Шаг

      — Хочу громкую музыку. — после продолжительной тишины пробормотала Настя. Казалось, она не хотела этого говорить и даже сама вздрогнула от неожиданности. — Громкую настолько, чтоб заглушала даже мысли.       — Ты о чем это?       Мой мозг совсем отказывался понимать, что она имеет в виду. И это было вполне логично, ведь всего десяток минут назад мы говорили о чем-то совсем приближенном: о погоде, об учебе, о мальчишках…       Темы сменялись, одна за другой, мы не могли остановиться. В небольшом, но уютном кафе мы сидели с полудня. Проходили часы, на улице становилось всё темнее и мрачнее, а мы всё болтали, отчего время и пролетело так незаметно.       Нам очень редко удавалось когда-нибудь поговорить больше, чем полчаса, поэтому эмоциям моим не было предела. Я так рада была видеть подругу, что даже не так скоро заметила, как она подавлена. Этот день стал для меня одним из самых счастливых за последние пару лет. Мог стать им…       Пора было расходиться. Милый бармен поймал мой взгляд, приятно улыбнулся и кивнул на часы за стойкой, как бы намекая, что им пора уже закрываться.       И теперь, когда я едва коснулась кончиками пальцев запястья Насти, а она заговорила — мир мой сжался до одной точки. И эта точка сидела прямо передо мной, испуганно пряча глаза и немного хмурясь.       — И чтобы не какой-то там марш, а что-то, что вызвало бы у других недоумение и даже презрение. Раммштайн какой-нибудь, например…       Она прищурилась и вдруг засмеялась. Тихо, но как-то слишком нервно. Я сама не поняла, почему, но от этого смеха сердце моё заныло, а рука, до сих пор касающаяся её, задрожала.       — Настя, дорогая, о чем ты говоришь?       — Цветов не хочу, не люблю. Да и толку от них нет никакого. Только пахнут по началу, да. Но потом смрад от них жуткий, гниют ведь. — она продолжала игнорировать меня, уткнувшись взглядом в пустую кружку, словно говорила не сама, не намеренно. Я слушала. — Не хочу ни водки, ни хлеба с солью. Никого не хочу видеть.       За стойкой раздался шум. Бармен громко поставил турку на лакированную поверхность, будто невзначай привлекая наше внимание. И это сработало, ведь Настя прямо-таки подскочила на стуле и часто заморгала, возвращаясь в реальность. Она покрутила головой по сторонам, посмотрела на темноту за окном, на часы, а потом и на совсем уже недовольного бармена. Тот хмуро глядел на нас, на что моя подруга сбивчиво, едва слышно, извинилась и начала собираться.       Настя, как порядочная гостья, хотела отнести к стойке грязную посуду с нашего столика, но ее опередили. Бармен снова сделался добрым и улыбчивым, убирая кружки. Настя всё бормотала, извинялась, пока он не хмыкнул.       — Ничего страшного, девушка, со всеми бывает. Главное: приходите к нам ещё. Вы ведь придете ещё?       Мужчина продолжал улыбаться, но теперь выражение его лица казалось жутким, неприятным. Захотелось, чтобы он поскорее ушел, или хотя бы отвернулся. Настя молчала.       — Конечно, придем! — сказала за неё я, — У вас очень уютно, нам всё очень понравилось, спасибо огромное!       Бармен смотрел на Настю, продолжая стоять возле нашего столика, пока она надевала пальто и укутывалась в шарф. Кажется, на меня ему было наплевать. Он ждал и ждал, пока подруга не кивнула мне на выход. Тогда мужчина снова хмыкнул и, наконец, ушел.       Я торопливо оделась, пытаясь успеть за подругой, которая уже вышла из кафе, неуклюже топая по снегу неподходящими для подобной погоды, подошвами белых кроссовок.       Меня не беспокоила её обувь. Так же, как и осеннее пальто, уж точно не согревающее свою хозяйку в суровые минус тридцать. Меня беспокоили её последние слова. Думаю, любой человек забеспокоится, услышав слова «марш», " цветы» и «водка с хлебом» практически в одном предложении. Ведь все мы знаем, когда они встречаются. Только вот, судя по настроению моей собеседницы, речь шла точно не о свадьбе…       Я пыталась её догнать, снег противно скрипел под ногами, раздражая меня с каждым шагом всё больше. Сильнее раздражало только то, что я не могла догнать подругу, хотя уже почти бежала, в то время, как она спокойно шла. Я даже кричала, звала ее, но та не оборачивалась, поэтому я могла только видеть ее спину, мелькающую в желтоватом свете фонарей.       От кафе до дома — пять минут. Эти пять минут я плыла по каше из снега, сапоги в которой вязли, словно в болоте, хотя могла бы уже быть рядом с Настей.       Было холодно, мерзко и обидно. Обидно, что меня бросили. Щеки закололо: с неба снова посыпались снежинки. Я смотрела вперёд и уже не видела родной спины.       — Она, наверное, ушла… — бурчала я себе под нос.       Пока всё же не увидела её. Настя стояла в тени, возле пешеходного перехода и ждала.       Развилка. Ей через тротуар — налево, а мне через проезжую часть — направо.       Подруга смотрела на меня и покорно ждала, пока сбитое от нагрузки дыхание придет в норму.       — Хорошо, что ты еще здесь… — начала тараторить я, но она резко оборвала.       — Чего тебе? — грубо, холодно. Что я ей сделала? От обиды к горлу подкатил ком.       — Хотела спросить, что значили твои слова… — если честно, уже не хотела. Чувствовала себя брошенной у дороги псиной.       — Не хочу говорить с тобой. Увидимся завтра.       Настя смерила меня злым взглядом и развернулась, быстро шагая через двор к подъезду. Я выдохнула.       — Ну и ладно…       Я повернулась к дороге, собираясь ступить на пешеходный, как вдруг меня ослепил свет фар вырулившего из-за угла лихача. Черная шестнадцатая пронеслась, словно фурия — водитель даже не задумался о том, чтобы притормозить перед знаком. Сдержать равновесие не удалось, я подскользнулась и упала, тут же перекатываясь на спину, как учил папа. Вставать не хотелось. Я смотрела на сыплющиеся с неба льдинки, а в голове набатом било:       — Не ладно, не ладно, не ладно…       Тут точно что-то не ладно. Я вскочила с земли, даже не пытаясь отряхнуться, и побежала. Впереди виднелась знакомая спина.       — Настя! Настя, подожди!       Я опять кричала и опять меня не слышали. Настя остановилась у подъезда, роясь в рюкзаке в поисках ключа, пока я пыталась бежать.       — Не успею, не успею, не успею…       Подруга подошла к двери, прижала к домофону ключ и зашла. Мне оставалось совсем чуть-чуть.       — Не успела… — пронеслось в голове.       Сделав последний рывок, я коснулась пальцами ручки уже почти закрывшейся двери.       — Успела.       Мозг вовремя выдал почти забытое воспоминание о том, как Настя пустила меня к себе этим летом, пряча с жары в прохладный подъезд, а старая дверь закрывалась медленно, тянулась за мной, словно застывший мёд за ложкой.       В этот раз дверь была такой же медленной, потому я и успела. Взлетела по ступенькам, слыша, как закрываются двери лифта. Нажать на кнопку я тоже успела, только вот кабина уже уехала.       «Если сейчас не побегу — она скроется за дверью и тогда всё без толку», мелькнуло в мыслях и я решительно шагнула на ступеньку.       Я уже была на втором, а лифт только тронулся.       «Это я такая быстрая, или просто кое-кто задумался и забыл нажать номер своего этажа?»       Я стояла на третьем, слышала, как механизмы мерно шумят и думала, на каком этаже она сейчас.       Я только поднялась на четвертый, сверху из лифта донесся механический голос: «Шестой этаж».       «Не успела».       Прислушалась. Ключи на связке Насти звенели, стукаясь друг об друга и у меня словно открылось второе дыхание.       Я умирала на пятом, ключи всё звенели, а хозяйка в квартиру до сих пор не заходила. Вспомнилась дата: двадцать второе декабря. Настя, вероятно, полезла в щиток, записать показания счетчиков, значит забыла сделать это утром. Я ползла из последних сил.       На шестом. Услышала, как замок в двери ее квартиры наконец-то проворачивается. Побежала.       Прошмыгнула в квартиру, прежде чем она захлопнула за собой дверь и закрылась изнутри. Тяжело, злобно дыша, я едва заметила, что подруга не обращает на меня внимания. Быстро раздевшись, девушка прошла мимо, даже не поднимая на меня глаз. Я последовала ее примеру и стянула с себя верхнюю одежду, всё еще пытаясь восстановить дыхание.       — Настя. — серьезно говорила я, — Тебя не смущает ничего?       Подруга молчала, копошась в рюкзаке на кухне и я подошла к ней.       — Настя! — ситуация начинала меня злить, — Что с тобой? Я же не пустое место!       Она все продолжала игнорировать меня. Я сделала шаг, подходя к ней почти вплотную и протянула руку…       — Что…       Пальцы прошли сквозь плечо подруги, словно сквозь густой туман. Я повторяла движение снова и снова. Настя рылась в рюкзаке, моя рука просачивалась…       Опустила ладонь на кухонный стол. Твердый, шершавый. Значит, прозрачная не я?       Настя выпрямилась и посмотрела в окно, после чего вздохнула и направилась в ванную. Пошла за ней.       Я прошла и облокотилась спиной на стену возле зеркала. Подруга открыла воду, умылась, укладывая мокрыми пальцами взъерошенные шапкой волосы. Потом оперлась на раковину, посмотрела в зеркало. Я не видела отражение, только её саму. Тёмные, густые брови, в цвет таким же тёмным, вьющимся волосам; угловатый, вздернутый к кончику нос; одинокую родинку на правой щеке; бледные, сжатые в тонкую полоску губы; тёмные, усталые, потухшие глаза, смиренно смотрящие в своё отражение.       Еще пару секунд у зеркала — и Настя отвернулась, тяжело вздохнула и пошла в гостиную. Я — за ней. Она остановилась посредине комнаты и подняла глаза к потолку. Я сделала то же самое.       Люстра. Не очень большая, но зато красивая. Кажется, досталась подруге от кого-то из родственников, а потому не совсем вписывалась в интерьер.       Настя усмехнулась, выдвинула на середину комнаты стул и влезла на него, пытаясь дотянуться к потолку. Высоты стула не хватало и тогда она ушла на кухню. Я стояла и смотрела на люстру, пытаясь понять, что Настя собирается делать.       Тем временем подруга вернулась с табуреткой в руках и принялась устанавливать ее на стул. Надежной конструкция не выглядела, поэтому, когда Настя забралась на самый ее верх, я испугалась и ухватилась за покрытые облезшей серой краской, ножки табуретки, чтобы та не упала.       — Осторожнее! — вскрикнула я, но напрасно. Меня не слышали.       Настя сняла с крюка, вкрученного в потолок, люстру и бросила на диван, совсем не переживая о том, что может что-то в ней повредить, и быстро слезла, смотря на свою следущую цель — шкаф.       Она открыла дверцу, ища что-то на полке, пока я смотрела и пыталась составить кусочки паззла в голове в единую картинку.       Пока я ничего не понимала, Настя взяла с полки веревку. Толстый, плетеный канат, вероятно джутовый, как в фильме, с завязанной на конце петлей.       Не может такого быть…       Ступор охватил меня и единственное, что я могла делать, пока она снова лезла на табуретку, чтобы подвязать к крючку веревку — стоять.       Я просто стояла и думала, желая вспомнить, в какой момент свернула не туда. В какой момент Настя свернула не туда и почему я этого не заметила.       Она, меж тем, отодвинула стул в сторону, оставляя только табуретку и забралась на нее, вдыхая в грудь по больше воздуха. Мое тело окаменело, ноги приросли к полу, я едва могла дышать. Смотрела.       Она положила петлю на шею и вытащила из-под нее волосы. Посмотрела на лампочку, а потом на табуретку под ногами, после закрыла глаза. Выставила вперед ногу и собралась сделать шаг.       Звонок. Кто-то звонил в дверь. Настя открыла глаза и раздраженно сдернула с шеи веревку, спрыгивая с табуретки. Пока я стояла, не в силах пошевелиться, подруга уже подлетела к двери, глянула в глазок и даже открыла дверь.       — Настя! — из-за двери раздался хриплый, взволнованный голос, — Ты время видела? Что же это такое? Каждый раз одно и то же! Сколько можно водить к себе этих людей? От них столько шума!       Оцепенение тут же спало. Я нахмурилась и, желая увидеть гостя, метнулась к Насте. В тамбуре, освещаемом тусклым желтым светом дешевых лампочек, стояла низкая, худощавая старушка — соседка из квартиры напротив. Говорила она злобно, вот только на ее морщинистом, усталом лице, больше проглядывалась тревога, чем гнев. Она стояла практически на пороге, удерживая одной рукой дверь, словно знала, что ту могут закрыть прямо перед ее лицом. Меня старушка точно не видела, потому как стояла я прямо рядом с подругой и в обратном случае, она бы точно мне что-то сказала.       — Теть Кать, что вам опять надо? — севшим голосом спрашивала Настя, — У меня никого нет! Я вернулась из командировки сегодня утром, а потом почти весь день провела с подругой. Я дома всего полчаса и абсолютно точно тут одна!       — Ты за дурочку-то меня не держи! — в тон ей отвечала тетя Катя, — Я же слышу, что у тебя кто-то говорит! — она вдруг замолчала, а потом заговорила тише, почти шепотом, — Знаешь, раньше это были злые голоса и их было много. А сейчас один, добрый, женский…       Настя тяжело вздохнула, потирая ладонью лицо. Казалось, она что-то в этот момент поняла, только вот это «что-то» совсем ее не обрадовало.       — Теть Кать, вы давно таблетки пить перестали? — спрашивала девушка, но не с упреком, а будто просто поинтересовалась.       — Думаешь, я сумасшедшая, да? — обиделась старушка.       — Нет, нет, что вы… Просто, если врачи говорят их пить, то это обязательно. Вам ведь может стать плохо…       — Да ну их! — бросила она, — Понимаешь, Настенька, ко мне ведь Олег приходил недавно. Он сказал, что я правильно делаю, что не пью эти таблетки. Разве можно ему не верить? Рассказал мне, что я стала бабушкой, у меня теперь и внуки есть…       Старушка все бормотала, а я думала про Олега.       Олег — это сын тети Кати. Олег не приезжал к ней уже лет семь точно. И дело не в том, что он плохой сын, или занятый бизнесмен, нет…       Просто Олег умер. Погиб в автокатастрофе, когда ехал к ней в гости по снегу, на своей черной шестнадцатой. Тетя Катя бубнела и бубнела про жену Олега и очаровательных несуществующих внучек, пока Настя смотрела на нее и внимательно слушала.       — Теть Кать, подождите секундочку… — решилась прервать ее подруга, — Давайте, я к вам через две минутки зайду, поговорим обо всем, хорошо?       — Ладно, ладно, Настенька, я пока чайник поставлю. — затараторила снова старушка и пошла к своей квартире.       Настя двинулась за ней, чтобы убедиться, что та не забудет закрыть дверь и, когда это произошло, вернулась к себе. Она подошла к табуретке и с силой пнула ее. Та протяжно заскрипела и завалилась на бок, а Настя выключила в гостиной свет и ушла на кухню, опять роясь в своем рюкзаке.       Прошло еще пару минут, прежде чем дверь в квартиру закрылась за Настей, а я, отвлекшаяся на висящую в темноте веревку, которую освещал лишь тусклый свет из окна, не успела нырнуть за ней.       Я подергала дверную ручку — всё без толку, меня закрыли снаружи. Приподняв заслонку глазка, я посмотрела в него и увидела, как Настя зашла в квартиру напротив, где ее уже встречала довольная старушка.       «Черт, что же делать…»       Сделала шаг по коридору и поняла, что на мне пальто. Когда я успела надеть пальто Насти? Не помню.       Быстро стянула его с себя и влетела на кухню. Заглянула в Настин рюкзак. Что она там искала? Перекладывая с места на место тетрадки в рюкзаке, поняла, что он практически пуст.       Зажгла в ванной свет и подошла к раковине. Открыла холодную воду и умылась, подняла глаза на зеркало.       Отражение…       Темные, вьющиеся волосы… Родинка на правой щеке… Угловатый, вздернутый к кончику нос… Плотно сжатые бледные губы… Темные, поникшие глаза…       Это… Я?       Я… Настя?       Медленно ко мне пришло осознание и я перекрыла кран, медленно выходя из ванной.       Прошла в гостиную и включила свет. Поставила упавшую табуретку туда, где ей место и встала на нее ногами.       Накинула на шею веревку, поправила волосы и посмотрела на лампочку. Ослепляет. «Прямо как фары той машины на пешеходном…» пронеслось в голове.       Опускаю взгляд и смотрю на табуретку, закрываю глаза. Спускаю со стула ногу.       Звонок в дверь.       «Нет, не в этот раз…»       Делаю шаг и толкаю под собой табуретку.       Слышу, как над головой лопается лампочка.       Больше ничего.       Это конец.