Девять на двенадцать

      Терпкий запах вина и чая разливался в небольшой комнатушке, наполненной несколькими людьми. Успешная крупная сделка, которая требовала небольшое празднество в компании "Чёрных ящериц" и одного из членов исполнительного комитета. Рыжий мужчина, сидевший с одной запрокинутой ногой на другую, внезапно подорвался с места и поспешил к небольшому стоящему в углу комнаты шкафу, в котором находились обыкновенные, давно неиспользуемые вещи, напоминавший кладовую в миниатюре. Посмотрев, как с интересом что-то рыскает среди барахла Чуя, спокойно сидевший до этого темноволосый парень обратил на это внимание:       — Накахара-сан, что ищете?       — Идея тут одна появилась, — отыскав нужный небольшой предмет, мужчина без труда встал, развернувшись на месте, — у нас с вами даже нет ни одной фотографии совместной,— подходя ближе ко столику с полупустыми бокалами, Чуя заговорил с внезапно пришедшим за вечер дружелюбием, — в конце концов, всякое может случиться. А так останется след на память. Что думаете?       Их неизменный, но довольно удачный состав, являлся надёжной и крепкой опорой, который ежедневно выполнял, безусловно, важную работу, запомнился в новый период расцвета Портовой мафии. И несмотря на то, что Чуя формально не относился к отряду, может и редко, но иногда, в свободные минуты и часы без какого-либо стеснения наведывался к “ящерицам”. Такой милый и спокойный вечер, как этот, хотелось запечатлеть в виде напоминания о когда-то минувших тёплых днях, чтобы однажды, спустя долгие годы, а может, и десятилетия, кто-то также, по случаю любопытства, однажды наткнулся на распечатанный позже фотоснимок. Почти все присутствующие и даже старый Хироцу, поведавший многих на своём веку, сразу же согласились. Но Акутагава, со слегка ошарашенными глазами диаметром с блюдца и со старательно скрываемой и подавляемой дрожью в теле пытался ровно поставить чашку и не спешил давать утвердительный ответ.       — Откуда он здесь? — Рюноске указывал на фотоаппарат с еле виднеющимися потёртостями, который держал мужчина.       — От Дазая достался, — сказал в заметно пренебрежительном тоне Чуя, — сам свалил, а свои манатки даже не потрудился забрать. А что?       Выдержав небольшую паузу, будто что-то обдумывая, парень сохранял невозмутимый вид:       — Прошу простить, Накахара-сан, но вынужден отказаться, — встав, слегка пошатываясь, словно пребывая в трансе, Акутагава направлялся к двери, покидая товарищей, — остались дела незавершённые. Приятно было провести вечер.       — Эй, подожди, — Чуя преграждал путь, желая получить развёрнутое пояснение столь странно изменившегося настроения парня, — я, конечно, понимаю, что от имущества этого мудака только избавиться хочется, но всего один снимок?       — Извините, но сейчас правда нет времени, — на первый взгляд это звучало как бесцеремонный отказ, но увидя затаенную за мрачной завесой глаз тревогу, Накахара лишь отошёл, пропуская младшего к выходу.       — Чёрт с тобой, в следующий раз значит, — в мнительной манере проговорил мужчина. Крайне редко можно было заметить такое беспокойное состояние у Рюноске.       После слов благодарности последовали удаляющиеся шаги в коридоре. Накахара размашисто сел обратно, доливая вино, и обратился к встрепенувшейся от ухода начальника девушке:       — Хигучи, что это с ним?       — Сама не знаю. Хотя, насколько помню, Акутагава-семпай всегда избегал камер, — Ичиё предавалась воспоминаниям, пытаясь детально разобрать всю историю их знакомства и совместной службы, чтобы по кусочкам собрать необходимое объяснение, — и когда его повысили в должности, ему предлагали поменять фотографию в личном деле, но он под любым предлогом отнекивался, даже после долгих уговоров, — стоявшая неподалёку у окна Гин кротко кивнула в подтверждение. — Наверное, просто стесняется.       Студёная вода хлестала по лицу, пытаясь смыть охватывающую разум панику. Погружаясь всё больше и больше в прошлое, голова нещадно гудела, а проскальзывающие эпизоды затмевали разум. Не в силах стоять от пробирающего насквозь смятение, Акутагава прислонился горячим лбом к холодной кафельной стене, вцепившись в бортики белой раковины. Почему именно он?

***

      Несколько глухих постукиваний по дубовой двери. Монохромный человек, крадясь, зашёл в душноватый кабинет с застоявшимся воздухом.       — Входи.       Помещение с небольшим диванчиком. Металлический аромат то ли крови, то ли дыма жжённого пороха раздражал слизистую. Напротив двери — прочный стол из красного дерева, без излишеств, с зелёной настольной лампой и стопкой незаполненных отчётов и каких-то бумаг, кожаное кресло. Бордовый жёсткий ковёр, расстеленный по площади всей комнаты. Пустые шкафы со стеклом. Толком необжитый после старого владельца теперешний кабинет самого молодого в истории организации главаря.       — Вызывали, Дазай-сан? — отчеканил вытянувшийся по струнке подчинённый.       — Проходи, Акутагава-кун. — Приглашающий жест вперёд.       Рюноске аккуратно сдвинулся с места возле входа, направляясь в глубь кабинета, закрывая за собой дверь на щеколду. Дазай впервые дал ему личное задание, более того, требующее дополнительной обговорённости с глазу на глаз. И несмотря на поздний ночной час, Акутагава не мог упустить такую возможность проявить себя в деле, успех в котором мог повлиять на отношение Осаму к нему. Особенно, когда условия донельзя простые:       — Сфотографироваться?       — Верно. Мори поручил, много времени не займёт. Садись вон туда, — указательным пальцем Осаму показал на стул с поставленной рядом на штатив камерой.       Акутагава зажато уселся. Радость от того, что на сегодня он останется в целости и невредимости, не рискуя своей жизнью на очередной разборке с мелкими группировками или на новой тренировке, сочеталась с обидой на собственные ожидания, ведь только для такого пустякового дела позвал его Дазай, не давая возможности показать результат в стоящей миссии.       — Правда красивый? — Осаму перевёл взгляд на небольшое чёрно-серое устройство, пристально глядящее через объектив, с ярко горящей кнопкой включения. Хоть Акутагава не мог и предположить даже о названии фотоаппарата, по технике было видно, что она была определенно новой и наверняка последнего года выпуска: на корпусе не наблюдалось и царапинки, которая как-то могла намекнуть на давнее и частое использование.       — Выглядит неплохо, — сухо ответил юноша. По правде говоря, ни понятия о красоте, ни собственного мнения о таких ненужных и незначащих вещах Акутагава не имел. Пока за немногие прожитые года этот навык ни разу не пригодился для выживания в грязных трущобах или в стенах не менее опасной мафии, поэтому прямо заданный вопрос от человека, который меньше всего заботился о взглядах и суждениях подопечного, вызвал только недоумение.       — С тобой, конечно, не сравнится, — Дазай пробурчал под нос настолько тихо, чтобы даже в молчаливом помещении, находясь в пределах метра от собеседника, не была слышна нечаянно проронённая фраза.       Акутагава выпрямился, смотря прямо сизыми глазами в стекло объектива. Никогда до этого момента не было нужды для чего-то сниматься, оставлять свой отпечаток на чей-то картотеке фотокамеры. Рюноске и отражение в зеркале не завораживало, а наоборот отталкивало. Неказистый, с жёлто-фиолетовыми заплывшими пятнами на теле, с криво подстриженными волосами, по структуре и форме схожие с плешивой шерстью дворняги, и холодящими душу глазами. Что могли найти в этой абсолютно непрелестной картине и близко не стоящей с обложками модных журналов из подземного перехода или ларьков у станции?       — Сейчас вылетит птичка, — странное выражение заставило призадуматься Акутагаву, ранее не слышавшего такое словосочетание. Какая птица должна вылететь через такую маленькую стеклянную сферу устройства? Но казаться несмысленным глупцом в глазах Осаму не хотелось, и потому, напрягаясь всем телом в ожидании чего угодно, юноша со свойственной серьёзностью уставился в объектив, — давай, раз, два... Вспышка.       От слепящего потока Рюноске непроизвольно зажмурился. Именно этот разрезающий порыв света зовётся “птичкой”?       — Я же предупредил, — вздохнув, Дазай презренно окинул взглядом слегка шокированного юношу. Но поняв причину столь растерянного лица, парень лишь усмехнулся, — неужели ты не понял, что я сказал?       — Нет… — нехотя произнеся, Акутагава неловко увёл взор в сторону. Вновь выставил себя дураком, не способным без объяснения сразу выполнить указание. Но Осаму не упрекнул, а только в непривычно приподнятом для Рюноске настроении сказал:       — Ладно, теперь не закрывай глаза и смотри прямо. Снова глухой щелчок камеры, и на этот раз удавшийся снимок.       — Хочешь посмотреть, как получился?       Акутагава неторопливо подходил к стоящему возле фотоаппарата парню. Встав сбоку, он рассматривал на маленьком цифровом экране получившийся портрет. Но находится в нескольких миллиметрах от Дазая было неловко, зная о его отношении к физическому контакту. И поспешив отстраниться, Рюноске собирался было попрощаться и покинуть кабинет, в надежде вернуться сюда не в скором времени, но порыв остановили:       — Стой, это не всё, — руки неожиданно легли на приподнятые вверх плечи, — зря что ли аппаратуру настраивал? Нужно ещё несколько фоток, в разных ракурсах.       Выбора не оставалось. Невыполнение приказов от босса сулило нечто более ужасное, чем пару фотоснимков. Намного легче и быстрее услышать ещё пару щелчков фотокамеры, чем расплачиваться своей целостностью. В ожидании новых указаний Акутагава неподвижно стоял. Непонятно, в какую позу или возле какого предмета нужно было встать, чтобы удовлетворить ожидания вышестоящих.       — Садись на диван. Плащ на полу оставь, — пришлось переступить через себя и оставить валяться чёрную ткань.       Усевшись, Акутагава также продолжил держать ровную осанку, положив ладони, сжатые в кулаки, на колени. Он так и не мог понять, зачем нужно было менять простенький деревянный стул и светящийся напольный абажурный торшер на мягкую мебель в полумраке, до которой не доходили желтоватые электрические лучи, вдобавок лишаться согревающего элемента гардероба? Но вместе с ним в противоположную часть комнаты перешёл и штатив.       — Расслабься. Положи руки как-нибудь по бокам. Тебя же не на паспорт фотографируют.       — Но я так обычно сижу, — раздался пониженный, до сих пор не понимающий что от него хотят, голос в сумерках.       — А я тебе говорю расслабиться. Спустись немного вниз.       Получив более очерченное и конкретное пояснение, Рюноске попытался избавиться от напряжения. Уже полулёжа, ноги немного вытянулись вперёд, а руки обвисли по обе стороны от туловища. Он продолжал играть в гляделки с навязчивым аппаратом, который будто вместе с владельцем следил за каждым движением юноши. Вспышка.       — Теперь пристрой как-то кисть.       — В каком плане? — недоумённо сведя брови, Акутагаве опять пришлось расшифровывать непонятные просьбы. Он без затруднений мог догадаться до любого поручения по полуслову, лёгкому жесту или условному знаку Дазая. Когда дело касалось битв, в этой стезе Рюноске ощущал себя словно рыба в воде, хорошо ориентируясь на поле сражений. Но сейчас он слеп, и находясь рядом с непредсказуемым Осаму, приходилось прощупывать почву.       — Почему до тебя так долго доходит? — раздражение постепенно подкрадывалось. В этом и была основная сложность для Дазая ещё с момента первой встречи: с полностью проваленным в социальной адаптации юношей разжёвывание любого давным давно устоявшегося термина в обществе стало обыденностью для нетерпеливого Осаму. В такие моменты всегда срабатывали затыкающее рявканье и язвительный, ядовитый подкол, но сейчас надо было вести себя с осторожностью. Не напугать. Но зная, что с любым человеком хорошо срабатывает принцип наглядности, Дазай решил изобразить желанную композицию на себе.       Развернув слегка вправо лицо и согнув запястье, Осаму кончиком указательного пальца дотронулся до подбородка; остальные же пальцы держались раскрытым веером. Он был подобен модельной звезде с рекламных баннеров.       — Вот так.       Акутагава постарался повторить точь-в-точь, однако смотрелось это не как у идеальной мраморной фигуры под авторством знаменитого скульптора, а как у самодельной, скрипучей деревянной игрушки, сделанной пьяным ремесленником. Но Дазай лишь довольно улыбнулся. Вспышка.       — Останься в одной рубашке.       — Зачем? — вновь непонимание. Ненавистное чувство, когда не можешь знать наверняка, какой тайный умысел прячется за этими словами и что ждать дальше. Однако приказ, граничащий с придурью, выводил на столкновение.       — Так лучше смотрится в кадре.       — Но я не хочу этого делать, — терпение кончалось и у Рюноске. Вместо внятного ответа вновь плутоватое рассуждение.       — Акутагава-кун, я за день очень устал, но вынужден отвечать на твои капризы. А сейчас ты меня заставляешь сорвать с тебя силой одежду. Давай закончим без жертв? — подошедший почти впритык Дазай тучно навис. Он казался намного шире и больше обычного, будто жёсткое одеяло, укрывающее с головой. Но это не помешало попытаться занести рукав-лезвие к чужому горлу. — Слишком медленно и предсказуемо, — забинтованная рука заламывала запястье, готовясь его сломать.       Акутагава шумно сглотнул и смотрел с распахнутыми веками в сузившиеся презрительно карие глаза. Поняв, что противостоять Осаму в открытую уж точно не предстаётся возможным, оставалось подчиниться и без лишних пререканий снять штаны. Пальцы старались натянуть края рубашки как можно сильнее, желательно закрывшись ей полностью от пронизывающего насквозь взора. Но длина не позволяла.       — Раздвинь ноги. Колени неохотно расклеивались.       — Шире, — сверкнувший в зрачках недобрый блеск. Смущённый взгляд потупился на пол, не в силах вынести осуждение объектива.       — Такой милый. Вспышка.       — Дазай-сан, зачем боссу эти фотографии? — способный сорваться то ли на крик, то ли на плач от непробиваемой абсурдности ситуации, Акутагава всеми силами старался скрыть хоть каплю эмоций.       — Всё очень просто, — вставший сзади спинки дивана Дазай поглаживал выступающие под тонким атласом ключицы и сладко начал рассказ, — тобой интересуется многие вражеские группировки, как сильной боевой единицей, — руки приближались к шее, — и если получится так, что ты вдруг предашь нас, — сжавшееся кольцо пальцев, словно удавка, заставили откинуть тёмную макушку назад, — то мало того, что тебя гарантированно найдут и твоё тело мучительно растерзают, — маленькие пуговки податливо расстёгивались, — так ещё получится и заработать на твоих снимках, — пальцы трепетно коснулись мягкого бока, — знаешь, как хорошо будут продаваться такие фотографии на аукционе среди богатеев?       Мысли роились, перебивались. Непреодолимый страх надвигался, будто уводя за собой в болезненную пучину. Цепь логических рассуждений разбилась, в ней изначально присутствовали поломанные звенья. Акутагава, сам того не зная, оказывается прослыл предателем в рядах мафии. Доказать всеобъемлющую преданность он мог любыми способами, пройти всякую проверку. Как он породил и в боссе, и в самом Дазае зерно сомнений? Но чувствовался ускользающий, неосязаемый истинный замысел. Однако, какой точно, Акутагава не знал.       — Хватит… — дрожащий голос эхом раздавался в сознании.       — Грозный, ужасающий и неприступный мафиози в их руках будет щуплым, доверчивым и пугливым парнишкой, — играющий, глумливый шёпот проникал в кровь и пульсировал по венам.       — Хватит!       — Поэтому, — обойдя диван вокруг, Дазай остановился у привычного места возле ненавистной камеры, — чтобы такого не случилось, выполняй приказы начальства и не вздумай препираться.       Табун мурашек пробежался по коже. Разум отключался, надеясь, что будет лучше, если Рюноске не будет задумываться о позорно сложившихся не по его вине обстоятельствах и станет марионеткой, беспрекословно делающей то, что хотят другие. Оставалось только два варианта: смирится и закончить как можно быстрее, либо же умереть на месте. Пока выбор, хоть и слабо, но падал на первый вариант. Испытывать нескончаемую боль перед гибелью было боязно, зная, на что был способен Дазай. Не зря пленники, попадающие к нему на пытки, раскалывались при абсолютно любом исходе — сдержавших клятву до конца на счету Осаму не было.       — Сядь на колени. Жёсткие волокна ковра впивались в тонкую кожу. Направленный сверху объектив фотокамеры приковал к себе остатки внимания. Вспышка.       Дазай вальяжно уселся на диван с фотоаппаратом в руках. Глаза неприятно поблёскивали.       — Акутагава-кун, подойти сюда, — взгляд указывал на пространство между ног.       Крадясь, подобно кошке, Рюноске расположился между тёмных брюк. Страх, перемешанный с сжигающим стыдом, затуманивал все мысли.       Рдеющее лицо и бегающие чёрные зрачки.       — Такой невинный, — притянутый ближе за затылок Акутагава упирался вспотевшими ладонями в чужие бёдра, находясь в предельной близости от паха, — чистый, — фраза, слетевшая с уст Осаму, казалось, липла к телу, собирая всю пыль и грязь из непроветриваемого помещения и с неочищенного ковра, — хотел бы исправить это?       — Что вы имеете в виду?       — Переспал бы со мной? Здесь, на том столе, а может, сразу на полу? — крепкая рука не давала вырваться.       Вопрос окатил ведром ледяной воды. Испуганные глаза таращились на ухмыляющееся лицо. Сбивчиво дыша, Рюноске пытался издать хоть звук, но губы дрожали. В голове пронеслись бесчисленные вариации будущего, каждое из которых будоражило по-своему. Молчание могло бы длиться вечно, пока не раздалась едкая усмешка, переходящая в звончатый смех, наполняющий тишину кабинета.       — Видел бы ты себя со стороны. Похож на подстреленного щенка, он также смотрит в ожидании пощады. Это просто шутка, успокойся. Рука перехватила за щёку, укладывая голову на бедро. Редкие прядки стекали ручьями вниз. Пустые смурые пятна уставились в тошнотворный объектив. Вспышка.       В глотку резко пробились пальцы. Рвотный рефлекс, сжимающий внутренности, раскрасневшиеся глаза и шумное отхаркивание, неконтролируемо выступившие из глаз капли. Тянущаяся слюна.       — Смотри на меня! — резко переведённый отчаянный взгляд. Вспышка.       Акутагава продолжал по-мученически глядеть. Зачем и почему было совершено внезапное движение, поранившее к тому же нежное нёбо? Но выяснять истоки непредсказуемого поступка не хотелось: единственным желанием было освободиться из клетки и перестать ощущать на себе внимательные взоры.       — Ложись. — Послушно выполненное указание; зрение старалось расфокусироваться, лишь бы как можно правдоподобнее реальность казалась приснившимся кошмаром, — что, вымотался уже наверное?       — Хочу спать. — Голос становился неузнаваемым: теперь в нём слышалось полное безразличие. Ни ярости, ни страха — пришло наконец смирение. Если станет наплевать на себя и на происходящие события вокруг, тогда легче перенести невзгоды.       Дазай присел на слегка подрагивающий от холодного пота таз, положив аккуратно фотокамеру на пол. Лёгкая улыбка исказила лицо. Вид такого Рюноске был недоступен никому, кроме него. Акутагава бы и не позволил этого ни одной живой душе, за исключением него. Только Осаму мог наблюдать неловко порозовевшее личико, взгляд, выражающий тьму и бурю эмоций, обнажившиеся гематомы, украшающие молочную кожу. Находящегося в замешательстве Рюноске, боязливого Рюноске, искреннего в своей недогадливости Рюноске, непорочного и неопытного Рюноске, беззащитного Рюноске. Такого, который никогда бы не проявился при посторонних людях, противниках, коллегах, семье. Но ведь Дазай другой случай. Тот, чьи наставления внимают и переваривают с особым рвением, тот, кто способен укротить даже больного бешенством пса, тот, ради чьей похвалы живут и готовы бросаться в заведомо провальный бой. Тот, кто мог бы назваться по-настоящему дорогим для кого-то. Но сейчас было просто невыносимо глядеть на потерявшего всякий интерес юношу, безучастно смотрящего куда-то сквозь.       — Акутагава-кун, ты очень симпатичный. Тебе часто об этом говорят? — Слащавый поток обрушился водопадом. Вопрос снова загнал в угол.       — Ну… нет. — Неуверенность захлестнула; не хотелось провалиться в деле внешности.       — А зря. С такой смазливой мордашкой можно многого добиться от окружающих, особенно от женщин. Будь ты более обольстителен, и у тебя появилась бы куча поклонниц, — рубашка сползла вниз, — знаешь, сколько пользы они принесут? Начиная с доноса нужной информации, заканчивая удовлетворением любых желаний, — грубые руки скользили по предплечьям.       — Я не думаю, что в этом есть необходимость, — хоть он и старался сдерживать отстраненную интонацию, внутри всё закипало, горело.       — Да ну? — водимые по низу живота пальцы заставили напрячься. — Хочешь сказать, что никогда не хотел сбавить накопившееся напряжение с какой-нибудь красоткой? — Приторно-насмешливый голос. — Или эта девушка из мафии? Акутагава-кун, ты же наверняка засматривался на ту новенькую, Хигучи? Попроси её о ночи, так она без всяких вопросов прыгнет с тобой в одну койку.       — Глупости, — произнеся заметно тише, Рюноске перевёл взгляд в абстракцию. Дальнейший диалог обещал быть дотошным, проверяя реакцию на любые щекотливые фразы, поэтому стоило попытаться уйти от темы.       — Видно же, что она к тебе не ровно дышит, — Осаму сконцентрированно выводил круги и случайные фигуры по худому туловищу, — или тебя интересует сестрица Коё? Она бы бережно направила тебя и взяла бы всё в свои руки. А может, тебя влечёт к девочкам помладше? Как Кёка, к примеру…       — Это не имеет значения! — Мерзость, вливаемая в уши, лишь раздражала и бросала в краску.       — Как вспылил-то. — Улыбка коснулась губ. Узкие запястья занесли вверх, приштопывая их к дивану. Помятая рубашка комком собиралась под спиной, — не стесняйся передо мной. Мы же должны наладить доверительные отношения, а, Акутагава-кун?       Дазай плавно вторгался в ограниченное пространство, заполняя его полностью собой. Сверху давила непереносимая аура угрозы. Будто попавшийся в лапы хищника, который готов растерзать тушу жертвы в ту же секунду, Рюноске плотнее вжался в замшевые сидушки. Если Акутагава и хотел когда-то перейти на взаимоуважительный контакт, то точно не таким образом.       — Отпустите, Дазай-сан. Я сделаю всё, что попросите, только слезьте с меня, пожалуйста, — не представляя больше вариантов, пришлось прибегнуть к самому не желаемому и долго откладываемому. Возможно, получится сыграть на каких-либо остатках жалости, спрятанных в недрах личности Осаму? Дазай переменился, состроив каменную мину. Нельзя было даже понять, расстроен ли он сейчас, испытывает неутолимую злость к своевольному ученику или это приливающая апатия?       — Рюноске, я надеялся, что смогу поговорить с тобой без этих истерик, — пальцы пробегались по надплечьям, — но ты опять меня разочаровал. Что ж, если так хочешь выбраться — попроси, — однако это было ничто иное, как раздираемое изнутри ликование. Теперь Осаму полностью овладел им.       В один миг пальцы крепко, холодной цепью сомкнулись на горле. Путь воздуху перекрыт. Чувствовалось, как с каждой секундой шея сжималась до объёма шнурка. Извиваясь, словно барахтаясь в склизком болоте, Рюноске пытался отбиться, получая на это лишь напористое давление всем весом. Сиплый голос прорезался в нарастающей перед взором темноте:       — Простите, Дазай-сан, — обращение повторялось из раза в раз, сливаясь в один неразборчивый поток звуков. Но что поделать, если слетавшее с искусанных в кровь губ имя и кряхтящие мольбы услаждали сердечнее серенады, убаюкивали лучше колыбели перед сном, настраивали дух жёстче боевого клича и возбуждали сильнее любого страстного стона в постели? Напор уменьшился только тогда, когда речь переходила на недосягаемую слух громкость, а колебания снизу становились всё менее энергичными. Входя в раж, Осаму даже смерть не казалась таким устрашающим соперником за одно изворотливое тело.       Помутневший взгляд и шумное, прерывистое дыхание, похожее на то, что у человека, оказавшегося над водой в момент утопления. Сознание постепенно и по неволе возвращалось в действительность. Ослепляющий удар света. Вспышка.       Острые лопатки соприкасались к вздымающейся равномерно груди. Подбородок вонзался в плечо. Чужое дыхание опаляло покрасневшую кожу. Сидящее позади туловище накрывало подобно толстому тулупу. Чужие руки закольцевали по обе стороны, служа оградой, по центру держа фотоаппарат.       — Погляди, каким хорошеньким ты здесь вышел, — перелистывающиеся цифровые кадры, отражающиеся в измученных туманных очах. Хотелось выкинуть, растоптать в мелкую крошку, стереть в труху и сжечь вместе со злосчастным кабинетом эту противную фотокамеру. Стереть позорные снимки и воспоминания с карты памяти, чтобы никогда и ни за что не просматривать их снова, — такой славный, — но с наслаждением переключаясь и задерживаясь на отдельных эпизодах, Дазай не собирался останавливаться, поглощая мелкие пиксели. И почему юноша, подобный коллекционной кукле, не разделял тот же эстетический экстаз? Кто бы ещё мог выглядеть так отвратительно-привлекательно помимо него? Хваткие, тесные, непреодолимые объятия. Наполненные чем-то противоречивым, горько-сладким. Время тянулось увязистым шлейфом. Зыбучий песок, погружающий в безнадёжный, но такой ласковый мрак. Была ли это окровавленная тень гнетущей вины за себя и свои мысли или взявшаяся из ниоткуда светлая нежность? Но нет, не нужен повод для сомнения, приводящий к нежеланному выводу.       — Если не брать во внимание твоё ужасное поведение, то ты хорошо постарался. — Ложка мёда в бочке дёгтя. — Ты обиделся на меня, Акутагава-кун?       Жар прилегающего тела накрывал уютной, трепетной, но солёной, щиплущей волной. Может, на самом деле и не так плохо сложились обстоятельства, и всё это очередное испытание на прочность, в конце которого ожидает милостивая награда? Разобраться в хаотичном ворохе ощущений трудно. Непосильно, если находится в неподвластном замке.       — Не знаю. Совсем не понимаю, — честное, откровенное признание.       — Ты же знаешь, что на каждое действие обязательно найдётся противодействие, ведь сам всегда вынуждаешь причинять тебе вред. Поэтому, Рюноске, не считай меня своим врагом. Не забывайся в своих глупых суждениях.       Тихое согласие, доносившееся в недрах ловушки. Спорить бесполезно, да и незачем, когда Дазай безусловно был прав. Голова, клонимая на бок, и слипающиеся глаза. Успокоившееся сопенье. Адреналиновое состояние, поддерживающее бодрствование, проходило. Сон настиг в самый неподходящий момент. Оплетающие руки жадно прижимали. Балласт, тянущий на самое дно. Опьяняющий аромат тёплого тела. Размеренное дыхание. Хрупкая статуэтка, которую хотелось упрятать от полчища чужих глаз, нечаянных движений, слов. Только Дазай мог ей любоваться.       — Рюноске… — слабое шептание в открывшуюся шею. Направленный на себя объектив камеры. Вспышка. Вспышка. Вспышка.

***

      Бесшумное клацанье по клавиатуре и гудение работающего принтера. Аромат свежесваренного кофе. В архиве, где стены сделаны из бесчисленных записей, можно не беспокоится о внешних хлопотах и невзгодах. Осаму, болтая ногами, сидел на крае неброского офисного стола. Работник в круглых очках раньше возмущался на нарушающее покой действие, но сейчас, привыкнув к подобным выходкам, лишь внимательно что-то заполнял.       — Спасибо, что облегчил работу, — Анго аккуратно вклеивал распечатанную на качественной бумаге маленькую фотографию в заранее выделенное для неё место на документе. После этого, папку с чёрными заглавными буквами отложили в сторону. Лично дело № N Акутагава Рюноске       — Ну, что ж, — устало потянувшись и громко зевнув, Дазай коснулся ногами пола, — раз от меня больше ничего не требуется, пожалуй, пойду. Собиравшегося покинуть запыленную комнату парня остановил голос:       — Подожди, у тебя упало, — Сакагучи указал на валяющуюся на полу карточку. Дазай без лишней суетности вернул её в карман накинутого сверху пальто.       — Ох, рассеянный я сегодня, — попрощавшись, парень невозмутимо удалился. Анго озадаченно поправлял очки и окинул взглядом лежащее на столе собрание документов в белой папке. Странное видение или неверно понятый контекст, но только не запечатленное на том снимке непотребство с очень похожим юношей. Показалось.