Сломанные мечты.

Поезд отвратительно гудит, ударяя по и так больной голове неприятным и резким гудком, а люди, стоящие в тамбуре, непонятно зачем теснятся друг к другу в надежде чуть ли не по головам пролезть, лишь бы оказаться побыстрее на улице. Минхо на весь этот цирк лишь цыкает еле слышно, не желая возиться с агрессивными бабушками, уставшими сидеть несколько часов на неудобных сиденьях поезда. Он лишь делает пару шагов назад, возвращаясь к месту, где просидел почти шесть часов, и с шумом заваливается на сиденье, даже не пытаясь сдвинуться с места до того момента, как все люди не покинут поезд. Проводница, проходившая мимо, напоминает, что пора бы сойти на перрон и позволить людям и дальше заниматься своими делами, и Минхо молчаливо закатывает глаза, подхватывая свою дорожную сумку. Атмосфера поездки на поезде казалась романтичной до той поры, пока он не зашёл в вагон, оказавшись сразу погружённым в смесь не самых приятных запахов из грязных носков и сильнейших духов женщин. Старый ковёр красного цвета некрасиво лежал на полу и внушал ощущения не проходки по красной дорожке к месту лучшего события в его жизни, а проходки в самый настоящий ад, где дьявол сидит и готовит для него самый неудобный котёл. Котлом оказалось его место, прямо рядом с мамочкой и маленьким мальчиком лет пяти, что ни на минуту в дороге не умолкал, постоянно то требуя мультики, то доставая своими вопросами не только родителя, но и самого Минхо. И Ли стойко выдерживал первые часы, с нескрываемым интересом отвечал на каждый детский вопрос, заданный с такой невинностью; он просто не мог не отвечать, его, казалось бы, заледеневшее в столице сердце отзывалось теплотой и нежностью. А потом устал и Минхо, и мальчик, и начался полноценный ад, о котором мужчине хочется поскорее забыть. Он сходит со ступеней поезда, неловко дёргая руками, когда морозный декабрьский ветер обдаёт незащищенные ладони, и осматривается бегло. Совсем уже старенький вокзал, никогда не видавший капитального ремонта, стал ещё хуже, чем был пять лет назад, когда Минхо приезжал в последний раз. Ветхая крыша уже явно не спасала ни от сильных ветров, ни от проливных дождей, ни от знойной жары летнего воздуха. Крыша эта с дырками во многих местах, скорее предназначавшаяся для антуража, чем для своей прямой функции. Разбитая на полах плитка, по которой даже идти сложно, не то что тащить тяжелый чемодан на колёсиках. В детстве Минхо обожал этот вокзал, от него веет теми самыми воспоминаниями, что мы проносим сквозь года, рассказывая впоследствии своим детям и внукам. Этот вокзал — напоминание о том, каким было его детство, как ему было хорошо и свободно, пока он не начал мечтать о чём-то глобальном, о покорении столицы, которая не поддаётся даже спустя столько лет. Нос улавливает знакомый аромат духов, которые он не спутает ни с чем, а после чувствует со спины мягкие руки своей матери, так неловко прижимавшейся к вытянувшемуся в росте сыну. Они не виделись много лет, Минхо игнорировал каждый порыв съездить в свой родной город, а у матери попросту не было денег на поезд в столицу. О том, чтобы купить родителям билеты, мужчина и не думал никогда, всё некогда было. Женщина прижимается совсем потерянно, словно не знает, как вести себя рядом с сыном; знакомый аромат витает вокруг них, возобновляя те воспоминания из детства, когда мама крепко обнимала и успокаивала своего маленького Минхо, стоило тому поранить коленку, упав с велосипеда. — Сынок, — она едва ли шепчет, и он почему-то слышит. Слышит даже сквозь проникновения завывания ветра, слышит сквозь учащённое биение своего сердца, отбивающего ритм даже в ушах. — Это и правда ты. — Я, — произносит Минхо хрипло, скидывая дорожную сумку на землю, и разворачивается. Замёрзшими руками он обхватывает совсем исхудавшее тело своей матери, прижимает ту ближе к себе и зарывается носом в поседевшие местами волосы. — Я дома, кажется, мам. — Ты дома, — всхлипывает женщина, приподнимая голову и ласково обводя ладонью, упрятанной в чёрную кожаную перчатку, щёку сына. В её глазах неверие происходящему, нежность и что-то ещё, что мужчина не понимает от слова совсем, но это и не важно. Минхо жмётся ближе, так по-детски желая заплакать прямо в объятия своей матери, столь важной для его жизни. Настроение у женщины всегда менялось со скоростью света, и поэтому она уже через пару секунд тащит ошарашенного сына на выход с перрона, попутно рассказывая, как же сильно изменилась вся их жизнь за последние пять лет. Пять лет назад, в две тысячи семнадцатом, мужчина нашёл в себе силы заказать билет и сесть на поезд, чтобы приехать к человеку, что вырастил его и воспитал. В том году умер его любимый дедушка, так оберегавший всё детство от наказаний родителей за глупые подростковые проступки, так яростно защищавший мнение Минхо о том, что ему просто необходимо сбежать из душного Мокпхо в Сеул, где он точно найдёт себя. Ли себя не нашёл, напротив, разочаровался сильнее обычного, но родителям было стыдно о таком сообщать, дедушке — подавно. Сейчас для него крайне странно ступать по заснеженным тропинкам своего города, в котором он провёл детство, и рассматривать старые сооружения, понимая, что Мокпхо застрял где-то там, во временах молодости его дедушки. Возле вокзала всего пару новых кафе, которых он раньше не видел, а в остальном город не поменялся никак. Вот его любимая библиотека, куда он ходил каждую субботу, чтобы взять новую книгу Мураками или — что было редко — что-то из классики зарубежных писателей. Уж очень Минхо любил читать и узнавать что-то новое о жизни людей, восхищающих своим умением передавать чувства на бумагу. Эта библиотека пропитана запахами старых книг, обложки разваливались от времени уже тогда, что с ними сейчас — страшно предположить. Чуть поодаль от центральной библиотеки находится парк, в котором Минхо впервые познакомился с мальчиком, ставшим его другом на многие года. Он был младше на пару лет, с полными щеками и чем-то напоминал белку, потому что постоянно ел орехи, причитая об их пользе. Минхо помнит, что того мальчика звали Хан Джисоном, и с ним у них много воспоминаний. Они вместе учились кататься на скейтах, падая и сдирая колени чуть ли не до мяса; они впервые вместе попробовали алкоголь, хихикая потом над каждой мелочью, что их окружала; они впервые купили пачку сигарет, которую им удивительным образом продала продавщица в маленьком ларьке на другом конце города; они впервые поцеловались. Друг с другом правда, но даже плохой опыт — опыт. Им было вместе интересно, они проводили каждый день в городе, выбирались на пирс, чтобы понаблюдать за кораблями. Они жили подростковой жизнью и были довольны, пока Минхо не начал задыхаться. Он задыхался от скуки маленького города, от того, что каждый проходящий мимо знает его или родителей. Ему не нравилось, что их городок можно за пару часов проехать на велосипеде и даже не устать. Ему не нравилось, что единственное развлечение в городе — порт. Ему надоели корабли, надоел Мокпхо и надоел Джисон, который не хотел вырваться вместе с ним. И Минхо уехал один, не попрощался. Сорвал с шеи оковы, удерживающие в клетке, и сбежал покорять столицу, заглушая глупые мысли, вечно залезавшие в голову. Вся семья была против, только лишь дедушка звонил временами, терпеливо дожидаясь ответа от внука. Он переживал, а Минхо всё понимал и старался отвечать ежедневно. Тихий писк автомобиля слева отвлекает. Минхо оборачивается, устремляя взгляд на старенький Форд, со сползшей с корпуса краской. Когда-то красивая машина насыщенного синего цвета превратилась в груду металла, в которую, если честно, уже страшно садиться. Мать в прошлый разговор что-то говорила о необходимости покупки новой машины, но денег на ярмарке не заработаешь, а семья их богатством никогда не славилась. И, к сожалению, даже Минхо, работающий в столице, не мог позволить купить родителям автомобиль на зарплату обычного бухгалтера. Бегство за мечтой и богатством превратилось в нелюбимую работу в офисе, где начальнику проще уволить за проступок, чем решить ситуацию мирным путем. Минхо в столице разочаровался, вот только признать даже самому себе страшно. — Как там, в Сеуле? — спрашивает Джиу, вставляя ключ зажигания. Поворачивает, и они вслушиваются в тихое тарахтение машины пару секунд, пока та не замолкает. Заглохла, двигатель совсем уже никакой. — Чёрт, извини. Я завозила её в ремонт всего пару дней назад, но… — Почему не отец? — подает голос Минхо, откидываясь на спинку кресла, на обивку которого грустно смотреть. Кофейные пятна, которые ничем не выводятся, огромные дыры до поролона, и крошки, рассыпанные повсюду. Грустная история, как и вся его жизнь. — Чем он опять занимается, мам? Я только и слышу в наших разговорах, что всем занимаешься ты. — Он… занят, Минхо. Я ведь рассказывала, что мы открыли магазинчик? Он вечно там пропадает, тратит все силы, чтобы заработать больше денег. В конце концов, Хёри скоро поступать. А денег на ещё один университет в Сеуле у нас нет. Женщина громко вздыхает, вновь поворачивая ключ, и машина ревёт двигателем. На панели загорается множество лампочек, сообщающих о поломках, и Минхо понимает, что никто машину в ремонт не возит. У семьи просто нет на это денег. Мама водит осторожно, и мужчина позволяет себе устремить взгляд в лобовое стекло, он рассматривает каждую мелочь, бросавшуюся в глаза, и вспоминает эту атмосферу. Летом здесь прекрасно, яркое солнце светит прямо над головами, переливаясь красиво в водной глади моря. А вот осень и последующая зима вынуждала Минхо ежегодно ныть в глубине души — всё серое, мрачное и непривлекательное. Даже любимый порт выглядел просто ужасно в цветах холодной осени. Море некрасиво оттеняло серое небо, вечно пускающее дожди, а ветер настолько сильный и холодный, что невозможно продержаться на улице и пары минут. Жизнь у моря прекрасна, когда весь год лето. — Мы твою комнату не трогали, — зачем-то сообщает женщина, непрерывно постукивая пальцами по рулю. Она всегда так делает, когда нервничает, но поводов для стресса сейчас Минхо не видит. Он приехал всего лишь на Рождество, потому что родители просили на протяжении нескольких лет, а работа настолько осточертела, что мужчина взял отпуск и сорвался домой. — Там, правда, немного Хёри проводила время, но ты не злись на нее: она скучала, кажется, сильнее всех нас. — Хорошо, — кивает, дёргая ручку дверцы автомобиля сразу же, как только машина останавливается на подъездной дорожке у дома. — В любом случае, я вам не запрещал её менять для вашего удобства. — Мы надеялись, что ты вернёшься. Минхо ничего не отвечает. Он негромко выдыхает, чувствуя резкий наплыв вины, ударившей прямо в сердце. Ему и ответить, в принципе, нечего: когда-то он и сам думал, что вернётся домой после выпуска из университета и наладит родительский бизнес, используя все полученные знания в одном из лучших вузов страны. А по итогу — он заядлый бухгалтер, ничего не смыслящий в жизни, ведь образование значится лишь на бумажке в дипломе, но никак не в голове. Стоило бы, конечно, за неделю отпуска в родном городе хотя бы изучить расходы и доходы родителей, свести их дебеты и кредиты, помочь хоть как-то, но захочет ли? Дом точно такой же, что был пять лет назад. Опавший кирпич, который никто даже не убирает, прогнившие ступени крыльца, на которые страшно ступать, ведь запросто можно провалиться и сломать ногу, и давно завядшие цветы. У матери нет времени за ними следить, а остальным и дела нет до некогда красивого сада, в котором Минхо так любил сидеть тёплыми летними вечерами. За домом, скорее всего, остались его качели, которые дедушка долго и упорно создавал в своей мастерской в подвале дома, чтобы порадовать своего пятилетнего внука новым развлечением. Минхо обязательно прогуляется чуть позже и в сад, и по городу в попытках наверстать упущенное. Позже, потому что сейчас почему-то не хватает никаких моральных ресурсов окунаться в воспоминания. Он подхватывает сумку с заднего сиденья Форда и неспешно проходит по дорожке, ведущей к дому. Сквозь нее уже давно проросли сорняки, почти закрыв когда-то красивый камень серого оттенка. Минхо помнит, как этот дом строился, как дедушка лично выставлял каждый кирпич, чтобы дом простоял множество лет, чтобы его дети могли жить с удовольствием. Дедушка старался, но время старается сильнее, разрушая дом изнутри и снаружи. Ли касается кончиками пальцев совсем осторожно и невесомо перил, с которых давным-давно сошла краска, оставив лишь непонятные пятна, и в очередной раз выдыхает. Дом определенно требует ремонта, и в голове пробегает шальная мысль взять кредит и помочь родителям. Мужчина толкает входную дверь, прикрывая глаза не в силах увидеть разруху и внутри, и чувствует тепло, обдавшее его резким порывом воздуха. В помещении пахнет яблочным пирогом, который он обожает, и самым настоящим уютом. Глаза невольно распахиваются, цепляются за новогодние украшения по всему дому, за различные гирлянды, приятно свисавшие со стен, и за маленький транспарант, с которым Хёри стоит на входе. «С возвращением домой», — гласит надпись на бумаге, и в глазах собираются слёзы, которые Минхо быстро смаргивает. Он дома. Сумка летит в дальний угол, а сам Ли в два шага преодолевает маленький коридор и заключает свою шестнадцатилетнюю сестру в самые крепкие объятия, которые он только мог бы подарить. По своей малышке он скучал так сильно, что обвесил всю свою маленькую квартирку фотографиями сестры разного возраста, лишь бы смотреть на них и вспоминать о том, что его ждут в Мокпхо, достаточно просто купить билеты. — Привет, братец, — хихикает девушка, прижимаясь к мужчине как можно ближе, и Минхо чувствует, как маленькие кулаки сжимаются на его широкой спине, натягивают плотную ткань пальто, мокрую от снега. Он холодный, пришедший прямо с улицы и метели, но это всё неважно, пока его греет уют собственного дома. — Раздевайся, мы с мамой приготовили праздничный ужин и твой любимый пирог. — Вы и правда подготовились, да? — смешок вылетает непроизвольно, пока узловатые пальцы подцепляют крупные чёрные пуговицы пальто и достают те из петель, позволяя пальто ослабленно свисать с плеч. — Не каждый год господин Ли Минхо, столичный мальчик, забывший о доме, приезжает в Мокпхо, — хмыкнув, Хёри достаёт из небольшого комода его старые тапочки, которые он оставил дома, не видя смысла забирать с собой. Такой маленький жест греет сильнее, чем знойный день. — Ты злишься на меня? — спрашивает Минхо, надевая обувь и выпрямляясь, чтобы встретиться глазами со взглядом сестры, скрестившей руки на груди. У той на лице всегда было сложно прочесть эмоции, понять близкого и родного человека для него вечно было непосильной задачей, с которой он так и не научился справляться. — У меня нет права на это, Минхо, — качает головой девушка, за пару шагов оказываясь рядом со старшим братом. Объятия Хёри всегда самые крепкие, самые правильные и нужные. Они с детства были теми родственниками, что ругаются редко, но надолго, а после мирятся, скрепляя свои семейные узы сильнее обычного. Возможно, когда Хёри только появилась, Минхо был недоволен происходящим: он был единственным ребёнком в семье, а потом появился тот, кто захватил всё родительское внимание. А потом, с возрастом и приличным по времени сожительством, маленький мальчик свыкся, что он теперь не один, что он взрослый брат, которому стоит сделать всё возможное, чтобы уберечь сестру от глобальных проблем в жизни. Он зарывается носом в чужие волосы на макушке, втягивая аромат яблочного шампуня, полюбившегося сестрой парочку лет назад, и прикрывает глаза. На душе у Минхо лишь тепло, проникающее во все нервные окончания, он словно согревается изнутри. Уютный дом, так любимый в детстве, семья, что, кажется, и правда ждала его увидеть дома, запах свежей выпечки, о которой он уже успел позабыть, — всё навевает не самые радостные эмоции, потому что осознание, что он здесь лишь на пару дней, куда сильнее и больнее. — Я так скучала, братец, — шепчет Хёри, качая плакатом в воздухе и ударяя им Минхо каждый раз. — Мы, на самом деле, думали, что ты пошутил, когда позвонил тогда. Почему-то до последнего не верили, что ты приедешь наконец домой на праздники, — смеётся она, отстраняясь от мужчины и позволяя тому раздеться. Верхняя одежда отправляется на стоящую неподалёку вешалку, прислонённую к стене так, чтобы под весом множества курток она просто не повалилась на пол. Минхо помнит эту вешалку столько, сколько живёт в сознательном возрасте — старая, с потрескавшимся деревом по всей ножке и явно желающая свалиться в самый неподходящий момент, напугав всех жителей дома. Он ещё в прошлый раз предлагал съездить до ближайшего города покрупнее, где точно будут в продаже новые, недорогие вешалки, но родители были непоколебимы — будет стоять, пока стоит. — В любом случае, — продолжает девушка, разворачиваясь на носках мягких тапочек, и шагает на кухню, и у Минхо нет другого выбора, как проследовать за ней. — Ты здесь. Ты извини, что отец не дома, мы ему даже не говорили, что ты приедешь. Сам знаешь, что он слишком обиженный жизнью, чтобы понять, что ты правильно поступил тогда. — Он твой отец, как ты можешь, — игриво произносит Ли, манерно вскидывая бровь. Девушка в ответ лишь звонко хмыкает. Минхо присаживается на стул, украшенный декоративной подушкой, и наблюдает, как сестра ловко засыпает кофе в подгоревшую по дну турку и заливает порошок кипятком. Пара движений — и горячий напиток, так любимый мужчиной, варится, а сама Хёри вновь устремляет взгляд на брата, пожимая плечами с мягкой улыбкой на губах. Сестра повзрослела. Заметно вытянулась с его прошлого визита, окрасила волосы в пепельный цвет, что ей очень шло, и, кажется, сменила стиль в одежде, хоть это довольно сложно понять по домашней. В любом случае, пропали те детские косички, которыми Хёри всегда хвасталась перед выходом в школу. Минхо их обожал всей душой, но не может не признать, как сильно девушке идёт эта чёлка, небрежно свисающая на лоб, и высокий хвост, позволяющий оценить впечатляющую длину волос. — Мы все знаем, что он был не прав, наговорив тебе столько отвратительных вещей. Просто проблема в том, что вы оба это понимаете и никак не можете разрешить свой конфликт. Его слова тогда — одна из причин, почему ты не приезжаешь, да? — Отчасти? Он ведь сам просил меня никогда не возвращаться, так зачем бы мне это делать? — мужчина расстроенно усмехается, вновь цепким взглядом наблюдая, как сестра поднимается с места сразу же, стоит лишь их кофе закипеть и начать сбегать из турки. Она выключает конфорку, разливая горячий напиток по двум кружкам, одна из которых — его. Небольшая, с маленькими пчёлками по всей поверхности. Ему подарили эту кружку на пятый день рождения, и до сих пор, до двадцати девяти лет, она отлично простояла на верхней полке кухонного шкафа. — Мне без молока. — Я помню, — девушка кивает с важным видом, подхватывая две кружки и присаживаясь обратно за стол. — Ты уже посмотрел город? — Он не особо-то и изменился, — пожав плечами, Минхо отпивает немного кофе, смакуя вкус. — Но прогуляться я бы всё же хотел. Один, если ты не против, — добавляет, завидев поднимающуюся из-за стола девушку. — Не принимай за личное, хочу просто вспомнить ту атмосферу, которой жил в семнадцать. Хёри кивает согласно, обещая доготовить ужин к возвращению брата и матери с работы, а сам Минхо лениво поднимается с места, оставляя свой кофе остывать и дожидаться своего лучшего часа. Мужчина выпьет его потом и холодным, если будет желание. Резкие порывы ветра, стоило лишь открыть входную дверь, бьют прямо в лицо. Метель на улице разыгралась не на шутку, превратилась во вьюгу, поднимая снег крупными клубнями в воздух и раскидывая тот во все стороны. Мороз пробирается даже сквозь зимнее пальто, обволакивая кожу холодком и вынуждая вздрогнуть. Он спускается по лестнице, вслушиваясь в тихий хруст снега при каждом неосторожном шаге, и вскидывает голову к небу. Солнце уже село, оставляя власть царице луне и красивым звёздам, ярко сверкающим даже сквозь снег, из-за которого порой не видно собственных пальцев. Он рассматривает звёзды, в глубине души надеясь, что одна из них полетит вниз, решит помочь Минхо загадать желание и поверить в чудо рождественского настроения. Минхо Рождество и Новый год почему-то с детства не любит. Вся эта атмосфера его отвращала: не нравилось ни наряжать ёлку, прогибаясь под европейские стандарты празднования, ни помогать матери с готовкой и уборкой дома. Раздражающе, неинтересно и слишком рано для парня, что любит сон больше, чем жить. И даже подарки, о которых он никогда не просил, не радовали и не делали этот праздник чем-то возвышенным в глазах Минхо. Город к вечеру заметно оживился. Толпы людей снуют по узким пешеходным дорожкам, бессовестно толкают друг друга в плечи в надежде побыстрее пройти домой или в ресторан на вкусное вечернее меню. Минхо цепляется взглядом за проходящих мимо парочек и завидует по-белому. В погоне за мечтой и стремлениями стать лучше в этой жизни позабыл об остальных желаниях, подавил их и не вспоминал. В университете отношения были ни к чему, они лишь мешали бы, а во взрослой жизни уже и времени нет, чтобы просто прогуляться на свидание в ближайшую к дому кофейню. Яркие неоновые вывески светят даже сквозь сильный ветер, завлекают и манят. Он бегает взглядом по каждой, размышляя про себя, куда бы зайти, и устремляет взгляд за яркую вывеску «Пекарня Ли», дизайн которой он узнает из тысячи. У отца в любом бизнесе стиль вывесок один и тот же, поэтому сомнений никаких — вот он, новый бизнес его отца. Минхо перебегает дорогу в неположенном месте, пока машин на горизонте не виднеется, и толкает двери в пекарню, сразу же втягивая носом ударившие ароматы. Запах свежих булочек, корицы и только заваренного кофе окутывают с ног до головы, вынуждая желудок отчаянно завыть от желания попробовать что-нибудь мучное и очень вредное для фигуры человека, вечно сидящего за компьютером. Взгляд бегает по интерьеру, цепляется за красочные огоньки, свисающие с карнизов, и прыгает со столика на столик. На тех — цветочная скатерть и сухоцветы в вазочках. Вся атмосфера в кофейне пропитана домашним уютом, у Минхо нет сомнений: к дизайну приложила руку мама, иначе и быть не может. Шум со стороны барной стойки отвлекает, и мужчина оборачивается, устремляя взгляд на выходящего из помещения для сотрудников парня, что тащил коробки с молоком, возвышавшиеся над ним на целую голову. — Джисон, только, бога ради, не урони и сам не уронись! — слышится звонкий мужской голос по ту сторону двери, Минхо с громким смешком вскидывает бровь, склоняя голову в бок. Эти строгие нотки в голосе он слышал в свои пятнадцать так часто, что отца узнает из тысячи. — Джисон, не забудь, что тебе ещё выложить пече… Минхо? Минхо тихо смеётся, замечая округлившиеся глаза отца, и незатейливо пожимает плечами. Он отца не видел пять лет, и вся эта ситуация — лишь цирк, в который, к сожалению, мужчина билеты не покупал. Отец в его жизни никогда особой роли не играл, лишь провоцировал на множество ссор и был инициатором побега Минхо в другой город, подальше от родной семьи, которую, по правде говоря, любит до невозможности. Ли старший с мнением сына никогда не считался, всегда игнорировал любые советы по ведению бизнеса, аргументируя, что парень слишком несмышлёный для зарабатывания денег. Может, он и прав оказался, да только у мужчины в любом случае высшее образование и какая-никакая, но карьера в одной из крупных компаний Сеула, а у отца — четыре погоревших бизнеса, повлекшие их семью в огромную долговую яму, из которой так и не выбрались. — Когда ты прилетел? — спрашивает старший Ли, опуская на стойку коробку с печеньем с предсказаниями, и жестами указывает своему сотруднику сделать два кофе, пока младший Ли снимает с плеч промокшее пальто. — Пару часов назад, — хмыкает Минхо, переводя взгляд на притихшего бариста. В том почему-то что-то знакомое проскальзывает, словно они знали друг друга раньше, но мужчина уж очень не хочет рыться в недрах своей памяти — слишком боязно найти что-то, что выбьет из колеи. — Так это твой новый бизнес? Уже успел вляпаться в какое-то дерьмо или пока ушёл в ноль? — Вообще-то пекарня приносит доход, — отец закатывает глаза, снимая с верхушки коробки увесистую папку чёрного цвета, и швыряет ту на стойку. — Сам посмотри отчёты, ты же бухгалтером, вроде, заделался, должен, наконец, понимать, как работают деньги. У Ли Донхёка в голосе слишком много желчи, Минхо из-за неё немного передёргивает. Папку он всё же подхватывает, присаживаясь за ближайший свободный столик, и хмыкает: с одного взгляда ясно, что в новом году кофейня снова уйдёт в минус, если отец не подыщет новых поставщиков, что не ставят наценки в три раза больше, чем весь остальной рынок. Всё очевидно, как обычно, всем, но не его отцу, свято поверившему в себя и свой «супер» бизнес, что сделает их семью богатой. Смешно до колик в животе. Мужчина напротив присаживается, оставляя на столе две кружки с ароматным американо, пар от которого красиво поднимается ввысь, развевая горьковатый запах жареного кофе. Во взгляде Донхёка — неутолимое превосходство над собственным сыном, в глазах Минхо — жалость к собственному отцу. — Что скажешь? — Надеюсь, ты не начал снова пить? — выдыхает Минхо, подхватывая двумя ладонями свой согревающий напиток, и делает большой глоток, морщась сразу же, как только вкус горького кофе, пережаренного очевидно, попадает на кончик языка, неприятно обжигая. — И кофе у тебя дерьмовый. — Не всем столичный кофе пить, — Донхёк, закатив глаза, тоже подхватывает свой напиток и делает глоток, сразу после с важным видом начиная качать головой. Сельский ценитель кофе оценит по достоинству, спору нет. — Это в Сеуле у вас кофе на ста видах молока и в ста степенях обжарки, в Мокпхо пьют, что продают. — Так дело не в Мокпхо, а в том, что ты чертовски хуёвый предприниматель, тратящий деньги на ненужные мелочи, когда как вкладывать нужно в нормальный кофе и хорошие ингредиенты для выпечки, понимаешь? — Минхо листочек с годовой отчётностью разворачивает, кончиком указательного пальца показывая на предпоследнюю графу, где числилось «Уборка помещения — 300.000». — Какой придурок будет платить триста тысяч за уборку помещения в пару квадратных метров? Направь эти триста тысяч в арабику, и будет тебе счастье. — Следи за языком. Я всё ещё твой отец, — фыркнув, отец собирает свои отчёты, небрежно засовывая их обратно в папку, и вновь делает глоток кофе. Минхо видит, как у мужчины ходят желваки от злости, но никак не комментирует, лишь вскидывает бровь и пьёт свой не такой уж и вкусный кофе. — Выучился на бухгалтера в столице и думаешь, что знаешь, как деньги зарабатывать? — Я знаю, как деньги считать, не поверишь. Это моя работа. Ты — малый бизнес, тебе не нужен штат из десяти сотрудников, зарплату которым ты уже в следующем месяце не сможешь оплатить. По дороге из аэропорта домой я насчитал четыре кофейни, явно лучше и привлекательнее нашей. Чем ты побеждаешь? Дерьмовым кофе и, возможно, сносной выпечкой? Ты снова вложил деньги семьи в какую-то хуйню, позволяя матери ездить на сломанной в жопу машине, и ты снова их все проебёшь, оставив семью в который раз с пустыми кошельками. — Да как ты… — Правда глаза колет? Я тебе говорил пять лет назад, я скажу и сейчас — иди в порт, работай рыбаком, как работал всё моё детство, и прекрати просаживать деньги на выпивку, азартные игры и неудавшиеся бизнесы, — шипит Минхо, склоняясь ближе к столу. — Мать вкалывает в швейной мастерской день и ночь, чтобы насобирать денег на продукты, лишь бы ты, мой дорогой отец, был счастлив, придя домой голодным. На детей тебе всегда было плевать, так хоть задумайся о жене, которая недолго так продержится. А дальше ты останешься один, потому что я помогать тебе не стану, Хёри, поверь, тоже. Мужчина рот поражённо раскрывает, хлопает ресницами удивлённо и гулко сглатывает. В глазах отца сменяется слишком много эмоций, пока в голове явно крутятся шестерёнки, сопоставляющие два плюс два и пытающиеся найти выход из очередного конфликта. Они ругаются из-за отношения Донхёка к семье каждый раз, и каждый раз ничего не меняется, кроме суммы долга, которую зарабатывать приходится его матери, работая с семи утра до восьми вечера на швейной фабрике по производству рыбацких костюмов для сотрудников порта. Отец в семье отвечал всегда лишь за опустошение бутылок и банковских карт. Предпоследний их конфликт был самым роковым: мужчина слишком оскорбился тем, что сын, вместо того, чтобы прозябать в порту, зарабатывая отцу на выпивку, выбрал своё будущее в столице. Их споры длились вплоть до отправления поезда, вслед которому Ли Донхёк кричал Минхо никогда больше не возвращаться в родной город, называл собственного сына позором семьи и проклинал за всё, что только можно бы придумать в тот момент. А Ли-младший принял выкрикнутые со злости отцом слишком буквально: не возвращался, игнорируя каждый звонок, входящий от контакта «папа». Последний же случился на похоронах дедушки. Отец, напившийся вдребезги, завалился на похороны, еле удерживая себя на ногах и впервые поднял руку на сына, крича противные и душераздирающие слова. «Ты виноват в его смерти», — эту фразу Минхо помнит слишком хорошо, чтобы забыть свои детские обиды на отца. — И что ты мне предлагаешь? — наконец смиренно произносит мужчина, двумя пальцами сжимая переносицу. Привычка, перешедшая и к самому Минхо. — Мы заложили дом, чтобы открыть кофейню. — Удивлён ли я? — Ли насмешливо вскидывает бровь, вновь притягивая к себе папку с отчётностью, и открывает ту, устремляя взгляд на бумаги. — Пока не всё потеряно, и в плюс выйти ты сможешь. Твоя задача — дать мне возможность пересчитать твои затраты и вывести те, которые ты можешь позволить. И это значит, что ты делаешь всё, что я скажу, даже увольняешь сотрудников, которые лишь расходы, но никак не доходы. — Хорошо, — отец быстро кивает, соглашаясь со всеми условиями, и Минхо в который раз за вечер поражённо хмыкает. Доля осознанности у этого мужчины, кажется, сохранилась, и не всё в этом мире потеряно. — Начнём с завтра? — Ага, сегодня я слишком устал с поездки, — Ли в два глотка допивает напиток, морщась от горечи на языке, и накидывает на плечи пальто. Мужчина подхватывает папку с документами и неспешно шагает на выход из кофейни, взглядом задерживаясь на бариста. Тот вскидывает голову, смотрит в ответ почему-то слишком долго и улыбается. Слишком знакомая улыбка, и что-то всплывает перед глазами. Совсем детские воспоминания: улыбка в форме сердца, красиво раскрывающая белоснежные зубы, похожие на беличьи, и пухлые щёки, растягивающиеся под давлением широкой улыбки. Он резко качает головой, отгоняя от себя ненужные мысли, и дёргает за ручку двери. — До свидания, кошатник, — раздаётся позади мягким и до боли знакомым голосом, вынуждая Минхо резко замереть. Он не знает, как реагировать, не понимает, почему не увидел его сразу, но сердце начинает бешено колотиться, пытаясь выскочить из груди, а в голове — пелена, не позволяющая здраво мыслить. — Заходите в пекарню Ли ещё раз. — До свидания, Джисон, — хрипит Минхо, выскакивая за двери кофейни.

***

Скрип половиц под босыми ногами, взгляд сканирует старый паркет в надежде не словить ступнями парочку заноз, а в руках — сильнейшая дрожь от переизбытка воспоминаний за один день. Он только вышел из горячего душа, в который побежал сразу после прихода домой в надежде успокоить колотящееся сердце после встречи с Джисоном, вот только добился лишь некрасиво сморщенной кожи на пальцах рук и ног да подскочившее давление. Головная боль неописуемая, противно бьёт в виски, вынуждая скулить от отчаяния и пытаться вспомнить, где у него припрятаны таблетки от мигрени. Его комната словно музей: на стенах висят постеры, что он собирал, будучи подростком; на письменном столе, за которым он, по правде говоря, никогда не учился, кучи бумаг, оставшихся ещё со времён подготовки к экзаменам; в шкафу — старая одежда, которую он не решился тащить с собой в Сеул, подумав, что сумеет купить всё в столице. В комнате уютно. Запах состарившихся книг, стоявших по алфавиту на книжных полках, создаёт уют, о котором маленький Минхо мог только мечтать. Тогда его комната была нелюбимой, его всё раздражало, всё не нравилось. Сейчас он готов отдать всю свою жизнь, лишь бы лежать на маленькой кровати, стоявшей у стены, и укрываться пледом, заботливо связанным его бабушкой много лет назад. Тех вещей, что были у него, не купить, и именно они создают уют и делают дом домом. Минхо валится на кровать, с громким скрипом прогибающуюся под телом мужчины, и прикрывает глаза, с шумом выдыхая. Сна ни в одном глазу, хоть усталость и окутывала с ног до головы, подбивая на гнусные мысли уснуть прямо за ужином. Мама постаралась на славу, наготовив целый стол: и утку, запечённую с яблоками, и традиционную корейскую кухню, и даже испекла торт, к которому никто так и не нашёл сил притронуться. Они выпили всего по парочке бокалов вина, обсудили последние новости города и разошлись спать, да только не спится ему совсем. Звёзды в окне красиво мерцают на ночном небе, завлекают взгляд и погружают в мысли о неизбежном, пока тёплое пуховое одеяло, уголочек которого подложен под голову, приятно согревает, окутывая атмосферой дома. В Мокпхо, что бы он ни говорил, ему нравится до безумия: здесь тихо, спокойно и нет этих взглядов свысока от людей того же статуса, что и ты сам. В Мокпхо весь мир словно замирает, и именно от этого Минхо бежал. Резко захотелось курить. Он не курил около полугода, усиленно пытаясь побороть ломку. Так и не вышло, поскольку в кармане пальто всегда лежала электронная сигарета, скорее, для успокоения нервов, чем для курения, а по дому разбросаны никотиновые пластыри, в эффективность которых не верилось совершенно. Сигарет в доме быть не может, у них никто не курит, и единственный вариант — идти в магазин, что, хвала небесам, работает круглосуточно всю его жизнь. Моряки работают круглыми сутками напролёт, никогда не знаешь, во сколько им понадобится бутылочка соджу. Ли скидывает одеяло, быстро и очень тихо спускается на первый этаж и в темноте одевается, застёгивая пальто лишь на улице. Ему уже давно не шестнадцать, но привычка скрываться по ночам осталась до сих пор. До магазина идти всего ничего: вниз по улице да повернуть направо, чтобы уже на углу увидеть яркую вывеску «открыто 24 часа». На улице сильный мороз, щиплющий щёки, из носа начинает течь всё, что возможно, а руки покрываются красными пятнами от минусовой температуры. Стоило бы подумать, что на дворе давно не лето, и надеть хотя бы носки. Двери магазина приветливо пропускают искусственный желтый свет, исходящий из магазина сквозь стекло, и Минхо ускоряет шаг, за считанные секунды оказываясь внутри тёплого помещения. В глаза сразу бросаются яркие этикетки лапши быстрого приготовления и различных пуддингов, от которых у мужчины зависимость посильнее, чем от сигарет. Он подхватывает стоявшую у дверей корзинку и проходит по рядам, закидывая себе пару пачек чипсов и пару бутылок содовой, почему-то оказавшиеся слишком необходимыми сейчас. За кассой — уставший парнишка лет шестнадцати, явно познавший дзен от такой работы, и единственный покупатель, долго отсчитывающий сумму по монете. Видно, у бедолаги совсем худо с деньгами, но на сигареты потратить их хочет до безумия. — Возьмите, — не выдерживает наконец Ли, опуская и свою корзинку со снеками на прилавок. — И это посчитайте, всё вместе будет. — Спасибо, но не на… — бедолага оборачивается, резко сжимая монеты в кулак, и смотрит побитым щенком, пока сердце Минхо в очередной раз совершает кульбиты, напоминая о себе не самыми приятными ощущениями в грудной клетке. — Не надо, кошатник, у меня достаточно денег, чтобы купить сигареты. — То-то ты стоишь тут битый час, — хмыкнув, Ли достаёт мобильный телефон, чтобы оплатить покупки. — Ты извини, но я не готов тут стоять всю ночь в ожидании чуда. — Спасибо, — подмечает мужчина рядом, с нескрываемой неловкостью забирая пачку сигарет с прилавка. — Но правда не стоило. Парнишка за кассой явно оживляется, вслушивается в разговор старых знакомых с нескрываемым интересом и медленнее начинает собирать покупки Минхо в пакет, чем заметно раздражает обоих мужчин. Ли совсем вежливо просит поторопиться (уж слишком сильно ему хочется закурить) и оплачивает покупки за двоих. Продавец вновь впадает в астрал, расстроенно присаживаясь на стул, а Минхо слепо, словно маленький котёнок, следует за Джисоном на улицу. Тот на улице сразу же закуривает, одаряя Минхо неприятным запахом никотина, и прикрывает глаза на мгновение, позволяя старшему внимательнее рассмотреть чужое лицо. Хан почти не изменился, лишь повзрослел, о чём говорят появившиеся на лице морщины. Губы всё те же, сердечком; щёки такие же большие, какими были много лет назад; и только волосы претерпели самые серьёзные изменения: они стали иссиня-чёрными, пропал тот русый оттенок, в который Хан красился много лет назад в средней школе. Джисон повзрослел, это заметно даже в движениях. — Ты пялишься, — произносит тот, выпуская изо рта едкий дым со смесью никотина и остальной херни, добавляемой в сигареты. Минхо и не скрывается, усмехается лишь совсем грустно, когда встречается взглядом с бывшим лучшим другом. — Как в Сеуле? — А как в Мокпхо? — парирует мужчина в ответ, благодарно принимая из рук Хана сигарету с зажигалкой. — Будто ты не знаешь, как бывает в столице: громко, быстро и неуютно. — Не знаю, я там не был, — Джисон пожимает плечами, затягиваясь сигаретой, и вскидывает голову к звёздному небу. — Так странно снова видеть тебя на этих улицах. Словно мне снова шестнадцать. — Мне самому странно, — хмыкает Минхо, перехватывая ручки пакета поудобнее. — Ощущение, что город замер. Он абсолютно такой же, каким был раньше. — Маленьким городам не свойственно меняться, Минхо, в этом их шарм: они таят в себе эту атмосферу до самого конца. Меняйся они так же быстро, как и мегаполисы, то и не было бы тех прекрасных воспоминаний в головах каждого жителя страны — маленькие домики, соседи, знающие друг друга, и весёлые ярмарки, ради которых мы живём весь год. — Звучит разумно, — кивает Ли, наконец открывая свою пачку вишнёвых Мальборо, и закуривает, крепко удерживая сигарету губами. Он прикрывает фильтр ладонью, поджигая сигарету заботливо предоставленной Джисоном зажигалкой, и втягивает никотин, стремительно прикрывая глаза. Хорошо. — Прогуляемся? — внезапно спрашивает Хан, оборачиваясь к бывшему другу, и совсем измученно улыбается, взмахивая ладонью в сторону детской площадки. Той самой, на которой началась их история много лет назад. — Помнишь то место? — Разумеется, мы там познакомились, — усмехается Минхо, следуя к старым, проржавевшим качелям. Он сваливает пакет со сладостями прямо в сугроб и падает на зелёное сиденье, полностью мокрое от попавшего на него снега. Ногами отталкивается и летит, прикрывая глаза. Свобода — то, что ему было так необходимо прочувствовать снова. — Ты ненавидишь меня? — Ненавижу? Конечно, нет, — он вслушивается в шарканье куртки Джисона о железную конструкцию качелей и выпрямляет ноги, позволяя раскачиваться себе куда сильнее. — С чего бы мне тебя ненавидеть, Минхо? — За тот день. — А, — тихий смешок со стороны Хана, и Минхо чувствует, что младший помогает ему качаться, обхватив одну из цепей. — Нет, не ненавижу, мне не за что просто. Я сам виноват: знал, что ты уезжаешь, но почему-то решил рассказать именно в тот день. Верил, что ты услышишь и никуда не уедешь, понимаешь? Я был маленьким, наивным ребёнком, эгоистично считавшим, что ты променяешь свои мечты на меня. — Джисон… — Всё в порядке, Минхо. Какое-то время я злился, не понимал, почему ты решил меня бросить, а потом, знаешь, с возрастом отлегло. Я понимаю, почему всё произошло так, как произошло. Никакой вины с твоей стороны нет, Минхо, расслабься, — мягко произносит Джисон, похлопывая старшего по плечу. — Мне пора идти, маму нельзя оставлять одну. Но я рад, что ты вернулся. Надолго или нет — неважно. Просто… Добро пожаловать домой, кошатник. Слова Джисона схожи на пощечину. «Добро пожаловать домой». Минхо ведь и правда дома, так почему его сердце разрывается от боли лишь из-за одной мысли? Хан ушёл, оставив его одного так же, как когда-то сделал Минхо. Мужчина чувствует жжение в глазах, он задыхается, смотря вслед уходящему Джисону, и сжимает пальцами цепи качели в надежде отвлечь себя от подступающих слёз. Те стекают горькими горячими каплями по замёрзшим щекам, скатываются с челюсти на колени и разбиваются на множество мелких. Метафорично, ведь мечты и надежды Минхо одна за одной разбивались точно так же о жёсткий и непреодолимый мир, о лицемерие и ненависть людей за то, что ты просто существуешь. Они разбивались на протяжении десяти лет, оставив Ли с глубокой дырой в груди, так и не заросшей из-за отчаяния, окутавшего тело. Минхо живёт в ненависти к себе восьмой год и никуда не может сбежать. В комнате темно и холодно. Он уже и позабыл, что, выбегая из нее, открыл окно на проветривание. Мороз пробирается по полу, поднимается с ног до головы и вынуждает хрупкое и разбитое тело неутолимо дрожать, пока в голове витает рой мыслей. «Кто я? Зачем я живу? Для чего мне всё это, если я несчастен?» В детстве у Минхо была одна цель на жизнь — прожить так, чтобы на смертном одре не пожалеть ни о едином дне. Эта цель была растоптана, как и другие, большим и страшным миром взрослых, где каждый день ты просыпаешься на нелюбимую работу, пьёшь невкусный кофе, ведь на другой нет денег, ужинаешь противной едой из полуфабрикатов, купленных по акции в супермаркете, и ложишься спать. И всё по новой, пока ты не сойдёшь с ума. Минхо с ума сходить не хочет, он хочет найти того самого себя, которого бросил на растерзание, и собрать все кусочки воедино. Ему хочется вернуть себя, шестнадцатилетнего юнца, у которого были цели и мечты, у которого были любимые люди, ради которых он просыпался каждое утро. У кого был любимый человек, ответной любви которого он испугался и убежал, лишь бы не возиться с последствиями. Он горько плачет, зарывшись носом в подушку, и сжимает в руках ту самую сигарету, врученную Джисоном. В голове картинками проносится тот самый день, когда Минхо сообщил своему лучшему другу об отъезде. Он помнит широкую улыбку младшего, бежавшего через всё футбольное поле к своему хёну; помнит, как Джисон с каждым мгновением терял её, превращавшуюся в гримасу боли и разочарования; помнит «я люблю тебя, хён» тихим шёпотом и скрывшегося в дверях школы Джисона; помнит свой шок и так и не сказанные «я тоже тебя люблю, Джисон» вслед. Он испугался, отступил и потерял тот самый шанс, когда мог изменить весь свой мир, окрасить Мокпхо красками, что пропитывали бы их с Ханом любовь. Он всё потерял, увидев в маленьком городе только серое пятно, цепью сковывающее шею, и сбежал в надежде найти краски в других. Слезы утираются сжатыми кулаками, ослабленными от рыданий, спустя пару часов. А в голове лишь одна цель — вернуть за эти пару дней себя и свои краски, ради которых он жил.

***

Уставший взгляд карих глаз пронзает маленький светофор, кажется, единственный во всем городе, что уже пару минут горит ярко-красным. Голова от ночной истерики раскалывается надвое, и никакие таблетки ему хотя бы немного облегчить боль не помогают. Он носком грязного от снега ботинка выстраивает только ему известный ритм, раздраженно впиваясь в каждую проезжающую на зелёный свет машину, и искренне недоумевает, почему он всё ещё не перешёл дорогу. Мокрый снег неприятно опадает на лицо благодаря сильным дуновениям зимнего ветра, пробирается даже за шиворот, пуская тем самым множество «мурашек» по коже. Минхо очевидно мёрзнет, стоя в одном лишь пальто, что нельзя даже осенним назвать, пока холодные порывы ветра, поднимающиеся со стороны моря, разносятся по городу стремительно и беспощадно. Его красный нос упрятан в мягкий шарф мелкой вязки кофейно-карамельного цвета, а руки скрывают такого же цвета варежки, заботливо предоставленные сестрой. Старая сумка, в которой он привык носить документы, неприятно оттягивает правое плечо, колыхаясь от ветра и ударяя брелоком в форме звёздочки о бёдра мужчины. Первое время тот раздражённо пытался поправлять её каждую секунду, а после просто оставил небрежно свисать. Зелёный, наконец, загорается, и Минхо переступает через высокие сугробы, морщась от снега, попавшего под штанины, и быстро шагает через дорогу. Он ждал зелёный почти четыре минуты, кто знает — красный может загореться через пару секунд. На другой стороне дороги детская площадка, с которой слышатся визги и детский смех, что пробивает мужчину на почти незаметную улыбку, скрытую вязаной тканью. Он вспоминает совсем мимолётно, как каждую субботу отпрашивался у родителей сходить на площадку в центре города, лишь бы встретиться с Джисоном и поиграть в машинки, заботливо подаренные родителями. Вывеска пекарни виднеется прямо из-за угла, призывно сверкая яркими красками, и мужчина ускоряет шаг, ловко маневрируя между снующими туда-сюда людьми, явно, как и он, опаздывающими по своим важным делам. Во взрослом мире только так и никак иначе: ты, твои важные дела и отсутствие времени на что-либо, кроме на мысли о том, как всё надоело. Минхо толкает дверцу пекарни, морщась от неприятного звука звоночка, раздавшегося прямо над головой, и совсем незаметно (только для него) косится на работающего за стойкой Джисона. Тот ловким движением открывает новую бутылку молока и вливает в серебристый кувшинчик, второй рукой успевая повернуть рычажок на кофемашине и пропустить пар из той штучки, которой взбивают молоко, но название которой Минхо никогда не знал. — Добро пожаловать вновь, — произносит Хан с улыбкой на губах, оборачиваясь через плечо к вошедшему мужчине, и свободной рукой оттряхивает с чёрного фартука невидимые пылинки. — Кофе или чай? — Американо без сахара и молока, пожалуйста, — тихо произносит мужчина, убирая сумку на стоявший рядом стул, что позволяет быстро снять с плеч пальто. Верхняя одежда вместе с шарфом и варежками отправляются на стоявшую у дверей вешалку, а сам Минхо присаживается на соседний с сумкой стул, наблюдая цепким взглядом за мужчиной за стойкой. — Ты давно тут работаешь? — С открытия, — Джисон с усмешкой вливает кипяток в свежеприготовленный эспрессо и ставит готовый кофе на стойку прямо перед Минхо, чтобы после схватить тряпку и протереть свою рабочую поверхность от лишних разводов и капель воды. — Почти год, кажется. Не помню точно. — Почему бариста? — Давай быть честными, в Мокпхо не особо много вариантов. Вот ты видишь меня рыбаком? — Нет, — качает головой, с усмешкой отпивая свой кофе. Всё та же неприятная горечь, осевшая на кончике языка, от которой хочется избавиться так сильно, что просто невозможно думать ни о чём другом. — Ты, насколько я помню, хотел поступить в Сувон на ветеринара. Удалось? — Ты помнишь что-то обо мне? — в голосе Хана оттенки язвительности, что смешалась с явной усталостью. По мужчине, в принципе, видно, насколько тот измученный: под глазами крупные синяки, что явно говорит о недостатке сна, и руки, подрагивающие от любой, даже совсем минимальной тяжести. — Извини, не стоит грубить. — Я эту грубость заслуживаю, — пожав плечами, Минхо следит за передвигающимся за стойкой Джисоном и постукивает кончиками пальцев по деревянной поверхности. — Никто никогда не заслуживает грубость, Минхо. Не ты ли мне это рассказывал? — Как показывает практика, я много чего говорил и мало чего делал. — Это верно подмечено, — хмыкнув, Джисон приоткрывает дверцу витрины по ту сторону стойки и подхватывает сухие салфетки, с помощью которых убирает крошки, опавшие с десертов. — Я поступил в Сувон после школы. Учился, к слову, на отлично, участвовал во всех мероприятиях, чтобы получать грант на бесплатное проживание. — А потом? — А потом у моей мамы нашли рак. — Что? Она?.. — Жива, — кивает Хан, выбрасывая собранные крошки в стоящее неподалёку мусорное ведро. — Но лечение стоит немыслимых денег, так что, — пожимает плечами, — я работаю на двух работах и никуда не уезжаю, Минхо, не потому что я не стремлюсь к лучшей жизни, а потому что я стремлюсь к хоть какой-то жизни для моей матери. — Мне очень жаль, Джисон, — голос Минхо совсем тихий, он чуть ли не шепчет, округленными глазами смотря на абсолютно спокойного лучшего друга. — В этом нет нужды. Жизнь идет так, как должна идти. Мы в порядке, если честно. Да, тяжело, но, пока мама в порядке, я буду продолжать работать изо всех сил. — Ты сильный. — Ты часто мне это говорил раньше, — хихикает Джисон, опираясь локтями на столешницу. — Нагло врал мне в лицо, рассказывая, что все мои обидчики будут мною же побеждены. — Мы тогда обсуждали Марио, Джисон! — громко смеётся Ли, отпивая совсем немного кофе. — В Марио очень сложно не победить, где я лгал тебе? — И то правда, — хихикает Хан, игриво подмигивая. У Джисона — широкая улыбка на лице. У Минхо — тепло глубоко в груди.

***

Они видятся каждый день, когда Минхо приходит в кофейню, долго и муторно объясняя отцу его минусы в бизнесе, а после усаживается за стойку и просит самую большую кружку горячего американо. Стоит отдать должное: Ли-старший к советам сына прислушался и заказал хороший кофе, пить который одно удовольствие. — Тяжелый день? — спрашивает Хан, ставя перед Минхо кружку с кофе. — Жизнь. Мужчина фыркает в ответ, понятливо кивая головой. Их отношения с Джисоном изменились в лучшую сторону, они вновь могли болтать без умолку, раздражая тем самым отца, но обоим мужчинам было плевать — у каждого из них вновь появился лучший друг, которого так не хватало. Их дружба не заканчивалась, она лишь была поставлена на паузу. Стоило лишь нажать «плэй», чтобы жизнь снова заиграла красками, о которых Ли так горестно вспоминал каждый день перед сном. Минхо рассказывал о жизни в столице, о больших торговых центрах, в которых можно купить абсолютно всё. А Джисон, в свою очередь, — об изменениях их маленького городка. Оказывается, у них даже открыли кинотеатр пару лет назад. — Ты знал, что по напитку можно понять человека? — вдруг спрашивает Джисон, склоняя голову вбок. — По моему опыту, выбор напитка очень зависит от характера человека. — Вот как? И что можешь рассказать обо мне? — Американо. Терпкий вкус кофе, оседающий на кончике, и сладкое послевкусие после большого глотка. Тебе свойственна прямолинейность и честность. Это было в тебе ещё в детстве. Мягкие напитки на молоке в основном любят люди с романтичной натурой, для них сладость жизни куда важнее, чем терпкий аромат настоящих проблем. — А какой кофе любишь ты? — А я люблю чай с мелиссой, — фыркает Хан, присаживаясь на свой высокий стул. Он дёргает нервно ногой — у него появилось это совсем недавно, Минхо не может вспомнить случаи из детства — и в который раз проверяет уведомления на мобильном телефоне. — Не забывай, есть люди, которые не пьют кофе. — Ты не пьешь кофе, но всё о нем знаешь? — Ты не ведешь бизнес, но знаешь, как стать миллионером? Минхо цокает, игриво закатывая глаза, и подпирает голову рукой. Джисон красивый. Его растрёпанные волосы небрежными прядями свисают на лоб; широкая улыбка, по которой Ли, оказывается, очень скучал, словно яркое солнце в летний день. В глазах у Джисона правда пустота, заменяемая искрами лишь иногда, когда он говорит о своей семье или любимой собаке, которую завёл сразу же, как вернулся обратно в город. Минхо кажется, что они похожи: оба сломлены, потеряны и абсолютно не знают, что делать дальше. У Ли вариантов немного: ему уже через три дня возвращаться в Сеул, в который на деле даже не хочется, а у Джисона — ничего. Хан — заложник своей жизни без возможности сбежать, как это сделал Минхо. Ли так хочется поделиться своей свободой, показать красоту столицы, которую перестал и сам видеть в погоне за карьерой, рассказать, что жизнь не заканчивается на одном городе, что можно жить дальше и лучше. Хочет, но понимает, что Джисон слушать не будет. Дом Джисона здесь, в Мокпхо, и так будет всегда. — Какие у тебя планы на Новый год? — вдруг прерывает тишину Хан, лениво разлепляя глаза и устремляя взгляд на лучшего друга. — Ты же останешься здесь на праздники? — Да, — кивает Минхо, отпивая кофе. — Новый год я встречаю с родителями, что очень необычно и странно для меня, а первого числа у меня поезд до Сеула. — Уже первого? — расстроенно тянет Джисон, доставая из кармана фартука маленькую шоколадную конфетку в золотистой обертке. — Я думал, ты останешься тут и на Чусок. — Хотелось бы, но на работе меня не спрашивают, какие праздники я хочу отмечать с семьей. — Значит, у тебя плохая работа, Минхо. И Ли не может не согласиться. — Знаешь, а я ведь купил билет до Сеула после школы. Почему-то свято верил, что я смогу сесть на поезд и поехать за тобой. Сказать тебе в лицо, что ты поступил как кусок дерьма, и простить тебя. Но не смог, представляешь? Я испугался той неизвестности, что ждёт меня в большом городе и сошёл на перрон. Больше таких мыслей у меня не возникало — думаю, столица не для меня.

***

Новый год. В этом словосочетании все всегда находят что-то магическое и радостное, все ждут праздник с нетерпением, надеясь получить свои самые лучшие подарки и весело встретить новый год. Кто-то проводит время с семьёй, кто-то с друзьями, а кто-то, как Минхо на протяжении десяти лет, в одиночку. Лишь ты, горячее из ближайшего к дому ресторана быстрое питание, бутылка шампанского, открытая лишь из-за норм приличия, и телевизор с новогодними фильмами по типу «Один дома». Минхо так жить привык, его ничто никогда не могло сломить тридцать первого числа, когда он в очередной раз задумывался о том, как проводить праздник. Только так, как привык, и никак иначе. Этот год — исключение. Он впервые просыпается в первом часу дня, а не в шесть, как обычно, ведь ежегодно работает тридцать первого. Выспавшийся, полный сил и желания сделать хоть что-то, даже если это просто помощь матери в уборке дома, которую Минхо всегда ненавидел. С первого этажа даже сквозь закрытую дверь доносятся крики и споры, вечно преследующие их семью каждый праздник. И впервые у мужчины на лице не раздражение, а широкая улыбка — он слишком счастлив. Телефон, лежавший под головой, противно вибрирует, вынуждая схватить его и нажать на кнопку блокировки, пробуждая ото сна. На экране виднеется контакт по имени «Джисон», а в самом сообщении — фотография собачки младшего, наряжённой в новогодний костюм. Ппама в этом году празднует в костюме новогодней ёлки, радостно жуя свою праздничную косточку. Минхо пишет быстрое «такая же милая, как и его хозяин», а потом соскальзывает с кровати, ловко откидывая одеяло в сторону. Холодок по полу быстро находит босые ноги, пуская множество мурашек по телу, и мужчина шарит ногами по паркету в поисках своих тапочек. Всё, лишь бы не было холодно. На первом этаже шумно: их семья из года в год ставит ёлку исключительно в последний день, заканчивая украшения прямо перед приходом гостей. Этот день не исключение, и споры по поводу цвета ёлочных игрушек лишь усиливаются: мать за ярко-красные, стеклянные шары, а отец и Хёри — за синие, пластиковые, которые не страшно разбить. Он смеётся совсем тихо, опираясь на перила и заглядывая в гостиную, оценивающим взглядом сканируя уже украшенное дерево. Дело за малым — действительно осталось просто повесить шарики на пушистую хвою, но это и есть самое сложное во всей подготовке. — Повесьте и те, и те, зачем ругаться в праздник? — не выдерживает он, с усмешкой спускаясь до конца, и проходит в гостиную, забирая из рук Хёри шарики обоих цветов и навешивая их на соседние ветки. — Выглядит хорошо, а семью хотелось бы сохранить, знаете? — Сейчас сделаю тебе кофе, — с ноткой усталости сообщает сестра, явно вставшая намного раньше старшего брата, и уходит на кухню, нервно дёргая мужчину за штанину в тайне от родителей. Тот щеночком следом шагает, прикрывая за собой двери, и сестра облегчённо выдыхает, доставая из кухонного шкафчика кофе. — Я уже не могу, Минхо. Они ругаются из-за каждой мелочи, серьёзно. — Что у них вообще с отношениями? — интересуется Ли, присаживаясь на стул, и сестра в ответ лишь пожимает плечами. — Не говорили о разводе? Мама как-то звонила мне в истерике, обещала развестись. — Ты же знаешь, что она этого не сделает. Их отношения слишком гармоничные, понимаешь? Ссорятся-мирятся-ссорятся. Цикличный круг, который не сломаешь. — Но тебя же не устраивает такое. — А какое дело уже до этого? Я скоро поступаю в Пусан, пусть ссорятся, сколько душе угодно. Минхо не успевает сделать и глотка утреннего кофе, как в кухню влетает мать, громко раздавая указания всем, кто ей попадается на глаза. Так Ли обязуют мыть посуду по второму кругу и вытирать каждую тарелку сухим полотенцем до тех пор, пока фарфор не начнёт скрипеть под напором махровой ткани. Мужчина спорить не смеет, лишь грустно вздыхает и принимается за указания, вслушиваясь в телефонный разговор матери с соседкой. Женщина обещает вкусный ужин, о котором все гости будут помнить ещё год, а вторая женщина, в трубке, вещает о непревзойдённом пироге, который обязательно принесёт к ужину. И всё это тоже лишь вызывает улыбку на губах и теплоту в глубине души. Словно вот оно, место Минхо, словно тут ему нужно быть, а не в обезличенной высотке. Ровно к восьми все приготовления заканчиваются. На столе — прекрасный ужин, состоящий из множества закусок и трёх видов горячего, словно мать для каждого лично выготавливала. Минхо одет в свой лучший наряд, что греха таить, — пижамные штаны в красную клетку и зелёный свитер с оленем на груди. Мать прислала его на прошлое Рождество, и Ли не может не удостоить эту кофту чести быть надетой в новом, двадцать третьем году. Он лишь из вежливости встряхивает и без того беспорядочно свисавшие волосы и кивает сам себе. Красив как никогда. — Минхо! Гости пришли, спускайся! — Иду! — мужчина кричит в ответ, кидая последний взгляд на своё отражение в зеркале, и улыбается сам себе. Красив, если не акцентировать внимания на ярких синяках под глазами, так и не сошедших за неделю, проведённую дома. Он быстро спускается по лестнице, громко топая пятками, облачёнными в ярко-красные носки со снеговиками, и замирает, как только первым делом видит широкую улыбку Джисона, наблюдавшего за ним всю дорогу. У друга в руках коробка, завёрнутая в красивую обёрточную бумагу зелёного цвета, а Минхо резко вспоминает, что совсем не купил подарка для Хана. Он собирался все эти три дня, но так и не добрался до ближайшего магазинчика с сувенирами, в котором можно купить хоть что-то, что понравилось бы другу. — С наступающим! — Джисон хмыкает, вручая подарок старшему, и подмигивает сразу после, стягивая с ног грязные от снега ботинки. — Ты только не открывай до завтра, ладно? Откроешь уже в Сеуле. — Хорошо, — кивает, убирая подарок на стоявший рядом комод. — Ты извини, я без подарка. — Да всё окей! Сам только утром купил, — хмыкнув, Джисон вальяжно проходит в гостиную, где накрыт стол для празднования, и подхватывает бутылку шампанского, вчитываясь в название. — Столичное, да? — Должен же я частичку Сеула в Мокпхо принести, — усмехнувшись, Минхо прижимается к Хану со спины, обнимая того за талию, и выхватывает бутылку из чужих рук. — Оно неплохое, я всегда его в Новый год пил, так что всё в порядке. — Не буду спорить, — вскинув руки, Джисон разворачивается в объятиях Минхо, устраивая руки на чужих плечах и подмигивает. — Столичный мальчик. — Ой, заткнись, — прыснув, мужчина выпускает друга из объятий, как только слышит шаги со стороны коридора, и оборачивается к матери, зашедшей в гостиную вместе с матерью Джисона. — Всё готово, можем садиться за стол. Семейные застолья самые забавные, и никто не сможет изменить мнения Минхо. Они всё время подшучивают друг на другом, заедают кислое шампанское салатами и терпеливо дожидаются поздравление президента страны, чтобы уже после с радостью прокричать громкое «ура», встречая новый год. У мужчины в мыслях лишь желание никогда не терять это ощущение праздника, которое он запивает глотком шампанского, свято веря, что эта традиция — одна из главных. Джисон, сидящий рядом, почти не пьёт, что заметно по количеству жидкости в бокале, но постоянно прикладывается к шампанскому, нервно дёргая ногой под столом. — Минхо, — шепчет друг, постукивая старшего по бедру, и тот мычит вопросительно, увлечённо жуя бутерброд с красной рыбой. — Давай сходим покурить? — Идём, — кивает Минхо, поднимаясь из-за стола, и спешно шагает на выход из гостиной, пока не полетело множество вопросов вслед. На улице холодно, мороз холодит даже разгорячившееся из-за алкоголя тело, и Ли шмыгает носом, в мыслях сетуя на собственную же безалаберность. Следовало взять хотя бы плед. Джисон рядышком словно и не чувствует холода, закуривает как-то слишком дёргано и оборачивается к старшему, пристально смотря на того. — Пожалуйста, ничего не говори, окей? — бурчит младший, делая шаг к Минхо, и тот вопросительно вскидывает бровь, замирая сразу после. Он собственными губами ощущает прикосновение потрескавшихся губ Джисона. Тот целует совсем невесомо, словно боится получить отказ, и сразу же отстраняется, смущенно опуская голову. Минхо лишь по ушам понимает, что младший покраснел. Хан нервно затягивается сигаретой, отворачиваясь к калитке, а у Ли в голове резкая пустота. Сердце колотится от волнения, ладошки вмиг взмокли, как у шестнадцатилетнего подростка на первом свидании, а в мыслях появляется только лишь желание повторить поцелуй. Нормально повторить. — Джисон… — Не говори ничего, — бубнит тот, стряхивая пепел под ноги. — Я знаю, что ты уже вечером уезжаешь. Я знаю, что я снова поступаю эгоистично, делая всё это с тобой перед самым отъездом, но я правда не смог сдержаться. Что в тебе такого магического, что я снова к тебе начинаю чувствовать чувства, Минхо? Старший смеётся тихо, не зная, как реагировать на произошедшее, и тянет Джисона к себе в объятия, крепко обнимая. Тот дрожит, и Минхо прижимается ещё ближе, согревающе потирая ладонью предплечье младшего, ласково целуя в макушку. У него и правда билеты на семь вечера, всё вновь повторяется. Только в этот раз Минхо больше не трус, он вырос и теперь может давать отчёт и своим чувствам, и своим желаниям. Он не хочет уезжать. За последнюю неделю Минхо наконец нашёл себя, нашёл свой дом и больше не хочет его терять. Его дом здесь, в маленьком, сереньком Мокпхо, что схож с тёплым пледом, доставшимся от бабушки. Старый, потрёпанный, но такой любимый и тёплый. Такой, какой никогда не выбросишь на помойку, он всегда будет с тобой. — Я никуда не уезжаю, — произносит наконец, вновь оставляя поцелуй на замёрзшем Джисоне. — Я люблю тебя, и в этот раз во мне достаточно смелости, чтобы признать это вслух. — Ты… что? — Я люблю тебя и в этот раз никуда уезжать не собираюсь, — мягко шепчет, позволяя удивлённому Джисону развернуться в его объятиях. — Я не шучу, Джисон, я остаюсь в Мокпхо, с тобой. — Ты шутишь? — А я когда-то шутил по поводу своих планов? — наигранно серьёзно спрашивает, накрывая губы младшего ровно в тот момент, когда над их головами взрываются залпы фейерверков. Эта ночь — конец прошлого и начало будущего. Их будущего, которое они могли иметь давным-давно.