и хихикают, но что сделано, то сделано.       — Я почти уверен, что мы ещё ничего не успели сделать, — слегка растерянно говорит Изуку, и даже Кацуки рядом напрягается от «почти». Он уже пропустил какую-то заварушку? Или он в ней поучаствовал и не понял? Изуку в ответ потирает плечо, будто пытаясь успокоить.       — Я пропущу мимо ушей «почти», — хмуро отвечает Айзава и протягивает им папки документов. Увесистые и толстые, с множеством листов и мелким шрифтом, ещё и со сносками, которые только под лупой читать.       Но когда Бакуго видит заголовок, он ухмыляется. Честно, он уже устал ждать.       — Обычно, — Айзава делает акцент на первом слове, но Кацуки только больше ухмыляется, читая по диагонали уже вторую страницу, — мы не предлагаем это ученикам до последнего семестра, чтобы у них была возможность понять ближе к выпуску, чего они хотят. Но вы слишком особенные.       Бакуго не может физически ухмыльнуться сильнее, чем есть, но может пытаться. Он поворачивается к Изуку, но тот пялится на договор со слишком пустым выражением лица. Пф, неужели ботаник этого не ожидал?       — Ой, я не буду пересказывать это тебе. Ты должен сам прочесть. — Он толкает Изуку ногой, просто потому что может. Айзава хмыкает.       — У вас ещё будет время прочесть это и обсудить. Однако вас уже со второго семестра в большей степени тренировали в качестве дуэта, так что в вашем расписании ничего особо не изменится. Ваши совместные тренировки будут поставлены в школьные часы и бла-бла-бла. Верните подписанными их завтра. А теперь вон.       Их выталкивают в коридор и захлопывают дверь прямо за спинами. Кацуки слабо представляет, через что пришлось пройти сенсею, чтобы выбить для них распределение прямо сейчас, или, нет, возможно, директор сам это предложил. После войны их с Деку образы довольно сильно скрестили в медиа-пространстве, особенно делу помогли кадры рыдающего над его телом Изуку.       Вот теперь он может сказать идиоту питаться в нужное время, и тот должен будет слушать. Наконец-то справедливость.       Кацуки бегло глазами пробегает по дополнительным факультативам, которые им придётся пройти, но из-за раннего начала их академическая нагрузка почти не изменится.       — Почему сейчас?       Они оказываются на улице, когда Изуку задаёт этот вопрос. Он больше не держится рядом, не прикасается и стоит чуть поодаль.       — Ха? — Кацуки отрывается от листа и смотрит на нахмуренные зелёные брови. Нахмуренные. — Только не говори, что не ожидал этого, задрот.       — Эм, — Изуку отводит взгляд, явно ощущая неловкость под палящим солнцем. Кацуки надеется, что его взгляд поджаривает сильнее. — Не совсем? Распределение обычно даётся на последнем семестре, а мы только на середине второго года…       — И что? — нет, серьёзно, и что? Что это должно значить? — Ты недоволен, что опередил статистов с распределением? Мы готовы, а они нет. Вот и всё.       — Подожди, Каччан. Ты готов подписать это прямо сейчас?       Они останавливаются посреди дороги в кампус. Кацуки чувствует, как по шее скатывается пот, и ослабляет галстук гораздо сильнее, чем прилично — в последнее время пот там постоянно взрывается и продырявливает его рубашки.       В воздухе пахнет летом и цветами.       — Да, — твердо отвечает он, хотя в голове вертится тысяча и один вопрос, какого чёрта Изуку вообще об этом спрашивает.       — Но… как же наше соперничество?       Так вот в чём дело. Понятно. Узел в солнечном сплетении немного развязывается, хотя жара всё так же душит. Кацуки толкает задрота в плечо.       — Ой, ты думаешь, что я недостаточно хорош, чтобы превзойти тебя, будучи твоим партнёром?       — Конечно нет! — Изуку взрывается, маша руками, не зная, куда деть глаза. — Каччан хорош во всём! Но ты не обязан этого делать.       — К тому моменту, как мы выпустимся, топ вообще перестанет существовать, — Кацуки фыркает, решая, что проблема в целом решена. — А если я буду популярнее тебя, будучи с тобой в дуэте, то это двойная победа.       Он разворачивается, продолжая топать по тропинке, закинув портфель на плечо.       — А моё мнение?       Сердце Кацуки пропускает удар. Он резко поворачивается к Изуку на пятках, и тот выглядит, будто его изнутри разрывает от боли, но даже не думает закрыть рот.       — Я хотел бы попробовать дебютировать один.       Он сдох с именем Изуку на губах и с ним же воскрес, и этого всё ещё недостаточно. Недостаточно, чтобы его признали равным.       — Ты не можешь работать один, — констатирует очевидный факт Кацуки. Он всё ещё помнит слои грязи, запах железа, смешанный с кислым запахом пота, и мёртвые глаза. Иногда этот образ посещает его кошмары. Иногда из этого образа образуется множество рук, которые душат его, скручивают, ломают и вырывают сердце.       — Я могу, — Изуку хмурится недовольно.       — И чем последний раз это закончилось?       Замечательно. Теперь он взбесил задрота.       — Я мыслил здраво! Я не сделал ничего неправильного! Ты сам мне об этом сказал, Каччан!       — О, доброе утро, идиот, я соврал! — Кацуки взрывается, буквально взрывается под одеждой, и его рубашка выглядит теперь как сплошное обугленное пятно. — Как будто ты бы вернулся вместе с нами, если бы я сказал тебе в лицо «О, Изуку, кстати, всё твое самопожертвование не имеет смысла, ведь ты поступаешь неправильно, ведь ещё Всемогущий своим падением доказал, что общество не может держаться на одном герое». Так ты себе это представляешь? Хочешь, чтобы тебя упрекали в суициде?       — Нет, — хрипит Изуку и машет головой. — Каччан не врёт. Ты бы не…       — Я, — Кацуки рычит в ответ, — я сделал это и даже больше. Я, чёрт возьми, помер…       — Мне не нужен кто-то, кто ради меня из могилы выкарабкается, Каччан! Мне нужен кто-то, кто в первую очередь туда не полезет!       — Ох, вот как? Добро пожаловать в реальную жизнь героя, мы тут на работе дохнем. Ну простите, не у всех из нас тут блядских шесть причуд!       — Не сбивай с темы! Один за всех здесь ни причём!       — У тебя всегда эта проклятая причуда причём! Ой, я следующий номер один! Ой, я должен оправдать наследие Всемогущего! Ой, неважно, что со мной будет, ведь эта сила буквально для того, чтобы уничтожить яичкоголового!       На секунду кажется, что Изуку ударит его. Смачно так, со всего размаху, прямо в челюсть (что, честно говоря, после такого будет заслуженно), потому что Кацуки задевает нерв. Прямо берёт и выдёргивает этот нерв с корнями, и тело в ответ дрожит болью.       Но нет. Изуку ведь выше этого. Всегда такой морально идеальный, правильный, со своими оленьими глазищами и утешающими улыбками.       — И это не твои проблемы, — заключает он.       Кацуки смеётся. Ему очень с этого смешно, потому что он сделал это своей проблемой ещё на первом году обучения, когда идиот ломал себе кости и психику. Ему смешно, потому что он думал, что здесь всё так очевидно, а нет. Он просто выставляет себя идиотом посреди улицы.       — Ты так ничему и не научился, — понимает он и молча подбирает портфель.       Ярость бурлит под кожей, как вулкан перед извержением, и через глаза льётся пепел. Два шрама посреди тела недостаточно. Разорванного сердца недостаточно. Ничего для недостижимого идеала, к которому стремится Деку, не будет достаточно. Он слишком смертен для кого-то, вроде наследника Всемогущего.       Сердце болит. Буквально.       Кацуки пытается дышать, но дышать очень сложно сквозь ненависть и боль, а особенно – сквозь ярость из беспомощности. Он задыхается, он…       — Эй, Каччан, что случилось? — рука приближается к нему, и он отталкивает её.       — Не трогай меня, — он честно предупреждает, пытаясь пройти к лифту, лестнице, чему угодно, лишь бы подальше от бесящего шума людей.       — Но твоя рубашка…       — Я же сказал, — он вновь отталкивает чужую руку сильнее, сжимая собственную в кулак, — не прикасайся!       Боль немного отрезвляет.       Но больше отрезвляет обескураженное выражение лица Каминари, каким-то образом совмещённое с яростным беспокойством в жёлтых глазах.       Кацуки уходит, поджав губы и с камнем на груди, не зная, что сказать.       — Он огрызнулся на Денки, — он слышит их шёпот, он слышит их волнение и страх, он же не глухой.       — Если он огрызнулся на Денки, это чертовски плохо…       — Чёрт возьми, что нам теперь…       — Я подумал, он ударит меня.       И это добивает Кацуки окончательно. Абсолютно недоумённый тон Каминари врезается в мозг, резонируя со смыслом слов, и заставляет Бакуго броситься по лестнице наверх, громко хлопнув дверью.       Эта энергия, эта ярость прямо меж костей, как рой жуков, которые чешут его нервы. Ему хочется выпрыгнуть из своей кожи от неправильности всего.       Тетрадь Деку с анализом их последнего боя лежит у него на столе.       В следующую секунду его стол трещит.       От этого он ненавидит себя ещё больше, делает шаг назад и спотыкается, пытаясь удержать равновесие взрывом, но его причуда, словно у малолетки, реагирует раньше его мозга. Его кровать гремит, встречаясь каркасом с полом.       Чёрт. Чёрт. Почему всё так.       Он падает на сломанную кровать, размазывая пятно гари по простыням. Уже через полминуты встаёт и заменяет пригоревшие простыни на новые, заодно переодевает рубашку.       — Эй? — Киришима стучится в дверь. Кацуки противно, что его окликают простым «Эй» из-за боязни реакции на любое из прозвищ или даже фамилию. — Можно войти?       Бакуго смотрит на свою комнату, сломанную кровать, листы тетради на полу и треснутый стол. Хмыкает.       — Не заперто.       Киришима всё равно не входит. Он приоткрывает дверь и остаётся снаружи. Кацуки сам первым признается, что не знает, что его будет раздражать сильнее: жалость друга или разговор через всю комнату. Но хорошая ставка на то, что первое бесит больше.       — Вы обычно не ругаетесь.       Бакуго зажмуривает глаза, открывает их и издаёт очень странный шум, который должен выдавать удивление.       — Нет, серьёзно. За всё время вы по-настоящему ругались только во время тренировочного боя со Всемогущим, ещё на первом курсе. И… ты выглядишь обиженным, чувак.       — Ха? — Бакуго аж поднимается с кровати от возмущения, подходит к двери и открывает её, чтобы увидеть, как Киришима свалится на спину. — Я чертовски доволен. Если ботаник хочет сдохнуть, это не моё дело.       Эйджиро поджимает губы.       Чёрт.       Обычно это именно дело Кацуки.       Бакуго не жалуется. Бакуго не просит совета. Всё своё личное дерьмо он хранит при себе, сам тыкает в него пальцем, сам анализирует, рефлексирует и в итоге разгребает. Это то, как он работает. И уж тем более ему не нужен совет по поводу Изуку. Это у него все просят советы по поводу Изуку, а не наоборот.       Но сейчас он обидел Каминари. Он огрызнулся на них, по-серьёзному огрызнулся, и они все знают, когда это по-другому и не в шутку. Как минимум он должен им объяснение, а всю толпу сейчас выдержать не сможет.       Кацуки делает глубокий вдох, задерживает дыхание и выпускает воздух. Киришима всё ещё ждёт, глядя на него снизу вверх с пола.       — Он отказался от дуэта.       Смех.       Киришима смеётся над ним.       Бакуго не может поверить, что в такой момент…       — Подожди, ты серьёзно? — Кири резко садится, и удивление на его лице немного утешает. — Мидория? Отказался? Какого чёрта?       Настало время Кацуки смеяться. Возможно, немного саркастично, но всё же. Вот оно, доказательство. Всем было очевидно, что это так. Это не он идиот, что никогда не поднимал этот вопрос. Зачем поднимать вопрос о том, будет ли светить солнце завтра? Это происходит, вот и всё.       С другой стороны, это же Изуку. Он мог бы понять, что эти вещи нужно крикнуть задроту в лицо, чтобы до него дошло.       Кацуки садится рядом, облокачиваясь на косяк.       — Это действительно меня взбесило.       — Да, чувак, мы все поняли, — Киришима усмехается, и Бакуго опять становится плохо.       — Я приготовлю завтра гамбургеры. И сегодня… мясо?       Киришима искренне улыбается, и вес на душе Кацуки слегка уменьшается. Это приятно, заставлять их улыбаться.       — Эм, извини, что спрошу, но почему именно Мидория отказался?       Теперь, когда вопрос висит в воздухе, гораздо сложнее избегать его. Сначала Кацуки вспоминает слова про могилу, и пот на его шее взрывается, вновь подпалив волосы на затылке. Потом, конечно же, становится всё гораздо очевиднее, как только он перестаёт сосредотачиваться на мысли, что Изуку считает его ущербным.       — Что-то о том, что для меня это не нужно, в отличие от него. Ты же знаешь, вся эта извращённая логика страдальца, — он отмахивается от этого, будто это не такая уж большая проблема и раньше не заставляло Изуку чуть ли не помереть. — Я справлюсь.       Киришима чувствует, когда диалог заканчивается. Он смотрит исключительно в лицо Кацуки, и это заставляет чувствовать себя по-настоящему увиденным.       — Я знаю, что тебе не нужен совет, — Эйджиро почёсывает щёку, и шрам на брови блестит на свету. — И мы все не ожидали чего-то подобного от вас, но, кхм, возможно, теперь было бы хорошо дать Мидории, э-э, все вводные данные, чтобы он понимал ситуацию полностью? В любом случае, мы будем ждать ужина!       Киришима убегает, оставляя Кацуки с совершенно пустым выражением лица. С каких пор они вслух говорят о секрете Полишинеля? Он фыркает. Кацуки скорее себе снова руку оторвёт, чем заговорит об этом вслух.       Он смотрит на договор, который оказался на полу, с мученическим выражением лица, берёт карандаш, садится на пол, прислоняясь к кровати, и начинает внимательно читать с самой первой страницы.       Позже он спускается вниз, и гостиная тут же очищается от всех людей вокруг. Бакуго готовит: разрезает мясо, кипятит соевый соус с мёдом и лимонной кислотой, оставляя в холодильнике на пару минут. Отбивает куски молотком, представляя на их месте лицо Изуку. Очень быстро понимает, что кусок превратился в кашу, а терапевтический эффект утерян. Солит, перчит, замачивает в уже остывшем маринаде. Запускает рисоварку.       Возвращается к договору на сороковой странице, внимательно читая про авторские права и разделение доходов в случае получения официального мерчендайза. Деку получал бы пять процентов с игрушек, на которых было бы только лицо Динамита. Что, вообще-то, не совсем честно…       Оказывается, позже можно пересмотреть соглашение и изменять пункты после работы по стандартному в течение двух лет. Фактически, стандартный договор — проверка на прочность, насколько герои готовы сосуществовать в дуэте.       Он жарит мясо на оливковом масле. Рис к этому времени уже готов.       Кацуки набирает несколько порций на поднос и поднимается на третий этаж, справедливо решая, что все собрались бы в ближайшей комнате.       На втором этаже его встречает оглушающая тишина, что уже странно, но ладно. Он стучит в дверь Каминари ногой.       Внутри что-то падает, шёпотом чертыхается и снова падает. Кацуки не может сдержать закатывание глаз, когда дверь открывает потрёпанный Каминари с перекошенной футболкой. Его комната забита до отказа: Мина сидит на кровати рядом с Джиро, Киришима стоит у окна, а на полу — Серо, Оджиро и Тодороки (из всех людей, грёбаный Тодороки!).       — Какого… — Кацуки начинает, но паникующее лицо Каминари останавливает его раньше, чем даже рука у рта. Ещё бы секунду, и, Кацуки клянётся, идиот бы остался без руки.       — Тс! — шипит он и прикрывает дверь. — О, чёрт возьми, ты принёс еды…       — Ты сейчас, — неверяще начинает Кацуки, — серьёзно отказываешься от моей еды?       Какого хрена он вообще заботился об этом идиоте. Хрен им, а не бургеры. Он вообще может всё сожрать сам, ему не обязательно делиться.       — Каччан! — Каминари почти плачет, глядя на еду, и громко сглатывает. — Мы не можем занести еду. Запах будет слышно в комнате Мидо. А если они услышат запах, то закроют окно, и мы не сможем подслушивать дальше!       Идиоты.       Его одноклассники идиоты.       Кацуки пихает поднос с едой Каминари в руки, и у того не остаётся вариантов, кроме как взять это. Потом открывает дверь, пробирается через тела на полу и захлопывает окно вместе с дребезжанием стекла. Раздаются разочарованные стоны.       — Какого чёрта ты здесь, а не там? — он смотрит на Тодороки с недоумением. Неужели парню не хватает собственной драмы.       — Эмоционально некомпетентен, — тот пожимает плечами, будто сказать подобное про себя в порядке вещей. — Но мне всё ещё интересно.       — Нет, тебе сказали, что ты скомпрометирован, — поправляет Джиро. — Это другое.       О Боги. Они посчитали Тодороки слишком его другом, чтобы пустить в комнату Изуку. Куда катится его жизнь…       — Не лезьте не в своё дерьмо. Это ваше первое и единственное предупреждение…       — Ребят! Каччан приготовил нам всем еды! Это мясо! — Каминари кричит, возможно, съедая уже явно не свою порцию по пути на кухню.       Толпа тут же оживает, устраивая пробку у выхода из комнаты. Это почти больно признавать, но их вид что-то успокаивает внутри него. Кацуки знает, что они слишком много спускают ему с рук…       Но Джиро остаётся на кровати и ждёт, пока все не выйдут. Кацуки ненавидит разговоры по душам с девчонками. Девчонки слишком эмоциональны и слишком любят говорить. Это буквально противоположность того, в чём Кацуки хорош.       — Я слышу чуть больше, — она наматывает наушник на палец, и красный шрам отливает светом лампы. Столько шрамов, чтобы напомнить им, через что они прошли, чтобы оказаться здесь. — Мидория не хотел тебя специально обижать. Он просто запутался.       Кацуки фыркает. Как будто что-то новое.       — Я разберусь.       — Мы знаем. — Кацуки смотрит на неё. — Да, мы знаем это. Просто… помни об этом, ладно? Мы бы хотели, чтобы каждый из нас закончил эту академию с улыбкой на лице. И вы будете великолепны вместе.       Это не то, почему бы она осталась с ним. Это не причина. У них нет общих тем, кроме музыки и Каминари, так что они особо не разговаривают. И она наверняка слышала больше, чем другие сейчас.       — Мидория, он сказал что-то, о чём ты должен знать, прежде чем вступать с ним в дуэт. Но он сам должен сказать…       Но он наверняка не скажет, потому что это будет основной причиной, почему они почти подрались посреди улицы в полдень.       — Так тогда не говори. Чёрт возьми, Уши, просто иди вместе со всеми и поужинай.       — Но…       — Что бы он ни сказал, я уже это знаю.       Она недовольно поджимает губы, смотрит на него, а потом хихикает. Хихикает, чёрт возьми, словно заразившись от Мины розовой девчачьей аурой.       — Может, это у вас общее, — говорит она и наконец-то выходит из комнаты.       Девчонки такие странные.       Этот разговор тормозит Кацуки. Он обдумывает его, прокручивая варианты, что же такого мог сказать Изуку, что Джиро из всех людей захотела бы передать ему ту информацию, но на ум ничего не приходит. Так что он берёт договор и спускается ровно на этаж ниже.       — Все вон, — просто говорит Кацуки, с пинка открыв дверь. — Немедленно.       Друзья Изуку продолжают сидеть вокруг него, как какой-то грёбанный кружок психологической помощи, и это одновременно злит и унижает до белых костяшек пальцев и смятой бумаги в руках.       — Это неподобающее поведение для…       — Иида-кун, — Изуку прерывает старосту. Круглолицая явно хочет сказать что-то ещё, но в итоге они под кивок уходят из комнаты. — Каччан.       Кацуки вздыхает. Это будет тяжёлый разговор, но его гордость по этому поводу уже втоптана в грязь, так что терять нечего, да ведь?       (Всегда есть. С Изуку всегда есть, куда падать ещё ниже.)       Он шлёпает договор на пол. Теперь в нём множество пометок карандашом и закладок в виде цветных стикеров, чтобы быстрее ориентироваться. Так что Кацуки садится на пол напротив Изуку и открывает первую.       — Пункт тридцать семь второго раздела. Партнёр имеет право принимать решения по медицинским вопросам, когда другой не в состоянии. Я бы предпочёл, чтобы у тебя было это право, потому что я знаю, что ты сделаешь всё, чтобы сохранить мне руки, ноги и возможность видеть. И все другие важные физические возможности для работы, — он хочет немного пошутить по-чёрному, но ещё не время, так что просто продолжает. — Пункт сороковой на этой же странице. Партнёр имеет право распоряжаться телом партнёра-героя в случае смерти на рабочем месте. Я бы предпочёл, чтобы у тебя было это право, потому что ты знаешь, что я хочу кремацию и быть развеянным над Фудзиямой, а мои родители хотят похоронить меня. Пункты с семьдесят второго по сотый представляют различные льготы, которые нам обоим бы пригодились, от аспектов совместного пиара до налогообложения…       — Каччан.       Кацуки отрывает взгляд от пометок и смотрит Изуку прямо в глаза. Он не находит там ни злости, ни усталости, ни раздражения. Только невнятное чувство вины и непонимание.       — Что ты делаешь, Каччан?       Он искренне надеялся, что ему не придётся объяснять это вслух.       — Ты вбил себе в голову, что я хочу поставить подпись под всеми этими пунктами ради тебя. Что же, — он хмыкает, откладывая бумаги в сторону, — доброе утро, я не такой альтруист.       Это выдавливает улыбку из Изуку. Маленькую, но всё же улыбку.       — Точно. Каччан всегда берёт то, что хочет.       — Никто не заставит меня делать то, что я не хочу, — они оба улыбаются, будто это какая-то шутка только между ними двумя. — Изуку, — он зовёт, чтобы привлечь внимание, давая понять, что да, он серьёзно, — мы оба знаем, что я буду пиар-кошмаром для любого агентства. Что у меня одного нет баланса, что я буду много разрушать, и гражданские будут меня ненавидеть за всё: от моего языка до поведения. И мы знаем, что никто больше не справится с моим характером.       Изуку тут же хочет его перебить — какой-то рефлекс собаки Павлова, укоренившийся в сознании ещё с самого детства, что надо защищать Каччана, — но закрывает рот, когда Кацуки предупреждающе сжимает руку.       — Это правда. Ты это знаешь, и я это знаю. Но также я знаю, что почти все бои мы прошли вместе, и я знаю, что ты прикроешь мою спину, а я твою. И мы оба знаем, что случается, когда нас разделяют.       На это больно давить. Кацуки даже не хочет давить, но это объективный факт, и его стоит сказать вслух хотя бы ради дрожи осознания Изуку.       — И даже если бы всего этого не было. Никаких других объективных причин. Что плохого в том, что я… — он запинается, не зная толком, как это обличить в слова. Он не силён в этом. Он пытается. Но, судя по глазам Изуку, этого всё ещё недостаточно. — Делаю это и для тебя тоже?       Разве это не показывает то, как он изменился? Разве это не показывает его рост?       — Почему это неправильно? — спрашивает в итоге он вслух, и Изуку вздрагивает.       Как-то раз Всемогущий уличил Бакуго в том, что он заботится о его преемнике. Кацуки тогда не отрицал, только цыкнул.       Он вообще этого никогда не отрицал.       — Потому что я тяну тебя вниз, — шепчет Изуку и пытается вырвать руку, но Кацуки не даёт. Изуку дёргает сильнее, Кацуки сжимает второй ладонью. Они смотрят друг другу в глаза.       — Ты ведь знаешь, что, если я использую причуду, то выдерну?       Кацуки щурится.       — Это дело принципа, а не силы.       Изуку поражённо вздыхает и качает головой. В плечах появляется лёгкость, которой там не было, и Кацуки думает, что что-то всё же делает правильно.       — Каждая твоя травма из-за меня, — мёртво произносит Изуку, и Кацуки уже не согласен, но даёт шанс. Хотя он ненавидит, как Деку обесценивает его поступки, приписывая всё себе, будто Динамита там не было и не он принимал решение спасти и растянуть время. Это… очень противно. — Каждый твой последний шрам из-за меня. В каждом бою я вижу мёртвого тебя с рукой всмятку и этой огромной дырой в груди, где у тебя только грёбаная половина сердца, и меня просто накрывает, и я…       Он затихает, опять вспоминая. Кацуки сжимает чужую руку в шрамах до боли и синяков, чтобы удержать.       — Мои решения – это мои решения. Не приписывай себе моменты, в которых я впервые понял, что значит быть настоящим героем.       Изуку очень несогласен. Слишком.       — Очень героично пойти и убиться об стену, а, Каччан?       — И твои травмы – это твои травмы, — он продолжает, словно не слышал. — Они не должны руководить всей твоей карьерой. Вообще-то, ты должен их прорабатывать с психологом, а не вываливать на меня.       — О, кто бы говорил. Не бросай камни в чужой дом, когда сам сидишь в стеклянном. Да ты заботишься обо мне только из-за извращённого чувства вины, пытаясь искупить свои несуществующие…       О, так вот в чём дело.       Кацуки отпускает руки.       — Я люблю тебя.       Изуку так сильно захлопывает челюсть, что прикусывает губу до крови. От красной капли Кацуки окончательно теряет самоконтроль.       — Можешь отказать мне из-за этого, можешь это проигнорировать, но не смей, блять, мне говорить, что после всего, что между нами и с нами произошло, я хочу прикрыть тебе спину только из-за грёбанного чувства вины в порыве самоискупления.       Он понимает, что схватил парня за плечи, только когда начинают болеть суставы, а чужое лицо слишком близко. Он расслабляет каждый палец по-отдельности, будто напоминая каждой мышце, как надо двигаться.       Дерьмовые волосы был прав.       Возможно, им давно надо было прояснить это.       — Ты можешь отказать мне из-за этого. Чёрт возьми, — он усмехается, — наверное, так будет даже правильнее. Но не придумывай мне мотивацию и не смей, предполагая, решать за нас двоих.       — О, — это не ответ, это вообще не похоже на ответ, почему… — тогда, если мы будем партнёрами, любые наши травмы сделают нас эмоционально нестабильными и неспособными выполнять работу.       Кацуки фыркает.       — Как будто я позволю каким-то второсортным злодеям ранить меня. Я, чёрт возьми, сдохну в своей постели столетним стариком.       Именно это смешит Изуку. До искренней улыбки, смеха из самой глубины лёгких и слёз в уголках глаз. Слёзы там, возможно, не только из-за смеха.       Кацуки не стыдно признаться, что сейчас ему немного страшно.       — Каччан ни за что не умрёт в своей постели.       Он умрёт на поле боя, молодым, рассерженным и давшим миру знать всё, на что он способен. А до тех пор он будет восставать из могилы, чтобы показать, что ему есть, куда расти.       — Как будто то же самое нельзя сказать про тебя.       — Каччан, — Изуку вздыхает, — это навряд ли соревнование.       Они теперь просто игнорируют это? Он не против. Хотя нет, вообще-то, он против. Он чертовски заслуживает услышать хоть какой-то ответ. Или игнорирование этого — уже ответ?       — Тогда я по определению победил, — говорит он, а потом всё внутри сжимается так сильно, лишь чтобы он приподнял бровь с ухмылкой и спросил: — Так?       Но Изуку всё понимает.       Краснеет, трёт руками лицо, пытаясь отогнать кровь и взять секунду, и это успокаивает Кацуки. Всё в порядке. Это всего лишь они.       — Так. Хорошо. Отлично. Дай мне полчаса, я прочитаю контракт и подпишу его. А потом мы займёмся самым неловким подростковым сексом в мире, но это будет великолепно, — он кивает с серьёзным выражением лица, будто не сказал ничего особенного, и берёт контракт Каччана в руки, действительно вчитываясь в каждую пометку.       Будто в этом нет ничего особенного.       Но.       Но Кацуки знает.       Знает эту потребность прикасаться в чужих глазах, ощущать тепло тела, чтобы убедиться, ведь тепло означает, что человек не мёртвый.       И он знает, что, дай Изуку шанс, тот вцепится в него зубами и не отпустит никогда.       В последнее время забывается, как ботаник может дразнить его в исключительной манере. Забывается, почему они вообще работают как друзья (потому что за всем этим восхищением и бормотанием Изуку точно такой же задира, как и он).       — Изуку, — зовёт он, и на него моментально смотрят зелёные глаза. Парни плохо справляются с румянцем на щеках, но конкретно сейчас Кацуки спускает это на тормозах. — Завтра я буду здесь. И послезавтра. И даже через месяц.       Если он, чёрт возьми, будет чьим-то парнем, то он будет лучшим парнем на всём грёбанном свете. Он сделает всё правильно. А не так, будто каждый из них собирается помирать на следующий день.       — Нам не обязательно тут же трахаться через полчаса.       Изуку вспыхивает, отодвигает бумаги и смотрит прямо в душу.       — Ты не можешь этого обещать. Завтра на тебя может упасть кирпич, и ты умрёшь. Или автокатастрофа, в которую попаду я. Это… — он борется со словами, потому что из них двоих именно Изуку не привык говорить о важных эмоциональных вещах вслух. — Мы пойдём в парк развлечений. Будем держаться за руки. И даже возьмём перекусить что-то невероятно острое. Но сейчас, — он опускает взгляд и вновь поднимает его, выглядя невероятно уверенным, хотя его щёки и шея горят от смущения, — это должно стать реальным. Я так долго любил тебя, Каччан, слишком долго, нужно просто…       Ему никогда не нужно будет договаривать. Ему не нужно будет просить. Кацуки позаботится об этом.       Он наклоняется и аккуратно прижимается к Изуку, сцеловывая слова, которые никогда не будут сказаны. Изуку шумит, но это хороший шум, как царапина на собственных губах от кусочка обветренной кожи на чужих.       Его руки оказываются не то на шее, не то на щеках.       — Я понял.       Это невесомая тяжесть или тяжёлая невесомость, прямо как когда Деку падает в обморок, грязный, голодный, в своей и чужой крови, а Динамит его ловит. Это ответственность, и это порядок, и закон природы, и самое правильное, что он может сделать.       Это не секс. Они избавляются от одежды, медленно и мучительно — всё в темпе, который задаёт Кацуки. Ложатся на кровать, потому что, вините в этом несуществующие романтичность и сентиментальность, но первый раз должен быть на грёбаной кровати. Изуку больше гладит шрамы, чем что-либо ещё: один в плече, другой сбоку на животе, а третий там, где сердце.       — Справедливое предупреждение, — хрипит Кацуки, — пот может взорваться.       Изуку краснеет. А потом резко проводит рукой по груди, и трение заставляет появиться мелкие взрывы. Член Изуку дёргается.       И это будет разговор на другой раз.       — Хорошо, — Кацуки приподнимается на локтях, слегка нависая, — я тебя понял.       Кацуки целует, гладит, метит и не сдерживает себя. Потому что этот запах, который наполняет его нос — пот, сладость, Изуку, — делает с его мозгом что-то невероятное. Он чувствует собственничество в своих чёртовых пальцах ног.       Там раздаются стоны. Удары. Взрывы. В какой-то момент Кацуки не может двигаться, в другой Изуку стонет от желания дотронуться. Он помнит член во рту, но не помнит, как кончил сам.       Простыни противные. Под его задницей лужа спермы. Хотя в комнате не так уж сильно воняет.       Кацуки понимает, что всё это время окно в комнате было открыто. До сих пор открыто. Если их не слышал вообще весь класс, а только половина, это будет победа. Бедные Уши.       С другой стороны, он не может найти в себе силы позаботиться об этом. Не тогда, когда Изуку ставит красный штамп на бумаге, который поменяет всё. И ничего.       — Ты действительно даже не прочтёшь?       Изуку крайне нагло улыбается. На его шее виден след зубов, на плечах – лёгкие следы ожогов, а на груди возле правого соска засос. Он не имеет права улыбаться в таком виде. Это незаконно.       — Каччан мне всё перескажет и так.       И задрот чертовски прав. Они лежат на маленькой кровати и обсуждают каждый пункт договора, от обучения и работы до медицинских привилегий. Они обсуждают плюсы и минусы, как не воспользоваться доверием и что не будут накладывать вето на работу в поле больше, чем три раза за год. Они знают, что оба могут перенапрягаться, иногда излишне, и со стороны лучше видно, но это всё ещё будет их работа. Им нужна поддержка, а не контроль.       А потом Изуку хочет есть, и Кацуки спускается вниз, чтобы приготовить быстрый и лёгкий ужин. По пути он никого не встречает, и уже в гостиной видит время: десять часов вечера.       На самой кухне сидят только Каминари и Киришима.       — Ты! — Денки подскакивает с места, но Кацуки никак не реагирует. — Вы оба с Мидо! Вы травмировали Джиро!       Он убегает со злым выражением лица, то ли боясь получить ответ, то ли желая уйти, пока последнее слово за ним. Возможно, стоит всё же приготовить гамбургеры завтра…       — Чувак, — шепчет Киришима, свисая головой с дивана, а потом улыбается так, что Бакуго не может не улыбнуться в ответ, — поздравляю тебя. Это было чертовски мужественно с твоей стороны.       Кацуки не знает, что делать с такой похвалой, так что молча нарезает салат.       — Ты даже выглядишь нормально! Судя по звукам, я ожидал больше… синяков.       Ах, точно. Вот почему Кацуки дружит и может работать с определёнными людьми: они все немного задиры.       — Ты не хочешь знать, где у меня сейчас синяки, — отвечает Кацуки, потому что он всё ещё мудак.       — Чёрт. — Киришима кривится. — Верю на слово.       — Я не собирался ничего показывать.       — Боги, остановись! Я даже не понимаю, серьёзно ты сейчас или просто придурок.       Возможно, если бы Киришиме действительно было бы интересно, он бы показал несколько интересных синяков на бёдрах и даже бы рассказал, причём тут чёрный кнут. Но даже Бакуго не настолько придурок, чтобы говорить об этом человеку, который не хочет получить травму на всю оставшуюся жизнь.       — Он подписал.       — Ну тогда, — Киришима протягивает кулак, когда Кацуки ставит салат на поднос и подходит к другу, — поздравляю с началом Чудо-дуэта.       Надежда, что это название не закрепится, уже мертва.       Но Кацуки всё равно бьёт кулаком в ответ.       Он возвращается к Изуку в комнату, делает несколько укусов салата, в основном выискивая куски курицы, ложится на кровать и тут же отрубается. Завтра их одноклассники будут подтрунивать над ними. Завтра сенсей примет их соглашение и тут же пошлёт на специальную тренировку, и они будут работать лучше, чем когда-либо. Завтра ему придётся идти в аптеку, желательно подальше от школы, чтобы купить грёбаные презервативы и смазку, при этом прося денег у Ведьмы, потому что эти траты не впишутся в его идеально расписанные карманные расходы.       Завтра он проснётся на кровати Изуку, прижатый телом, и его поцелуют в макушку, и спросонья Кацуки улыбнётся.       Это всё будет завтра.       Честно говоря, завтра складывается лучше, чем он смел бы надеяться.